Someone you love

Из-за поднявшегося за окном ветра падающий наискосок снег напоминал белоснежные перья полярной совы. Точнее, огромной стаи полярных сов, спешащих куда-то с неимоверной скоростью, отчего то и дело теряющих своё пушистое оперенье. И хоть совы ведут одиночный образ жизни ночного хищника, в этот вечер очень легко было представить, как где-то высоко-высоко, прямо под облаками в тёмно-синей густоте проплывают друг за другом крупные белые птицы, невесомый пух которых приминается от встречного потока ветра и мягко огибает маленькую голову с сощуренными жёлтыми глазами. Их скорость достигает восьмидесяти километров в час – под раскинутыми в стороны крыльями в самом низу проносятся бесконечные ветви улиц, но птицы не замедляются, всё теряя и теряя свои перья, которые также спешно торопятся укрыть собой землю. Жаль только, что в Японии полярных сов нет. А даже если бы и были, стаями уж точно бы не летали. Куроо сползает чуть ниже по подушке, почти засыпая, но его затёкшие мышцы дают о себе знать, вызывая дискомфорт. Экран ноутбука, на котором три часа назад был запущен фильм, давно погас, а тепло лежащего под боком Кенмы совсем разморило парня. Он косится на Козуме с несдерживаемой полуулыбкой: тот заснул, полусидя с приставкой в руках и согнутыми коленями, которые время от времени всё больше заваливались набок, накрывая ноги Куроо. Светлый локон, выбившийся из низкого хвоста, от мерного дыхания слабо катался по лицу Козуме, что наверняка щекотало ему нос – он изредка морщился и сводил брови во сне, впрочем, также быстро расслабляясь обратно. Тецуро почти невесомо касается этой прядки и отводит её за ухо спящего, но, видимо, это всё же было достаточно ощутимо, потому что почти сразу к нему снизу обращаются заспанные глаза. – Прости, – Куроо шепчет излишне тихо, наклоняя набок голову. Кенма в ответ лишь медленно моргает, наподобие разбуженного кота, а после всё ещё сонным взглядом оглядывает выключенный ноутбук. – Фильм тебя очень заинтересовал, да? Кенма всё также молча улыбнулся и перевернулся на другой бок, располагаясь на плече Куроо. Приставка с мягким шумом скатилась с живота на одеяло, а её место заняла чужая рука. – Снег идёт… – Кенма только сейчас замечает опадающие перья сов, стараясь не подавать вида, что от такого простого жеста Куроо его сердце хорошо так приложилось пару раз о грудную клетку. – В Нагано обычно в это время уже сугробы. – Зато здесь застать снегопад в декабре почти чудо. Хотя куда большим чудом он считал парня, лежащего сейчас под его рукой. За прошедшие дни они проводили вместе достаточно много времени наедине, и это никогда не было скучным или надоедавшим. Даже если Кенма мог невзначай зависнуть в игре (и Куроо уже давно заметил, что это происходит реально невзначай, вроде как у каждого человека возникает желание попить воды), он также невзначай это своё действие делал интересным и для Куроо, на ходу рассказывая какие-то детали о том или ином персонаже, сюжете или даже о том, как у разработчиков возникла идея (он на самом деле знает очень много о сфере гейминга, серьёзно, он мог бы читать лекции где-нибудь в Тодае) создания конкретной локации. И Куроо на самом деле интересно его слушать, даже несмотря на то, что он долгое время ловил рвотные позывы от игр из-за своего отца. И всё же Тецуро очень чутко относился к близости между ними, потому что, как бы ему не хотелось прилипнуть к этому очаровательному коточеловеку, он делал это маленькими попеременными шажками. Потому сейчас после порции достаточно долгих и тягучих объятий он легко перекатывается назад и выуживает из-под подушки бутылку недопитого холодного чая. – И этот снегопад является прекрасным поводом устроить юкими-сакэ. – Но у нас нет сакэ. – У нас будет юкими-чай, – оставив бутылку в руках Кенмы, Куроо тянется за кровать, где у него обычно хранятся не самые полезные напитки, – или, если хочешь, юкими-кола. Кенма прыскает и даже слегка пугается того, что идиотские приколы Куроо стали казаться ему ужасно смешными. Впрочем, от колы он не отказывается, замечая, как пытливо его разглядывают. – Что? – Ты вернёшься на праздники к дяде? Кенма делает ещё пару глотков, вытирает прохладную каплю с подбородка и облокачивается о стену. – Нет, знаешь, у меня так-то огромный список знакомых, которые так и ждут моего приезда, – Куроо закатывает глаза и шепчет «язва», – но да, я поеду к дяде. Я же безмерно его люблю, как и он меня. Если Куроо по праву носил звания короля идиотских шуток, Кенма мог занять главенствующий пост в партии самоиронии. – Ух, тогда не стоит разрушать вашу идиллию и приглашать тебя к себе? – Что? – Что? – Куроо передразнивает недоумевающего Кенму, за что получает лёгкий щипок в плечо. – Ауч… – Он показательно растирает пострадавшее место, как будто это мучительно больно, но, эй – вас когда-нибудь щипал злой Кенма Козуме? А вот Куроо щипал. – Я серьёзно. У нас что-то вроде семейной традиции, и… – Парень вдруг теряет безмятежную весёлость, а в такие моменты, Кенма знает, он говорит о чём-то не на шутку его беспокоящем, – это должно быть как день благодарения в американских фильмах про большую шумную семью, где они поровну делят запечённую индейку, а после играют в какие-нибудь шарады, но у нас это выглядит как сбор трёх последних овец на пастбище, не поделивших кусок лужайки. – И ты думаешь, присутствие четвёртой овцы улучшит ситуацию? – Ты априори не можешь быть овцой, потому что ты не из рода Уэно. – У тебя тоже другая фамилия. – У меня фамилия матери, скажем, это род овец с другого пастбища… – Боже, ты только что назвал свою маму… – Нет! – Куроо наконец-то расслабленно смеётся, – я не это имел в виду, ладно? – Он садится с Кенмой плечом к плечу, берёт его руку в свою и по появившейся недавно привычке поочерёдно тыкает в маленькие мозоли от геймпада на его пальцах. – Я бы мог сказать, что ты отвлечёшь на себя их внимание, и они не будут при госте терроризировать мои мозги, создавая вид безупречной семьи, но… Я просто хочу встретить с тобой Рождество, потому что это кажется мне куда более правильным вариантом этого дня. Ещё моя мама делает неплохой рождественский торт по всем традициям. И ещё, – тут его голос становится чуть тише, – у меня появилась маленькая мечта увидеть тебя в этом клишированном красном свитере с оленями и ободком с мягкими оленьими рогами… – Кажется, это называется фетишем? – Кенма недоверчиво оглядывает расплывающееся в какой-то странной улыбке лицо рядом. – Хм, нет, это просто мои эротические фантазии о тебе. – Какой кошмар. Они смотрят друг на друга ровно секунду, пока Куроо не кидается на него с атакующей щекоткой, что достаточно подло делать почти в полночь, потому что Кенма тратит весь остаток сил на то, чтобы не визжать на весь этаж и не разбудить соседей. – Всё… Хватит, – он почти роняет слёзы, пуская в ход колени и пиная ими парня, который с титаническими усилиями подавляет желание сделать что-то с ногами Кенмы прямо сейчас, например, просто развести их в стороны. «Но» состоит в том, что он боится не только чужой реакции, но и своего собственного тела, что может напугать Кенму ещё сильнее. – Так, твой ответ – да? – Когда они оба успокоились и отдышались, спросил Куроо. Кенма поправил съехавшие рукава худи и уставился на приставку, которую по привычке крутил в руках в потоке размышлений. На самом деле, ему было пиздецки страшно, потому что это всё напоминало какое-то знакомство с родителями (и даже нельзя отрицать, что это не оно) и пугало даже больше вечеринки у Суны в ноябре. Потому что он больше не сможет занять уютный угол и спрятаться за другими людьми, ему придётся с ними говорить. И ещё одна важная деталь – ему придётся смотреть им в глаза после того, как он неоднократно целовался с их сыном. Пока только целовался, спасибо его зажатости, иначе он бы просто сгорел на месте от одного взгляда мамы Тецуро, которая угощала бы его пирогом со взбитыми сливками. – Ты подозрительно долго размышляешь, – Куроо перекатывается через его ноги, чтобы сесть лицо к лицу, – ты же не думаешь что-то вроде «как мне смотреть в глаза его родителям»… – Ещё чего, – Кенма фыркает. – Но это тревожит. И как-то… Ну… Некомфортно. – У нас достаточно вместительный дом, так что при желании можешь запереться в любой из комнат, и я ещё час потрачу, чтобы тебя найти. Кстати, – Куроо поднял вверх указательный палец, – на третьем этаже есть целая игровая. Со всеми моделями плоек. И ещё несколькими другими консолями, – он прекрасно видит, как Кенма сжимает губы, потому что этот факт ну очень сильно влияет на вопрос его комфорта где-либо, – а ещё я знаю, где у отца хранятся тестируемые версии игр. – Ты подлец, знаешь об этом?

***

В этот раз на зачётном просмотре по ручной графике Кенма уже куда спокойнее реагирует на воцарившийся вокруг него бедлам. На последней учебной неделе в семестре надо очень постараться, чтобы найти студента, от которого не несёт за километр потом, кровью и слезами. И Кенма бескрайне рад тому факту, что в последние дни его мозг занимал только Куроо геймпад, потому что он почти не волновался. Только устало задумывался о грядущем экзамене по английскому, но он будет аж в январе, поэтому можно преспокойно положить на него болт. После получасового оценивания работ преподаватели наконец приглашают их внутрь аудитории для ознакомления со своими баллами. Кенма почти не смотрит на свои оценки, краем глаза замечая семёрки и восьмёрки, что его более чем устраивает, и начинает сворачивать запачканные ватманы. И он не просто так торопится, едва не поранив себя краем бумаги. Уже привычно слышать всхлипы из одного угла, из другого – жёсткую ругань в сторону преподавателей (конечно же с допустимой громкостью), кто-то просто психует и покидает аудиторию, почти срывая дверь с петель. Но в целом на глаза попадаются лишь усталые серые лица без какого-либо энтузиазма и мотивации во взгляде. И скорее всего точно такое же лицо было у самого Кенмы. И оно стало ещё мрачнее после этого совершенно идиотского столкновения на лестнице. После каждого просмотра студенты дизайна и архитектуры относили свои работы на их уже почти домашний третий этаж, где у каждой группы было своё помещение для хранения творческого очень нужного барахла. Кенма, как верный друг, ожидал Аой и Яку у двери, топчась на месте со своими килограммовыми рисунками. Его друзей, видимо, не обошёл стороной групповой настрой как следует обосрать обговорить напоследок несправедливость оценивания. Заметив его умоляющий взгляд, Яку жестом показал, что они его догонят. И если бы Кенма мог бежать, он бы нёсся через три ступени на следующий этаж, потому что эти студенческие собрания его раздражали всё сильнее с каждым разом. И он бы ни за что не мог представить ситуацию, из-за которой его настроение сейчас упало бы ниже отметки котла в Аду, потому что ему просто было «никак», что довольно неплохо по сравнению с остальными творческими индивидами. И отрывая взгляд от нижней ступени лестницы, он сначала слышит, а потом и видит того, кто, казалось бы, должен влиять на его настроение получше серии победных матчей в кс. И так обычно и бывает. Так всегда, когда они наедине. Но сейчас Кенма – всего лишь Кенма, а Куроо кажется слишком обаятельным, шумным и светящимся, когда вместе с потоком ребят с менеджмента спускается вниз и оборачивается с самой обворожительной улыбкой к близнецам Мия. А ещё он держит Мари за руку (которая, Кенма молится на это, отвалится у неё через трое суток, а после и вторая), которая, как повезло-то, единственная замечает застопорившегося Козуме. И это всё кажется для него чересчур абсурдным, потому что он прекрасно помнит, как они с Куроо ещё пару дней назад любовались падающим снегом в темноте, лёжа в обнимку, что для него достаточно интимно, и что Куроо ему открывается и делает множество шагов навстречу. Но ему всё равно до тошноты отвратительно смотреть на Куроо среди совершенно чужих ему людей, на их сцепленные с Окадзаки руки. Он закрывает лицо свёрнутой бумагой и проносится наверх почти бегом, беспрепятственно прошмыгивая между идущими ему навстречу. Как его раздражают её глаза. Её руки. Она сама целиком и полностью. Сколько раз за прошедший год он видел Куроо с ней рядом и никогда ему ещё в жизни не было настолько не наплевать. Он ускоряет шаг даже тогда, когда уже скрылся из виду, свернув в коридор, и не замечает взгляда, брошенного в спину. В нём сейчас особенно ярко даже не кипят, а уже горят все его внутренности, а сердце и вовсе подаёт признаки полной прожарки. Он идёт слишком шумно, каждый его шаг угрожает перекрытию между этажами проломиться, но это хотя бы какой-то выход агрессии. И когда Кенма заходит в мастерскую его группы, отшвырнув работы в направлении чужого стола, он почти готов поблагодарить богов за то, что он тут один. Свет выключен, все окна спрятаны за металлическими жалюзи, а сам Кенма в свою очередь прячется под столешницей, роняя лицо на согнутые колени. Жмурится сильно-сильно и сжимает ладонями щиколотки, чтобы чувствовать что-то кроме этого. Тупой смеси агрессии, обиды, почти детской ревности и задетой гордости. Он вбирает в себя побольше местного воздуха, в котором всегда витает запах грифеля и срезанного с карандашей дерева, и последний раз в голове представляет их вдвоём, после чего выдыхает и поднимает голову. Он ненавидит реальный мир за такие разрушающие эмоции и снова сбегает, благо, его телефон всегда при нём, готовый спасти его от людей. И если сначала он находит какое-никакое утешение, с каждой сыгранной минутой его мозг крутит и крутит на повторе одно и то же. Дурацкие деструктивные мысли, но они такие въедливые и цепкие, что Кенма сдаётся и утыкается взглядом в ножку стола. Пришедшее сообщение от Куроо лучше, в целом, не делает.

«Хэй, я видел тебя на лестнице, как прошла сдача?»

– Просто волшебно, – Кенма пыхтит вслух, но сообщение так и оставляет непрочитанным. И, надо сказать, пришедшие чуть позже друзья превращают патовую ситуацию в весьма сносную. По крайней мере, Кенма всё же забывается на время, пока слушает планы Аой на близящиеся праздники и слегка едкие шутки Яку по поводу того, что все развлечения Хары вертятся вокруг огромного количества снега, которого в нужный период просто может не быть. – Не забывай о том, что в Нагано снег выпадает даже по более точному таймингу, чем Кенма проверяет обновления, – девушка придвигается к Мориске чуть ближе. Кенма тем временем демонстрирует поистине величайший скилл одновременного ведения игры и участия в разговоре (хотя он больше заинтересован в развитии отношений между этими двумя, особенно, когда Мориске так старается не палиться со своей краснеющей шеей, а Хара так слепо пропускает всё это просто мимо, и, Кенма уверен, она не делает вид – она реально не замечает). – А ещё я была в Дзигокудани всего один раз в детстве, было бы здорово оказаться там ещё раз… – Это, вроде, где горячие источники? – Яку с сомнением что-то вспоминает, но не совсем точно. – Ну да, только для обезьян, – Аой мечтательно прикусывает губу, а Кенма уже слышит ещё не заданный вопрос. – Кенма, ты же наверняка бывал там с дядей? Не хочешь ещё раз съездить? – Любоваться макаками в привычной среде обитания я и в универе могу, – он сползает по стулу чуть ниже, замечая, что почти все их одногруппники разошлись, закончив разгребать скопившийся мусор на своих рабочих столах и оставляя их до следующего года ютиться лишь в компании своих собратьев. – И не вижу ничего заманчивого в валянии в снегу с мокрыми насквозь трусами после этого, – раздражение в его голосе подпитывается далеко не первым всплывающим сообщением от не-хочу-сегодня-о-нём-думать. И когда наступает очередь Мориске делиться своими планами, которые не уходят дальше его родной префектуры Мияги, Кенма слышит лишь обрывки, потому что погрузился в игру. Именно поэтому, а не потому что он сейчас задумался о своём собственном Рождестве, которое кажется всё более желанным и одновременно пугающим до потных ладоней. И сейчас он на грани того, чтобы послать всё к чёрту и просто по-тихому свалить к дяде домой. Запереться на своём втором этаже с повидавшим жизнь икс-боксом, отвлекаясь от него только из-за жжения в красных после нескольких часов игры глазах. Он бы сутками не спускался из своей норы, если бы не расположение туалета на первом этаже (какое упущение). И не видел бы никого всё это время с огромной радостью. Ну, может, сходил бы с Аой на пару минут полепить что-то из снега. И созвонился бы с Яку для совместной игры. И всё. Больше никого он видеть не желает. И скучать не будет совершенно. Ложная ложь лживого лжеца. – …и он наверняка тоже «за». Да, Кенма? А Кенма себя чувствует обломком спутника, который еле-еле прошёл термосферу и чудом уцелел, но ему до земли еще целых три воздушных слоя. Он лишь чудом восстанавливает услышанные обрывки небольшой перепалки ребят – Яку настаивал на праздничной порции какао по окончании этого семестра, а Аой противилась лишь потому, что за ним надо идти, а пасть жертвой этой прогулки до первого этажа она не позволит никому. – Да. Я схожу, – и Кенма поднимается, нет, он возвращается обратно в космические глубины, минуя потоки воздуха. Убрав телефон в карман худи и по привычке спустив рукава, которые были чуть длиннее необходимого, он замечает целых два цепких взгляда на своей скромной персоне. – Что? – Кенма, ты, – Яку говорит на грани шипения, точно севшее радио. – Ты сам, – Аой подхватывает его интонацию, с неприкрытым шоком придвигаясь на край стула, – сам прямо… – Прямо пойдешь?! И то, как синхронно они это произносят, даёт Кенме понять, что да – он и правда взвинчен не на шутку и ему необходимо идти. Просто идти куда-то и занимать мозг беспокойствами о перемещении на людях, а не о том-чьё-имя-нельзя-произносить-даже-в-голове. – Прямо пойду, да… – Он накидывает капюшон и просит смснуть ему по поводу того, с какими вкусами купить им какао.

***

Вибрация телефона в районе живота доходит до его тела, но голова сегодня прямо-таки в лидерах по игнорированию всего вокруг. Из соседних аудиторий, попадающихся на пути, уже выносили по несколько мешков бумажного мусора, который обязательно пойдёт на переработку и прослужит будущему поколению верой и правдой в виде какого-нибудь крафта. И это замечательно. Кенма иногда забывает, сколько он один переводит бумаги за семестр, и такая забота об экологии совсем немного его успокаивает (будем честны, его не то чтобы этот вопрос сильно заботит, но это прекрасная возможность отвлечь голову). Он пропускает уборщика вперёд перед собой прямо перед концом коридора. И едва не ругается трёхэтажным на весь белый свет от испуга. – Извините! – Это настолько неловко, что впечатлительный человек мог бы разрыдаться от такого конфуза. – Давайте я помогу, – Куроо присаживается и уже начинает собирать обрывки измалёванных композиций, пока сбитый им с ног уборщик тихо причитает, – подскажите, факультет графического дизайна… – И сейчас он обращает внимание на Кенму, который всё это время успешно пялился на этого взлохмаченного чёрта, а прямо сейчас разворачивается на сто восемьдесят и идёт прямо по коридору обратно. И неважно, что Куроо его офигеть как прекрасно заметил и идёт следом за ним своими офигеть какими длиннющими ногами на расстоянии меньше пяти метров. – Ты что, бегаешь от меня? И неважно, что скрыться особо негде – с одной стороны стена, с другой – уже убранные аудитории с перекати полем в каждой. – Козуме Кенма, даже если в конце коридора переход на грёбанную платформу девять и три четверти, я всё равно тебя догоню. И он действительно это сделает, Кенма даже не сомневается. Но отступление равно неизбежному разговору, к которому он немного не готов. И он юркает в единственную кладовку с замком. А ещё он встречается с чёртовой пронырливой и гибкой дылдой. И Куроо вообще без каких-либо препятствий оказывается внутри и облокачивается спиной о закрытую им же дверь, складывая руки на груди. – Так и что за забег ты устроил? Кенма сам не знает по какой именно причине, но он злится. И хочет ударить его, а ещё лучше просто обнять и уткнуться лбом в ключицы, немного поныть о том, как Мари его задевает. Хоть это кажется абсолютно ничтожной вещью, даже ребяческой, он уверен, что Куроо его как минимум выслушает, как максимум – попытается понять. Но он лишь отворачивается, потому что до сих пор до конца не научился делать такую вещь, как разговор о чувствах. В маленьком помещении на удивление не кромешная темнота – почти под потолком располагается небольших размеров витражное квадратное окно, свет из которого подсвечивает подлетевшие в воздух из-за внезапно ворвавшихся посетителей пылинки. Если бы не старые, побитые жизнью и трудами юных художников мольберты и подрамники, которые кособоко стояли тут и там, здесь было бы даже просторно. Но отойдя на пару шагов от Куроо, Кенма уже утыкается почти самым носом в треногу, у которой осталось только две ноги. Он занимает себя тем, что читает иероглифы чужих имён, что каждый студент хоть раз оставлял на одном из имуществ университета. Большинство делают это карандашом, кто-то использует изограф или обычную ручку, но настоящие творцы искусства оставляют свой след в истории именно канцелярским ножом. – Я сделал что-то не так? – По голосу из-за спины Кенма понимает, что Тецуро не приблизился к нему на шаг. И даже в такой ситуации это очень трогает. – Или просмотр неудачно прошёл? – Нет, – Кенма выдыхает и опускает голову. Меньше всего он хотел быть с Куроо говнюком, не умеющим транслировать свои эмоции, и лучше всего у него пока что получается именно это. – Нет, всё прошло хорошо. Он слегка оборачивается на подошедшего Куроо, который заглядывает ему в глаза. И теперь Кенма хочет ударить только себя, а лучше ещё и несколько раз, потому что Куроо выглядит так, будто… Чертовски не уверен в себе. И ему это совсем не идёт. Ему на самом деле идёт смеяться с близнецами Мия в коридорах, прогуливать пары в каких-нибудь модных забегаловках с Суной, а по вечерам озорно смотреть на Кенму с одного из своих байков. – Кенма, я не хочу давить, но, – он каким-то чудом отыскивает табурет и садится, не разрывая зрительный контакт. Деревянные ножки опасно поскрипывают. – За всё это время, что мы были друг с другом, ты ни разу не сказал, нравлюсь ли я тебе. И если ты просто боишься, то не стоит. И улыбается. Больно улыбается, так, что у Кенмы даже рот открывается поневоле. Потому что он осознаёт, что да. Не говорил. И ему вдруг становится от себя так противно и тошно, потому что всё это время он, хоть и бессознательно, оставлял Куроо в почти таком же состоянии, которое сам испытал час назад – когда твоё место рядом с близким человеком находится под сомнением. Кажется, его рот открывается непроизвольно всё больше, потому что Куроо бегает по нему глазами и уже хочет сказать что-то ещё. – Н… –Окей, Куроо реально смелый человек, потому что говорить что-то такое реально сложно, даже учитывая тот факт, что они уже вместе, – Нравишься. Конечно ты мне нравишься, идиот! – Последнее слово явно было лишним, но Кенма и подумать не мог, что у Куроо в голове засела подобная мысль, – и сильно, – он шумно втягивает воздух, сжимает кулаки, и даже его пальцы на ногах подворачиваются в зимних кроссовках, – сильно нравишься, ясно?! И не думай больше, что не нравишься! Реакция Куроо заставляет себя ждать, потому что это такое двоякое чувство – как будто вас поймали с поличным на чём-то запретном и угрожают десятью годами заключения, но при этом признаются в чувствах, и, что ж. Куроо не может представить Кенму, делающего это как-то иначе, как делают это многие другие люди, пуская мимолётные улыбки и касаясь пальцами. И это совершенно не плохо, потому что именно то, что отличает Кенму от целой толпы таких же двадцатилетних парней ростом метр семьдесят так привлекает Тецуро. – Больше не буду, – он наконец выдыхает и подаётся вперёд, опираясь локтями о свои колени, – но… Прямо настолько сильно? – Его правая бровь так знакомо взлетает наверх, и Кенме хочется тыкнуть в неё пальцем и проверить, есть ли у неё свой собственный пульс, потому что она точно живёт отдельной жизнью. – Да. Настолько, – Кенма роняет взгляд себе под ноги и жуёт губу, – настолько, что я, кажется, хочу попросить тебя больше не ходить с этой… С Окадзаки за руку как парочка. – Я и не… Ох, – Куроо наконец срастил, – на лестнице я так делал, да? Это просто привычка. – Хреновая привычка. – Ты правда ревнуешь меня к Мари? – Пф-ф, ни за что. – Но так и есть. – Хорошо, ладно, да! Да, я ревную тебя к твоей… Подруге? С которой вы больше года изображали пару? С которой у вас есть даже милые совместные фотки в инстаграмме? – Я даже не знал, что ты там есть… – Это вообще не важно сейчас! – Кенма сдаётся и закрывает лицо руками, потому что он не понимает, что делать с этим мешком неиссякаемых мятых чувств внутри него, и он ощущает идиотскую уязвимость из-за своих же слов. – Я просто… Не хочу… – Кенма, – Куроо берёт его за запястье, совсем как какой-то нежный опадающий цветок, и отводит его руку в сторону. И от такого мягкого касания, его касания, у Кенмы по губам пробегает дрожь, – милый, – и то, как бережно он проводит пальцем по его запястью, успокаивая бьющуюся под тонкой кожей венку, замедляет у Кенмы порыв истерики, – прости, я даже не думал, что это как-то тебя трогает… Я был уверен, что тебе наплевать на мои отношения с окружающими. И, Боже, сердце Козуме еле выдерживает подъём на третий этаж. А тут губы Тецуро касаются его запястья прямо в точке пульса. И оставляют за собой влажный след, когда он сдвигает их чуть выше, вызывая у Кенмы новую волну дрожи, но уже другого характера. – Куроо, – отлично, его голос подскочил как у какой-то маленькой девчонки, – просто можешь больше не делать вид, что ты с… – зачем, зачем он так внимательно смотрит на него снизу, будто только что не пытался покрыть всю его руку своими губами, – с ней встречаешься. – Если хочешь, я могу сегодня ночью нарисовать граффити на стене университета, например… – Нет!!! Ни за что! – Ты даже не хочешь послушать, как бы я объявил о том, что меня впустил в своё сердце самый очаровательный геймер двадцать первого века? – Ты не можешь знать, что я самый очаровательный. – Да? – И почему Кенме с каждой секундной всё тяжелее стоять, типа… Типа его бёдра начинают напрягаться. – Но я в жизни не поверю, что может быть что-то очаровательней того, как ты сдерживаешь себя сейчас. – Замолчи. Кенма уже не старается контролировать свой рот, который выдает слишком странный выдох, и его рука слишком нагрелась от поцелуев Куроо. И его ноги, мать вашу, становятся ватными. И стоит Куроо его слегка потянуть, совсем немного приглашая, как он практически падает с высоты термосферы на него. На его бёдра, точнее. И хватается за плечи, впивает в них свои пальцы достаточно сильно, чтобы Куроо не почувствовал его напряжения во всём остальном теле. Но, естественно, он чувствует. И возможно Кенма не так уж и против, потому что то, каким взглядом его сейчас изучает Куроо, достаточно горячо. Кенма сам ныряет к нему, прижимаясь сначала губами, слегка переборщив и столкнувшись с чужим носом. Но стоит поменять угол, и становится куда более удобно пробовать его вкус, смешанный с собственной слюной. Куроо чуть отстраняется, снова заглядывает в глаза, и это так мучительно – когда на вас смотрят со смесью заботы, похоти, ласки и желания, и вы думаете, что такого в жизни сделали, чтобы получить это. – Всё хорошо? – Голос Куроо слегка прохрипел, Кенма лишь уверенно закивал, и тогда его глаза так сильно закатились от следующего поцелуя, что пришлось ухватиться за чужие плечи сильнее, чтобы не свалиться. Он придвинулся по чужим бёдрам ближе по той же причине (а не потому, что ему до жути захотелось прижаться ещё сильнее), табурет опасно скрипнул, но Кенма слышал только своё сердце в ушах. От соприкосновения собственной груди с чужой даже через одежду его кинуло в жар, и он начал ещё чётче ощущать руки на своей спине. Под худи. Кенма выдыхает в чужой рот и разрывает поцелуй, роняя голову на плечо Куроо, который поднимает лицо к потолку и тоже тяжело дышит. Козуме пускает левую руку выше, его движение получается рваным, но когда пальцы погружаются в жёсткие вороные волосы, он не останавливает себя и пока слабо хватает парня за корни волос. Просто хочется что-то сделать с руками, сделать с Куроо, с его дрожью. Как сильно он дрожит, Кенма осознал только сейчас. Он подтягивается выше, по инерции касается губами чужой скулы. Ловит выдох Куроо, его потемневший взгляд и ему становится так непонятно горячо и с тем же страшно, что он останавливает себя и просто прижимается щекой ко лбу Тецуро. – Прости, я не хотел тебя так… Возбуждать. – Тебе не надо стараться для этого слишком сильно. Услышав чужую усмешку, Кенма всё же расслабляется и садится обратно. И замирает, потому что да. Впервые ощущать чей-то стояк достаточно необычно. – Ой. – Давай ты просто встанешь и… И Кенма уже начинает подниматься, возможно, его ошибка заключалась в том, что он сделал это чересчур резко. Потому как следующее, что он слышит вслед за незавершённой фразой Тецуро, звук надломившейся деревянной ножки табурета, который всё это время, видимо, терпел два тела на себе из последних сил. Он едва успевает закрыть лоб руками от пролетевшего в каких-то жалких паре сантиметров от головы угла мольберта, как начинает чувствовать саднящую боль в локте. Тут не то что падать – стоять было негде, а они полетели в противоположную от двери сторону прямо в художественные залежи хлама. – Ох ты ж, – Куроо досталось куда больше – он упал затылком, так ещё и принял на себя вес чужого тела. – И почему я вечно травмируюсь с тобой?.. – Что значит вечно? – Кенма привстаёт на вытянутых руках, заглядывая ему в лицо. – А как мы осенью упали, открывая окно? – Это был несчастный случай. Говорил он старательно, со всей серьёзностью, но всё равно пропустил момент, когда наружу вырвался смех. И это было не столько из-за забавного травматичного в прямом смысле воспоминания, сколько из-за облегчения, близости и всех странных новых чувств, которые его отпустили также резко, как и нагрянули.

***

Приглушённый свет в зале мягко перебивался разными оттенками красных, зеленых и жёлтых цветов, которые испускали маленькие прожектора под потолком. Формальная часть студенческого праздника подошла к концу, и со сцены убирали немногочисленный реквизит оставшиеся выступавшие. Народ в зале начал смешиваться и перемещаться: кто-то отстрелялся, получив долгожданный приз за студенческий конкурс на самую нетривиальную ёлку, и спешил ретироваться восвояси, кто-то был пойман и вынужден теперь слушать натянутые благодарности за поздравления преподавательского состава, а кто-то только прибывал специально на неофициальную часть празднования Рождества среди студентов. А кто-то, как Кенма, скучал. Вернее, он мог бы скучать, если бы ему предоставили такую возможность. Но сейчас он был занят тем, что откреплял от платья Аой проволоку с декоративными пёрышками, которые время от времени кололи ему пальцы. Он был слишком сосредоточен, и это неплохо отвлекало от поднявшейся вокруг праздничной суеты, которую из-за кулис, где они сейчас находились, видно не было. Справившись с первым рядом самодельного аксессуара, Кенма, уже наловчившись, второй снимал куда быстрее и аккуратнее. – Точно не хочешь остаться с нами ненадолго? – Девушка краем глаза посмотрела на сидящего позади неё Козуме. Её волосы были убраны в высокий пучок, который обвивали несколько тонких косичек, что во время выступления немного растрепались. – Я пришёл только ради того, чтобы послушать тебя, – Кенма наткнулся пальцем на спрятанную в складках юбки булавку и угрожающе цокнул. – Даже неудобно, что ты на такие жертвы пошёл ради меня. Когда Кенма закончил и отложил на журнальный столик все украшения, Аой повернулась к нему, что позволило лучше рассмотреть её макияж, которым Кенма поневоле восхитился: белые пучковые ресницы находили своё продолжение в таких же белых стрелках, что у тонких бровей завивались и плавно растушёвывались к вискам. Красная окантовка глаз перекликалась с узорами под нижним веком и красной помадой. – Это было лучшее исполнение «All I want for Christmas is you», которое я слышал, так что это вполне уместная компенсация. Девушка рассмеялась и повернулась к подбежавшему с её рюкзаком Яку, которому она улыбнулась также тепло, как и Кенме несколько минут назад. Но от Козуме не укрылось, что её явно расстроило выступление в одиночку, потому что её напарница с их факультета неожиданно отказалась от совместного исполнения, что общительную и уязвимую Хару немного подбило. Кенма стоял в метре от друзей, держа в руках розовое перо, и в который раз осознавал, как сложно с ним дружить. Личным встречам он почти всегда предпочитал переписку, потому что выход на улицу порой вызывал у него приступ тревоги. Он был скуп на выражение своей дружеской привязанности, а она несомненно была, и временами боялся, что останется один. И всё же эти два человека без видимых общих интересов с Кенмой что-то в нём нашли и уходить точно не собирались. И он был безмерно благодарен им за это. – Кенма? – Яку возник перед ним, пока Аой ушла переодеться. – А? – У тебя телефон звонит. И правда. Кенма отпустил перо из своих пальцев, дав ему опуститься на пол, и достал звонящий мобильник из переднего кармана брюк. – Я же просил не звонить, – отойдя от Мориске, тихо прошептал в трубку парень. – Прости, – Куроо, видимо, куда-то заходил с улицы – было слышно резко затихший вой ветра и хлопнувшую дверь, – ты на сообщения не отвечал. – Что-то случилось? – Да так, ничего серьёзного, но я задержусь. – Ох, ну, – Кенма глянул из-за края тёмных штор в зал. Они договорились сегодняшним вечером покататься по горной трассе на востоке от Сендая, и это была, пожалуй, главная причина, почему Кенма не хотел задерживаться этим вечером здесь, – я побуду на вечеринке. – Мне стоит беспокоиться? – Не думаю, – Кенма оглянулся на вышедшую из гримёрной Аой и отошёл чуть дальше, – вряд ли на этой вечеринке какой-нибудь странный шумный парень, вынырнувший из бассейна, полезет ко мне целоваться. – Какой ты злопамятный и жестокий человек, Козуме, – Кенма позволяет себе ехидную улыбку. – Тогда через час увидимся. Целую. – Чт… – Кенма вжал голову в плечи, переходя на ещё более тихий шёпот и борясь с чувством неловкости, – и я ц… Целую. – Что-то? – Он явно издевался над ним, даже не пытаясь скрыть самодовольство в своём голосе. – Говорю, поцелуй мой зад, идиот. – Я с превеликой радос… – Пока! Кенма старается не замечать, с каким удивлением и явным желанием провести расспрос смотрят на него друзья, потому что он только что говорил по телефону больше минуты и даже не с кем-то из них. Следующие сорок минут проходят, в целом, как и ожидалось – первые ряды стульев охранники вынесли и расчистили студентам место для танцев. Рядом со сценой установили столики с напитками и закусками. Кенма вполне себе комфортно притаился на среднем ряду зрительных мест, попивая что-то газированное и сладкое и изредка поглядывая на импровизированный танцпол. Яку и Аой сначала старались не выпускать его из виду и сидели рядом, но потом ему пришлось их прогнать почти силой, потому что он чувствовал от Хару эти мучения экстраверта, желающего сорваться с места, а Яку отправил с ней за компанию. Изредка парень возвращался к Козуме с какой-нибудь новой закуской, переводя дыхание и следя за игровым процессом друга. И ранее упоминалось, что у Кенмы достаточно неплохо развит навык бокового зрения, что позволяет ему следить за окружением. И раз за разом он замечает эту странность. Точнее, этого странного типа, который менял своё местонахождение, будто такая длинная шпала может стать менее заметной от передвижения с одного ряда сидений на другой. И, казалось бы, что тут такого – Кенма далеко не один устроился на сидячих местах, было полно других студентов, что присаживались отдохнуть или вообще скучали и по непонятным причинам оставались тут. Но он… Он явно смотрел на Кенму. Сначала Козуме прятал глаза в приставке, но это начинало раздражать всё сильнее, потому что постоянно чувствовать на себе чей-то тяжёлый взгляд очень напряжно. И в очередной раз, когда Мориске покинул его после небольшого перерыва, Кенма решился и кинул ответный взгляд. Ну, то есть, смотрел на незнакомца настолько пристально и угрожающе, что у него начали высыхать глаза. И тогда этот номер ему улыбнулся и помахал. – Иди к чёрту, – Кенма шепнул себе под нос и кинул приставку в рюкзак, смотря на время. Прошло чуть больше получаса, но он лучше прогуляется до остановки в одиночку, чем пробудет под этим хирургическим взглядом хотя бы ещё секунду. Попрощавшись с ребятами, он забрал парку из гардероба, который был непривычно для вечера полон – Рождество наступит лишь завтрашней ночью, однако мягкое предвкушение витало в воздухе Японии уже целую неделю. Кенма выходит на улицу, надевает наушники – даже на улице рядом с учебным кампусом всё ещё можно заметить маленькие столпотворения людей. Кто-то, кажется, даже не постеснялся принести на территорию университета горячий глинтвейн – Кенма уловил пряный кислый аромат, проходя мимо очередной кучки молодых взрослых. Он покидает кампус через резные ворота, украшенные в канун праздника венками. И пусть он впускает в себя этот окружающий уют и царящую повсюду сумрачно-праздничную атмосферу, он точно не чувствует всё это так же, как большинство населения. Рождество в Японии не связано с верой, но обожаемо всеми влюблёнными парами – это праздник любви, семьи и самых близких людей. И только в этом году Кенма испытывает какой-никакой трепет, потому что за последние несколько месяцев в его жизни кое-что изменилось, и он будто стал чуть ближе к нормальным людям. Будто уже не так отдаляется от всего реального. Совершив очередной поворот, он улавливает что-то. Какое-то движение, что неприятно отдается внутри идиотским чувством страха, но, на самом деле, ему сейчас куда спокойнее, учитывая общую освещённость улиц рядом со студгородком. Он всё равно оборачивается, сканируя прохожих, качающиеся японские фонарики бомбори над уличной лавкой с разливом сакэ и расчищенную от транспорта дорогу. Не заметив ничего особенного, отправляет Куроо сообщение о том, что будет ждать его на остановке. И когда он отрывает взгляд от телефона, рука от неожиданности дёргается (Кенма не понимает, как сам остался стоять на месте) и мобильник падает под ноги ему. Тому самому маниакальному типу, что следил за ним в зале. – Извини! Кенма почти не моргает, он внимательно наблюдает за этим невероятно длиннющим парнем, который опустился и поднял его телефон. Протянул ему, давя улыбку. Кенма ни слова не говорит, косясь на свой мобильник, экран которого засветился от входящего сообщения от Куроо. Потом вновь оглядывает этого чувака, отмечая, что он даже выше Тецуро (что для Кенмы ощущается как реально что-то невероятное, потому что его собственный рост был средним среди мужчин в Японии), а еще замечает эту странную шапку-ушанку. Максимально отталкивающий тип. – Ты же Козума? Кенма кривится от такого коверкания своей фамилии. А потом понимает, что грёбанный незнакомец, которого он раньше не видел в коридорах университета, знает его фамилию. А ещё они стоят в сраном закоулке с одной умирающей гирляндой в окне чьей-то квартиры. И если бы этот парень был не такой огромный и не сделал бы сейчас неожиданное движение к Кенме, может, он отреагировал бы спокойнее. Но он выхватывает свой мобильник, а после вспоминает что-то из самозащиты, и на ум приходит простой удар между ног. И здесь он не стал сдерживать энергию, услышав сдавленный звук боли, а после сразу сорвался с места, убегая оттуда со скоростью, равной байку Куроо. Он сразу же ему звонит, потому что быть загнанным каким-то психопатом ему не особо улыбалось. – То есть мне нельзя тебе звонить, а ты… – Скажи, что ты близко. Наверное, он не должен был звучать так хреново, но его голос был явно не в норме. Как и сам Кенма. Он начинал задыхаться от бега и накрывающей паники. – Что случилось? – Он слышит, как мотор байка глушится, а ещё как резко меняется тон Куроо. – Меня преследовал какой-то парень. – Где ты? – Я не знаю, я просто бегу, – Кенма останавливается посреди улицы, его горло саднит из-за морозного воздуха, но он узнаёт местность, – где-то рядом со спорт-ядром… Куроо? – Я недалеко, хорошо? Просто… Просто говори со мной. Кенма оглянулся, слыша чьи-то шаги. Или ему так казалось, во всяком случае он находился на задворках спортивных площадок, которые на зиму были закрыты, и тут было немного более страшно, чем в центре. – Кенма? Голос раздаётся через глухой вакуум, но Кенма что-то отвечает, не совсем осознавая, что именно. У него было несколько панических атак во время экзаменов и в метро, но они вроде как давно закончились, поэтому эта ощущалась особенно мерзко. Он прислоняется спиной к железной сетке, что немного прогибается под весом его тела, когда он скатывается по ней вниз. И сколько проходит времени, прежде чем его сцепленные запястья над головой перехватывают и разводят в стороны, он не сможет сказать точно. – Хэй, милый, – Куроо сидит перед ним на корточках, заглядывая в лицо, которое, вот чёрт, было влажным. – Что произошло? – Его голос такой успокаивающий, касания тёплые, и только от него Кенма принимает их в свою сторону. Он не хочет ничего отвечать, лишь придвигается и вжимается в чужую пуховую куртку, ловя где-то у шеи знакомый запах. Его тряска не унимается ещё долго, ему становится ощутимо холодно после приступа, но ему уже не страшно, и это то, что греет его сейчас, помимо Тецуро, который всерьёз обеспокоен случившимся. И ещё долго будет обеспокоен.