Someone you love

Тёплый сон отступает медленно, оставляя после себя приятно растекаться по всему телу сладкую негу. Кенма потягивается, перевернувшись на спину, и утыкается сжатыми кулаками в изголовье кровати. Матрас немного поскрипывает, когда он возвращается в прежнее положение — на левый бок, подогнув одну ногу под себя. В комнате уютно, на улице сегодня солнце не скупается на свой свет, ненавязчиво проникающий через полупрозрачные шторы. Ещё пара минут без единого движения почти убаюкивают Козуме, зазывая вернуться обратно в мир сновидений, но тут он вспоминает. — Тецуро? — Никто ему не ответил — в комнате он, как оказалось, был один. Вторая сторона кровати была холодной, но плед, что так и остался лежать сложенным вдвое, теперь пах Куроо. Особенно хорошо это чувствовалось, если упасть в него прямо лицом, чем Кенма непосредственно и занимался – обнимался со своим тёмно-синим плюшевым пледом, уже заметно состарившимся. Теперь в нём слышался запах мяты (Кенма пока не понял точно, была ли это пена для бритья или мятный шампунь) и одежды Куроо, и он на мгновение перенёсся в свою комнату в общежитии, в которой было так много их рутинных мгновений. Даже странно как-то представлять, что через несколько лет в той комнате не останется даже их запаха. Едва снова не забывшись сном, Кенма хватает одну из резинок с тумбочки и делает не самый аккуратный в его жизни хвост, подходя к зеркалу. Сегодня он прямо-таки счастлив (просто потому что спалось хорошо, ага), но хочется что-то изменить. Добавить. У него не часто возникает желание касаемо изменения своей внешности, но, когда оно его посещает, Кенма знает, что надолго засядет в его голове надоедливым жужжанием. Он подумает над этим позже, а пока снимает с зеркала зелёный стикер, на котором нарисована кривая рожица с улыбкой, а знакомым почерком выведено: «Доброе утро, ангелок». Ангелок. Кенма сдерживает первый порыв скомкать этот смущающий кошмар и лепит стикер к остальным собратьям над столом. Рука просто не поднимется выбросить, а там будто бы и не слишком заметно. Некоторое время он бездумно пялится на оставленное послание, пока до его слуха не начинают доносится неразборчивые голоса снизу. Он как-то на автомате начинает разгонять мысли в духе того, что Куроо и его дядя могли повздорить, хотя никаких особых причин и не было. Только вчерашнее импульсивное заявление Кенмы, но он был полностью уверен, что Хидео остался равнодушным. Уже на лестнице он понимает, что волноваться не о чем – эти двое действительно коммуницируют без его участия, но выглядят довольно дружелюбно. Даже слишком. Не доходя трёх ступеней до первого этажа, Кенма останавливается, оставаясь незамеченным, и с большим подозрением наблюдает за тем, как Хидео, сидящий за столом с чашкой чая или кофе, над которой то и дело вздымался пар, активно жестикулировал, вторя своим словам. — В тот день я так и не смог попасть на их игру, опоздав на поезд, но приехав следом, я услышал крики болельщиков почти с вокзала… Я не шучу! — До Кенмы доносится хорошо знакомый смех Куроо, которого с его места наблюдения видно не было. — Честно говоря, я уже не скажу результат того матча, но на всю жизнь запомнил эту атмосферу. Фанаты «Тигров» до сих пор внушают мне страх. — Знал я парочку Кансайских «Тигров», и они действительно люто ненавидят болельщиков Ёмиури, так что, возможно, то опоздание сохранило вам жизнь. Меньше всего Кенма ожидал услышать ответный смех Хидео, но именно его он сейчас и слышит. Всё же спустившись окончательно, он неспешно двинулся на кухню, наблюдая теперь и за Куроо, который стоял возле плиты и, судя по всему, что-то готовил. Кенма даже задумался, не будет ли он третьим лишним в странной сложившейся органике этих двоих. — Это ещё что, но я так и не исполнил свою мечту побывать на арене Tokyo Dome… Кенма был совсем мелким, ещё и болел часто, не мог оставить одного. А сейчас как-то уже перегорел. — Отец возил меня туда однажды, когда мне было пять или шесть. Я не особо помню сам стадион, кажется, это был мой первый матч… — Завидую всем сердцем. — …я тогда разревелся от шума и собравшейся толпы, а отчётливо мне запомнилось лишь злое лицо отца, которому я так и не дал спокойно посмотреть игру, — Куроо усмехнулся и убрал огонь с конфорки, облокотившись руками о столешницу, — тогда мне было до жути обидно, а сейчас представляю, как было обидно отцу от того, что он решил меня взять. — Зато спустя время он наверняка гордится тобой. — Да уж, не то слово, — он оборачивается и наконец замечает немого наблюдателя. И для Кенмы вроде бы всё было так обычно, так по привычному скучно и серо: проходная кухня в старом доме его дяди, совсем уже никуда не годные потрёпанные жалюзи на окне, которые с левой стороны не поднимались до конца; холодная плитка пола, что даже через носки холодила стопы, потому что кое-кто опять не закрыл окно на ночь; обеденный стол из светлого дерева, на котором обязательно найдётся место хлебным крошкам и парочке капель от пива или высохшего соуса; пластиковая отделка стены над столешницами и плитой, которая давно требовала обновления, потому что пожелтела так, что отмыть почти невозможно – в бесконечных попытках быстрее сотрёшь кожу с ладоней. И посреди всего этого родного, но не сказать, что любимого Кенмой тихого хаоса стоит он. Держит в руках деревянную лопатку, взявшуюся не пойми откуда в этой холостяцкой задрипанной кухне, и улыбается ему, будто Кенма и в самом деле какой-то ангел, хотя это прозвище наверняка было придумано Куроо в саркастической форме. Если бы ангелы и могли иметь человеческое воплощение, оно бы более походило на самого Куроо сейчас, а вовсе не на Козуме, как ему думалось. — Кенма, — Козуме молча игнорирует факт, что Куроо был в одной из его домашних футболок, — почему ты не говорил, что твой дядя фанат бейсбола? — Да я как-то не был в курсе, — он взгляда не отводит от парня в этот момент, что был на грани реальности и комичности, когда тот делал такое нормальное, казалось бы, действие, как приготовление тамагояки на завтрак, но Кенма находил в этом что-то далёкое и почти несбыточное. Будто не в его жизни могло происходить что-то настолько домашнее, как это делают в большинстве семей. — И не знал, что тебе это интересно. — Я играл за школьную команду целый год в старшей школе. Между прочим, мы даже на национальный турнир ездили. — Разве ты был не в волейбольном клубе? — Там я был последующие два года, — Куроо вдруг перехватывает лопатку обеими руками наподобие того, как держат биту на позиции отбивающего, а затем делает шуточный замах, — после оглушительного хоум-рана на национальных я решил, что уходить надо на пике. — Да? — Кенма усмехнулся, наблюдая с ехидной улыбкой. — Зная тебя, могу предположить, что тебе не понравилось чувствовать себя лузером после того, как вернулся с национальных ни с чем. — Кенма, а ты, однако, жесток, — Хидео вдруг напомнил о себе, с глухим стуком оставив чашку на стол. — Ох, и не говорите! — Тецуро продолжил свою театральщину, приложив ладонь к груди. — Кенма похуже нашей кошки бывает, а она однажды прошлась когтями по моему лицу лишь потому, что я как-то не так погладил её… — Не наговаривай на Дейзи, она очень ласковая. — Она просто почуяла своего, вот и подпустила так близко… Кенма, — Куроо выскакивает за ним в коридор и ловит за локоть, когда тот пытается скрыться в ванной, закатив глаза. — Злые кошки обычно выцарапывают глаза, когда их трогают без разрешения, — Кенма лишь показушно вредничает, но умыться ему и правда хотелось. Когда же Куроо быстро склоняется и целует его в висок, слегка обжигая своими губами прохладную кожу, Козуме стопорится. — А за такое что злые кошки обычно делают? — Лицо Тецуро всё ещё находится непосредственно перед ним. — Не знаю, — Кенма потирает место поцелуя, стараясь скрыть небольшое смущение, — наверное, становятся добрыми, — он бросает скомканный взгляд на кухню – Хидео отсюда не мог их видеть, но такие нежные поползновения сразу после подъёма точно ещё не стали для Кенмы чем-то обыденным. И только сейчас, когда Тецуро всё ещё склоняется к нему в ожидании ответной ласки, он обращает внимание на его волосы. Точнее будет сказать, на какое-то лишь подобие его привычной укладки. И если раньше Кенма считал прическу Куроо немного взъерошенной, сейчас он видит это и даже не пытается сдержать своего удивления. Вместо ожидаемого поцелуя Куроо ощущает, как его нещадно треплют по голове, подключая потом вторую руку в попытках сделать хоть что-то с этим взрывом из жёстких чёрных волос. — Я иногда думал, что ты не успеваешь причесаться, — Кенма в последний раз проводит четвернёй по чужой чёлке, которая через секунду встаёт колом, — ну и прикол. Взлохмаченного парня оставляют полностью обескураженным, а Кенма спросонья даже не замечает всей гаммы эмоций на чужом лице, лишь усмехается своим мыслям о том, что не такой уж Куроо Тецуро и безупречный. В маленькой ванной комнате на глаза сразу попадаются чужая зубная щётка и бритва, отчего Кенма немного подвисает – вот так просто, слегка навязчиво, конечно, но в его личном пространстве поселился незваный гость, что в одну ночь просто залез в его окно, а потом и в сердце. Парень кривится от подобных мыслей, он всё ещё старается оттянуть момент, когда превратится во что-то слишком мягкое и податливое. Он разглаживает влажную после умывания кожу лица пальцами, силясь вспомнить времена, когда у него не было геймерских синяков под глазами. В задумчивости чистит зубы и поглядывает в зеркало на осветлитель для волос, что притаился на полке за его спиной, но даже не он привлекает взгляд ореховых глаз. Закончив утреннюю рутину, Кенма расчищает небольшой завал на этой самой полке в активном поиске средства для укладки волос. — Тецуро, зайди в ванную! — Он кричит в сторону кухни, а сам удирает в свою комнату. — Да где же, — невнятно бурчит себе под нос, роясь в коробках сначала под столом, а затем в шкафу. Его вдруг так поддых ударило вдохновение, что он в суматохе едва не навернулся на обратном пути с лестницы. Перехватив на кухне тамагояки, который оказывается слишком добротным, чтобы так спешно жевать его прямо стоя, Кенма слышит, как хлопает входная дверь. С занятыми руками и набитым ртом он выглядывает через кухонное окно на подъездную дорожку – видно отсюда не особо, но ему удаётся разглядеть Хидео, что вдруг решил покинуть своё обиталище, хотя ранее Кенма за ним любви к прогулкам не замечал. Неужели он ушёл, чтобы оставить их наедине? Кенма давится от этой мысли. — Неужто ты созрел для секса в ванной? — Куроо вальяжно расселся на бортике, однако сразу получил за свою шутку полотенцем по макушке, чувствуя себя уже не так уверенно, заметив Кенму с каким-то хитровыебанным феном в руках и двумя тонкими расчёсками в зубах. — Как созрею, ты узнаешь первым, — парень кинул принесённые вещи на сдвинутые колени Куроо, после чего притащил стул с кухни и деловито указал на него пальцем, — садись. — Что, я настолько плохо выгляжу? — Куроо с настороженностью занял отведённое ему место, поглядывая в зеркало на Кенму, который мокрыми руками принялся перебирать его волосы. — Тш, — он лишь призывает его немного помолчать. После приподнимает его голову за подбородок на себя и наклоняется, наконец-то касаясь чужих губ своими. Было что-то такое в этом положении, когда Куроо находится в его власти – а так и есть – когда Кенма нажимает большими пальцами на его скулы, призывая раскрыть рот шире. Он не может не чувствовать однобокую улыбку под своими губами, и это его злит, нет, раззадоривает, и хочется кусать-кусать-кусать этого самодовольного чёрта так, что потом губы онемеют. Он уводит свою левую руку Куроо на затылок, цепляя влажные волосы, и отстраняется, плавно возвращая его голову в нормальное положение и смотря теперь на него в зеркале. Ох, он допустил тотальную ошибку, раздразнив его так, потому что Тецуро теперь занят только тем, что пожирает его взглядом: сначала чуть налившиеся кровью губы, а потом глаза то и дело бегают по чужим рукам в отражении, что теперь втирали в волосы пенку. Методичные движения Кенмы завораживали, он приятно оттягивал более длинные пряди, в зубах вновь появилась расчёска, которая на пару секунд погружалась в тёмную смоль, перекладывая пряди с одной стороны на другую, будто Кенма ещё не решил, что он хочет сделать. На самом деле, ему просто было приятно вот так копошиться у Куроо в голове (во всевозможных смыслах), отвлекаясь на изучающий взгляд в отражении напротив. — Откуда такие навыки? — Куроо не может не заметить, что Кенма явно не в первый раз проделывает такой трюк с укладкой, и уже может наблюдать результат, когда парень подключает ещё и фен с холодным обдувом, отчего по шее и плечам бегут мурашки. — Я как-то увлекался косплеем. Укладывал парики, — Кенма касанием пальца поворачивает голову Куроо под нужным ему углом, — не вертись. — Почему я раньше не слышал об этом? — Потому что вышла новая плойка, и я всё продал, чтобы её купить, — он вступает в борьбу с неподдающейся ему чёлкой, добавляя ещё пенки, — да и надоело. Мне нравился процесс сборки, я даже Аой привлёк к парному косплею, но вертеться перед камерой не для меня. Привлекать внимание не для меня. — Но моё привлёк, — Куроо получает мягкий щелбан в щёку и растягивает губы в улыбке, не в силах оторваться от такого увлечённого Козуме. И как же было приятно, что он был увлечён именно им. — Ты просто странный, — Кенма обходит его спереди, уже сухими пальцами формируя аккуратный объём по бокам, — кто вообще бросает занятия в спортивном клубе после того, как на первом году старшей школы попал на национальные? — По правде говоря, бейсбольный клуб был прихотью моего отца, — Куроо только вздыхает, ловя сосредоточенный взгляд, — он раньше был повёрнут на этом спорте, поэтому… Мы договорились на один год: если мне не понравится, я уйду в другой спорт. — Не понравилось, значит? — Да нет, было прикольно. Это ощущение, когда ждёшь бросок пинчера, а по итогу всё равно не успеваешь сообразить, и твоё тело срабатывает на опережение. А потом бежишь по базам с умирающим от волнения дыханием… Сам факт того, что это был не мой собственный выбор, заставил меня уйти. — А мог бы стать известным бейсболистом и раскидываться потными футболками в фанаток после матчей. — Все мои потные футболки я бы оставлял для тебя, — он получает отрезвляющий щипок за ухо, после чего встаёт и осматривает кропотливую работу Кенмы в отражении. — Вау, — проводит пальцами по внезапно ставшей мягче чёлке, и она в ответ не взрывается вверх, как обычно это происходит. — Сколько будут стоить ваши ежедневные услуги, уважаемый барбер? — Моя работа бесценна и уникальна, но для вас я что-нибудь придумаю. Уже сидя на кухне и доедая поздний завтрак, Кенма вспоминает про свой телефон (как это он сразу после подъёма не зашёл проверить обновления?!), бегло просматривает уведомления, среди которых высветился отсчёт в днях до злосчастного экзамена по английскому, а потом с громким стоном разочарования прикрывает лицо рукой и печатает сообщение. Куроо допивает остывший кофе, турку для которого он так долго и старательно искал на чужой кухне, и обращается к парню, палец которого застыл над кнопкой отправления. — Что-то не так? — Он наблюдает, как Кенма долго смотрит на набранный текст, а потом стирает его и блокирует телефон. — Я совсем забыл, что обещал Аой сходить с ней в храм. Обычно она ходила с бабушкой, но та себя плохо чувствует. — И что мешает тебе сходить? — Ну, — Кенма сам не знает, почему просить Куроо о подобном сопровождении как-то неловко, особенно после признания подруге. Насколько хорошей будет идея сталкивать их, учитывая не самое лучшее заочное отношение Хары к Куроо, ведь Кенма так ничего друзьям об их отношениях не рассказал? — Ты что, меня стесняешься? — Нет! — Кенма аж подскакивает, потому что такой мысли даже в теории не могло у него проскочить. А Куроо смотрит серьёзно, будто его это сильно гложет, отчего Козуме даже укол вины чувствует. Нагибается вперёд через стол и хватает его палец своим, пряча взгляд, — нет конечно, никогда не думал тебя стесняться. Просто на днях я поделился с Аой своей, эм, устоявшейся ориентацией, и… Ну, ты ведь не знаешь её, поэтому я подумал, что тебе будет не очень комфортно предстать перед ней именно в таком свете… — Проблема только в этом? Кенма, — Куроо всё же ловит его бегающий взгляд и примирительно улыбается, — раз она твоя подруга, ты можешь ей говорить то, что посчитаешь нужным. И почему мне должно быть некомфортно? Неужели ты не хочешь похвастаться мной? — Он усмехается на ответную мину Кенмы и щёлкает его по носу. Всегда работает. — Было бы чем хвастаться. Она-то тебя до сих пор знает только как напыщенного индюка с богатенькими родителями, которому позволено в стенах универа творить всё, что душе вздумается вместе с кучкой таких же болванов. — Оу, действительно, звучит не очень круто. Я прям сам от себя не в восторге по такому-то описанию.

***

Продуваемая зимними ветрами остановка автобуса прямо перед подъёмом в гору пустовала в этот морозный день – мало кто горел желанием в непогоду подниматься к одному из храмов Нагано, что осадили холмистую местность. Здешние зимы всегда были довольно снежными по сравнению с тем же Токио, но и суровыми их нельзя было назвать. Если спрятаться в шарф, спасая уши от задуваемых пористых снежинок, укутаться в тёплое зимнее пальто, полы которого будут спасать колени от холодного колючего воздуха, вполне можно описать такие дни как чуть менее мягкие и чуть более морозные, когда желание остаться в домашнем коконе перевешивало запланированный выход из него. Солнце, однако, радовало, мягко приземляясь на открытые участки лица и оглаживая кожу ненавязчивым теплом, которое по сравнению с летней обжигающей жарой всегда было долгожданным январским гостем. Аой Хара то и дело приподнимала край спадающего с носа клетчатого платка, каждый раз стараясь натянуть его сильнее, но, стоило девушке вновь выглянуть из переулка в сторону остановки, ткань предательски падала. Спрятавшись между двумя линиями частных домов, которые к концу улицы изрядно поредели, она всё же отстает от своего платка и сверяется со временем, высвободив из варежки большой палец. Проверяет последнее сообщение в переписке с другом – Кенма лишь упомянул, что будет не один, коротко извинившись. Аой и не думала обижаться, без лишних уточнений догадавшись, с кем именно придёт Козуме, озадачивший своим неожиданным заявлением несколько дней назад. Она лишь краем глаза желала взглянуть на его парня, испытывая волнение, как-никак Кенма был для неё не последним человеком. Услышав зашумевший за поворотом двигатель, Аой прячет телефон в кармане, а улыбку в воротнике пальто и выбегает навстречу сошедшим пассажирам, коих было всего пятеро. За объёмным и грузным стариком, который вопреки своим габаритом очень живо направился к горной тропе, Хара наконец видит Кенму и ускоряет шаг, забывая про образовавшуюся местами гололедицу. Она не замечает стоящую позади фигуру, пока обнимает друга, по которому уже успела соскучиться за однообразные дни в семейном кругу. — Полегче, — Кенма хлопает её по спине, а слова раздаются чуть приглушённо из-за объёмного шарфа, — мы немного опоздали, извини. — Ничего, я совсем не замёрзла, — она отстранилась и быстро утёрла красный нос, только сейчас заметив смущение Кенмы. Наконец она обращает внимание на его спутника. И её улыбка гаснет. Высокого юношу в чёрном пуховике она тут же узнаёт, приходя в такое замешательство, что не сразу видит протянутую к ней ладонь. Хара замирает на месте, разглядывая лицо напротив, эту улыбку, странно однобокую, после с немым вопросом оборачивается к Кенме. Тот лишь пожимает плечами. — Куроо Тецуро, — парень вновь обращает на себя внимание, улыбаясь шире, и девушка выходит из оцепенения, невольно сводя брови. — Я прекрасно знаю, кто ты. К сожалению. — Ауч, — Куроо, нисколько не смутившись, отряхивает свою ладонь, будто обжёгся. Он открыто смотрит в почти яростный взгляд тёмных глаз Хары, шок которой быстро сменился нападением. — Тогда, может, представишься ты? — Аой Хара. Подруга Кенмы Козуме. Которому ты, я напомню, в сентябре испортил эскизный альбом за день до сдачи, из-за чего он всю ночь горбатился в поте лица. — Это был не я, а Ринтаро. — Суна Ринтаро? Это, кажется, твой близкий друг, с которым вы на первом курсе посчитали очень смешным засунуть тлеющую сигарету за ухо нашего одногруппника? — Все совершают ошибки. И даже Ринтаро, поверь, может сожалеть о своих проступках. — А ещё это ты, кажется, поспособствовал тому случаю на вечеринке, когда телефон Кенмы накрылся? — То, что я там был, не значит, что я был виновным, — Куроо стойко держался, но, по правде сказать, когда Кенма предупреждал его о прямоте и смелости Аой, он не ожидал такой прыти. — И я всевозможные проёбы перед Кенмой загладил. — То есть ты признаёшь, что они всё же были, да? — А ты что, вне занятий подрабатываешь уполномоченной по правам человека? — Куроо копирует враждебную позу Аой, убирая руки глубоко в карманы и чуть наклоняясь к ней. — Нет, но я с удовольствием врежу тебе и твоим дружкам в нос за каждую вашу «шутку» над Кенмой или кем-то с нашего факультета. — Я обычно девушек не бью, но ты больше сходишь на маленькое мерзкое чудовище. — А ты просто урод, Куроо. — Прекратите. Кенма был рад, что его расслышали хотя бы с третьего раза, потому что и дальше слушать их перепалки становилось невозможным. Когда он добился малейшего внимания к своей персоне, лишь оглядел их по очереди и тяжело вздохнул, начиная шагать в сторону широких каменных ступеней, что вели к главному храму Нагано Дзэнкодзи. Он старался не оборачиваться и уповал на то, что двое, которых он слышал по похрустывающим из-за тонкого слоя снега шагам, не убьют друг друга по дороге. Кенма их, конечно, постарается остановить, но и под раздачу попадать не хотелось. Когда они миновали половину пути, пройдя под раскидистыми голыми ветвями деревьев, Кенма завёл разговор с Харой о её бабушке, чтобы хоть как-то сгладить обстановку. Девушка, всё ещё кидая в Куроо колкие взгляды, который парировал и отбивал их точно такими же, поделилась переживаниями, что они пропустили первую пору Хацумодэ , и в итоге Харе пришлось бы идти совсем одной, если бы не Кенма. Куроо то ли пропускал их разговор мимо ушей, то ли благоразумно решил не влезать, осматривая с возвышенности виды на храмы и постройки ещё со времён эпохи Хэйан, а то и раньше. Он любил такие места, где можно легко вернуться к истокам в окружении лишь природы и бьющей с разных сторон древности в виде статуй богов и мест их почитания. Если совсем отключить голову и поймать едва уловимое течение времени, которое тут ощутимо замедляло свой ход, можно было почувствовать, как сознание отделяется от тела и пролетает далеко-далеко вперёд, пока физическая форма продолжает взбираться выше. Они безмолвно решают не доходить до самого Дзэнкодзи, где в эту пору всегда бывает достаточно туристов, что может помешать изначальной цели посещения храма. Аой уверенно сворачивает на одну из троп – Куроо равняется с Кенмой и замечает ещё издалека старенькие ворота-тории в окружении многовековых деревьев. С этой точки фигура одинокой Хары, которая притормаживает у границы, кажется совсем крошечной. Этот эффект усиливается, когда она кутает голову в платок от поднявшегося ветра, отчего Куроо становится стыдно за то, что он начал нападать на неё в ответ. Да и во многом она была права. В таком же молчании они минуют аллею и территорию перед храмом, не встречая иных посетителей. Кенма вдруг ловит руку Куроо у самого входа, молча прося обратить на него внимание. — Я не очень люблю обряды, — Кенма шепчет с каким-то отстранённым видом, — Аой знает, так что, если ты захочешь помолиться, я подожду здесь, — он оглядывается назад, там, где притаился магазинчик с амулетами и предсказаниями удачи. Странно, но Куроо чего-то такого и ожидал. Сам он тоже не сказать, что был большим верующим, но мама в детстве часто водила его в храмы. Порой к ним даже присоединялся отец, и это были одни из немногих спокойных моментов их семейной жизни, поэтому поход в храм приводил его в особое душевное равновесие. Молитвенного колокола в этом храме не было, зато при входе в зал подношений их встретила курильница с благовониями, и Куроо невольно вспомнил детство, когда ему постоянно попадал этот дым в глаза и он мог устроить матери мини-истерику, которая, впрочем, в общей атмосфере быстро сходила на нет. Сейчас же его едва могло задеть слабое пощипывание в глазах. Он остался чуть позади Аой в зале, чтобы не мешать ей, но девушка, бросив монетки в ящик для пожертвований, отошла в сторону и после двух поклонов и хлопков замерла на месте. Куроо рассмотрел это как поутихнувшую в святилище вражду и без задней мысли встал рядом с ней, опустив свои пожертвования в ящик. Сделал два неторопливых поклона, стараясь замедлить ход своих мыслей, и после хлопков почувствовал, как голова стала лёгкой и пустой. В детстве всё это воспринималось игрой, или же он просто старался не мешать взрослым, лица которых по мере молитвы разглаживались и становились умиротворёнными. Он не собирался ничего просить для себя у богов. Он даже не был уверен, слышат ли его, слышат ли вообще кого-то в таких местах. Он старался не думать о том, насколько его мысли могут быть реализованными, просто верил в каждую из них. Поблагодарил за всё простое, что есть у каждого человека, и, искренне извинившись перед Ками-сама, попросил за Кенму. Он не знал, водил ли его дядя в храмы, молился ли за него кто-то. Куроо старался не тревожить богов своими мирскими рассуждениями и попросил для Кенмы того, чего сам бы не смог ему дать, обратившись таким заочным способом к его родителям. Хотелось бы верить, что его мыслепоток был передан в нужное место, если оное вообще существует где-то за гранью реальности. Просто потому что это было для Кенмы. Позже, когда они уже спускались с горы, Кенма вертел в руках подаренный ему Куроо омамори, алая ткань которого была расшита золотыми иероглифами. Похожий Куроо подарил и Аой, отчего она слегка смутилась, но оберег приняла и тоже рассматривала его по дороге. Сам Тецуро как-то непривычно для себя притих, идя впереди них и изредка вскидывая голову, когда находил для себя что-то особенно красивое в зимнем окружении. — Можно считать, что вы смирились с существованием друг друга? — Кенма прячет руки вместе с омамори в карманы куртки. — Ага. Я, наверное, погорячилась, — Аой будто боялась, что Куроо может её услышать, и говорила на грани шёпота. — Просто я ожидала увидеть рядом с тобой кого-то более… — Более обычного? — Кенме сразу приходит на ум такое безобидное слово, хотя на языке у Хары явно вертелось что-то похуже. — Более похожего на тебя. Я так… Разозлилась, — она сжала голубую ткань оберега, и успевшие замёрзнуть пальцы стали почти белыми, — просто это же Куроо. Из этой компании богатеньких дурачков, которых мы, вроде как, все вместе недолюбливаем. И они нас тоже. — Он и правда богатенький дурачок, — Кенма улыбается, глядя в широкую удаляющуюся от них спину, — но он очень хороший. И добрый, — Кенма не замечает, как Аой искоса разглядывает его, ненароком улыбающегося мыслям, понятным лишь ему одному. — Первый раз слышу, чтобы ты о ком-то так отзывался. — Перед встречей я сказал Тецуро, что ты сама очень добрая несмотря на твою вспыльчивость. — Это не то же самое, Кенма! — Девушка смеется, прекрасно понимая, что имеет в виду Козуме. Недолго молчит, словно мнётся что-то спросить, — у вас всё, ну… В порядке? — Всё хорошо. Тецуро даже записывает мои любимые фан-факты. И, знаешь, я не привык, что меня кто-то может так заинтересованно слушать… И тут Кенму понесло. Ему вдруг так захотелось поделиться хоть с кем-то об их с Куроо отношениях. Совсем личное он, конечно, хранил в себе, но накопленные воспоминания о мелочах хотелось изложить хотя бы одному человеку, потому что порой казалось, что Кенму может разорвать от копившейся маленькими дозами внутри него нежности на тысячу кусочков, которые потом никто-никто не соберёт. Он никогда ранее не замечал за собой, что ему хочется так долго и необъятно говорить, чтобы его услышали, чтобы кто-то ещё понял, как сильно его волнует Куроо. Ещё больше хотелось донести до подруги, что на самом деле за человек Тецуро, какой он удивительный, мягкий, иногда сумасшедший и развязный, но такой… Такой его, что горло пережимает от потока слов. Но Хара всё равно слышит и понимает всё, что ей хотят сказать.

***

Кенма не знал, на сколько дней Куроо собирался остаться. Никакого желания выставлять его или вернуться к своему уютному одиночеству не возникало, оттого Кенма даже не спрашивал, будто подсознательно боялся, что в ответ может услышать что-то вроде «уеду завтра». Само «завтра» вообще перестало в один момент для Козуме существовать, он боялся спугнуть это временное ощущение, что пространство вокруг сузилось до одного человека. Это было что-то хрупкое, тонкое, не так шевельнёшься – и оно улетит по ветру вслед за снегом. Он также заметил в первые сутки приезда Куроо, что тот полностью игнорирует свой телефон. Только к вечеру Кенма решился узнать, в чём причина того, что смартфон всё время повёрнут экраном вниз, а его хозяин едва ли хотя бы три раза за день просматривал новостную ленту. Кенма не имел привычки строить из себя ничего не замечающего идиота и прямо спросил о бесконечном потоке пропущенных от матери Куроо, которые случайно заметил при очередном уведомлении. — Мой отъезд был не то чтобы санкционированным, — после недолгих расспросов признался Тецуро. — Да и не то чтобы мне надо спрашивать разрешения – уехал и уехал. — Но ответить ей можно? Кенма впервые ставил себя на место человека, который пытается кого-то вразумить. Ему не было обидно за маму Тецуро, за отца – тем более, но он видел, как самого парня это тяготило к концу дня, и настаивал на своём. — Твой отец и правда повёрнут и замкнут на себе, но твоя мама, — он придвигается ближе, садясь плечом к плечу на ковре у кровати, — она, как мне показалось, и правда старается… И переживает. Не знаю, что у тебя случилось дома, но люди не звонят на мобильный без перерыва, когда они рады чьему-то уходу. — Почему ты думаешь, что у меня что-то случилось? — Куроо невольно вспоминает разговор с отцом про предстоящее мероприятие. — Не знаю, — Кенма вздыхает, запуская игру на приставке заново после очередной смерти, — просто так кажется. Ты по-другому ощущаешься. После этих слов Куроо вышел, чтобы сделать звонок, а Кенма вдруг почувствовал в себе неожиданно возникшее желание навестить своих бабушку с дедушкой. Они тоже жили в Нагано, и раньше Кенма проводил с ними времени в разы больше, порой вообще забывая, что живёт он в доме дяди. При этом у него так и не возникло какой-то особенной неразрывной связи по отношению к ним – они, бесспорно, были теми людьми, у которых Кенма учился хотя бы каким-то здоровым взаимоотношениям, но что-то его останавливало от безвозмездной любви в их сторону. Иногда из-за этого его гложило чувство вины, будто он обманывает их, но ничего поделать с собой он не мог. Он бы и хотел не замечать, как иногда его бабушка, Акина Козуме, смотрит на него с тоской или печалью, которые она старалась скрывать, но они всё равно проглядывали. Или как его дедушка в силу возраста мог назвать его именем отца, сразу же одёргивая себя. В подростковом возрасте Кенмы они могли забыться и начать говорить о том, как он похож внешностью на мать, но, видя его отрешённую реакцию, они опускали эту тему. Его старики и вправду очень любили его, он это видел. Но он также видел, какую боль они испытывают при взгляде на него, ведь он так напоминал им умершего сына и его жену. На третий день после приезда Куроо Кенма впервые так надолго с ним расстался, решив всё же самостоятельно навестить бабушку с дедом. И с приятным грузом в районе сердца он сейчас медленно возвращался домой, зная, что его там впервые за долгое время действительно ждут. Было уже темно, когда он свернул на улицу, где провёл детство – он шёл тем же путем, каким часто бродил от школы, растягивая время, потому что не всегда хотелось пересекаться с Хидео. Ему чаще всего было неловко, даже учитывая, что это его семья по крови – он чувствовал себя насильно впихнутым в его дом, в его личную жизнь. Он во многих местах ощущал себя именно так, потерянным и лишним. А с появлением Куроо это чувство начало отступать, словно сжирающее Кенму изнутри насильственное одиночество боялось Тецуро, как звери боятся огня. Сейчас парню даже хотелось немного ускорить шаг, не только потому, что бабуля подсуетилась и напекла ему целую гору фасолевого печенья, которое ещё сохраняло тепло от духовки, но и чтобы скорее вернуться домой. Кенма по привычке небрежно скидывает зимние кроссовки в гэнкане, где чужая пара обуви так странно согревает его одним своим наличием. Он оставляет открытое печенье у микроволновки, на ходу съедая одно – этот вкус с детства нисколько не изменился – и уже почти доходит до лестницы, как слышит голоса из комнаты Хидео, не понимая, что Куроо там делает. Если они опять разговаривают о бейсболе, Кенма даже подавать признаки жизни не будет. Он почти крадётся через кухню, ещё не решив, хочет ли становиться замеченным. Останавливается прямо у открытой двери, откуда уже прекрасно можно различить каждое слово. И ещё больше – увидеть то, чем они занимались будто бы в тайне. — О, а это, кажется, мия-маири Кенмы, — Хидео нажимает на кнопку старого видеопроигрывателя, и на стареньком квадратном телевизоре первый смазанный кадр оживает. — Да-да, моя мама тогда с Хоси, матерью Кенмы, чуть не подралась за традицию нести его к храму. — У неё здесь… Почему красные волосы? — Не только у неё, — через пару секунд на экране позади Хоси появляется её супруг, волосы которого были коротко острижены, но также окрашены в красный, — они с моим братцем любили почудить. Но зачинщицей всегда была она. Кэтсу был слегка отстранённым, но, если его растормошить, поддерживал любую её сумасшедшую задумку. Куроо глаз боялся от экрана отвести – он вообще в жизни не видел, чтобы человек был настолько похож на одного из своих родителей. Кенма в свои двадцать лет был вылитая Хоси Козуме, только куда более спокойная её версия. Даже по нескольким видео, что Хидео нашёл, Куроо во всех красках смог представить, что за человек была мама Кенмы. На большинстве кадров она смеялась, не стесняясь опускать шутки в сторону мужского пола, что по японским традициям почти не встретишь в семьях. И было видно, как её муж с ребёнком на руках будто каждый раз удивлялся. Забавная пара. — Ого, а это вы? — Куроо тычет пальцем в версию Хидео двадцатилетней давности и не сдерживает своего смеха. — Жесть, что за борода у вас? — Ладно борода, посмотри, какой я был поджарый! О, сейчас Кенма попробует лимон. Они одновременно кривятся, когда маленький Кенма, у которого только-только появились первые зубы, обсасывает дольку лимона и незамедлительно краснеет с выступившими на глазах слезами. Хоси сразу подбегает к Кэтсу и со смехом, который за ней повторяют и остальные родственники, утирает стекающие на рубашку мужа слюни их малыша, а после поочерёдно целует Кенму в обе щёки. Настоящий же Кенма не выдерживает именно на этом моменте и с силой захлопывает дверь в комнату Хидео. — Кенма, ты вернулся? — Куроо моментально выходит на кухню, когда как Кенма уже стоял у входной двери, зашнуровывая кроссовки. Он кидает Куроо нечитаемый взгляд, а после смотрит ему за спину, где уже стоял Хидео, всё ещё сохраняющий на лице улыбку от приятных воспоминаний. — Ты куда-то ещё собрался? — Кенма, я там показывал Куроо-куну записи, когда тебе ещё года не было. Не хочешь вместе по… — Не хочу. Окончание его фразы истерично подскочило, и Кенма сразу спрятал лицо в капюшоне. Куроо с Козуме-старшим переглянулись уже без тени улыбки. Тецуро лишь сделал пару шагов, как Кенма выставил вперёд руку. Кончики его пальцев слегка подрагивали, но он будто этого не замечал: перед глазами у него вновь и вновь крутилось видео, которое он с огромной радостью желал бы забыть. — Что случилось, Кенма? — Куроо не подходит ближе, уже самостоятельно догадываясь, что именно произошло. — Ничего не случилось, — Кенма сжимает руки в кулаки, замечая дрожь, прячет в карманы. С обидой смотрит на Хидео и лишь чудом сдерживает подкатывающую истерику. — Зачем ты дал ему посмотреть? — Просто вспомнил и… — Я же просил тебя. Пока Хидео находился в полной растерянности, явно не догоняя, на что именно Кенма обозлился, тот выскочил за дверь, крикнув Тецуро, чтобы он не смел за ним идти. Дышать на улице стало куда легче – Кенма со свистом где-то в рёбрах сделал несколько глубоких вздохов и пошёл в обратную сторону по своим же следам. Он старался сосредоточиться на вытянутых лунках, которые остались от подошв его обуви. Наступал в них подобно кошке, что идёт по глубокому снегу по уже протоптанным следам. А в голове только и слышал звенящий женский смех, который принадлежал его маме. Кенма останавливается, когда его слегка ведёт в сторону – в голову откуда-то врываются отрывки этого голоса, только он совсем не мог разобрать слов. В большинстве своём голос был весел и ласков, тогда как Кенме сейчас было вообще не весело. Ему хотелось вышвырнуть всё это из своей головы. Он, кажется, напугал какого-то прохожего своей руганью, вылетевшей в момент, когда он схватился за голову и сжал череп пальцами, будто пытался вытеснить из себя эти чувства.

Подавленность. Изолированность. Обида.

Он закрывает уши и присаживается на корточки, чтобы совершенно никто не мог увидеть его слёзы.

Страх. Ярость. Ненависть.

Он почти захлёбывается в своих собственных лёгких, которые вдруг стали жадными до каких-то пару лишних вдохов.

Отчаяние. Тоска. Боль.

Кенма вообще никогда не рыдал в голос, но сейчас он почти взревел, поскальзываясь при попытке встать и почти падая обратно, но его ловят подмышками и удерживают навесу, тогда как его ноги путаются между собой. — Отпус… ти меня, — он выдаёт этот ужасно неловкий звук откуда-то из горла, жмурясь, закрываясь руками, лишь бы Куроо его не видел. Лишь бы его вообще не видели. — Тихо, — парень скидывает свой пуховик прямо на снег, потому что стоять или идти в дом Кенма явно был не намерен. Тот почти бездумно плюхается вниз, мотая головой и всё закрываясь от него в попытках побороть истерику. — Кенма, — он едва шепчет, сам не понимая, что он должен сделать, позволяя себе лишь мягко обхватить одно из запястий Козуме, — ты можешь поговорить со мной. Ты же знаешь. — Не хочу, — где-то между всхлипами он даже не говорит, а выталкивает из себя слова. — Мне всё… равно. — Всё равно? Всё равно на увиденных наверняка впервые в осознанном возрасте своих родителей, и поэтому ты сейчас рыдаешь? Куроо знал, что это больно и жестоко отзовётся в Кенме, но он добился реакции – тот поднял покрасневшее заплаканное лицо. Нижние веки опухли и тормозили копившиеся слёзы, которые то и дело стекали горячими потоками вниз. — Зачем ты т… так, — он сжимает губы и крутит головой, когда к нему тянутся руки. — Потому что ты обманываешь себя. Тебе же не плевать. — Плевать! — Он перебивает Куроо, шмыгая забившимся носом и не обращая внимания на прохожих, что то и дело озирались на сидящих на земле парней. — Я не хотел и не хочу видеть их, ясно? Куроо наконец позволяют прикоснуться к лицу, и он вытирает пальцем мокрые горячие щёки, что через секунду снова становятся влажными. — Кенма, они… Они же не бросали тебя, — сдерживать собственные слёзы при виде полностью разбитого Кенмы – вот что Куроо будет долго вспоминать как один из самых удушающих моментов в его жизни. — Тебя не оставили. — Они умерли. И мне всё… — Хватит врать. Он в жизни не мог представить ситуацию, при которой кричал бы на Кенму. Это был не упрёк и не обвинение, Куроо лишь пытался подтолкнуть его к этой грани, когда ты способен принять свои эмоции, даже если прошло больше десяти лет. И это неожиданно помогло – Кенма упал на его плечо, почти до боли даже через ткань худи сжимая его предплечье, впивая пальцы, растягивая ткань ногтями. И плакал. Так надрывно и тяжело, что Куроо испугался, как бы это не переросло в паническую атаку, к которым Козуме, как выяснилось, был склонен. В эту секунду Тецуро чувствовал себя по-настоящему бесполезным. И слабым. Рядом со страдающим Кенмой из них двоих слабым был именно Тецуро. Он мог лишь обнимать и поддерживать, чтобы Кенма не упал окончательно. Кенма впервые за свою жизнь их оплакивал. И он никогда не думал, насколько горько и в то же время опустошающе это ощущается. Словно его скручивают, выжимают, как мокрую насквозь футболку. Выжимают из неё всё до последней капли, а потом резко отпускают, и она становится легче. Всё ещё мокрая измятая ткань, но основной груз исчез. — Идём домой? — Куроо уже не ощущал такой тряски чужого тела. Кенма отпрянул от него, утёр нос и глянул исподлобья покрасневшими глазами. — Эй, — Тецуро не может. Просто не может не сделать что-то вроде такой интимной глупости, как поцелуи в припухшие горячие веки. Не может остановиться и переходит на брови, влажный нос, щёки, губы, пока не слышит что-то отдалённо похожее на смешок, переходящий в едва ли серьёзные возмущения. — Тебе легче? — Да, — его голос звучит почти нормально. — Хорошо. Тогда, может, пойдём? А то мои джинсы слегка промокли. Кенма только сейчас заметил, что сам-то он развалился на чужой куртке, отчего его задница никак не пострадала, а Куроо сидел рядом на коленях. Даже при слабом фонарном свете можно было разглядеть ползущие по его джинсам тёмные пятна влаги. — Прости, — Кенма поднимается первым, отряхивая ткань пуховика от налипшего слоя снега. С минуту он молчит, утирая нос. — Знаешь, — он наконец-то делает первый спокойный глубокий вдох и смотрит на слабо мигающие звёзды, — сейчас бы с тем печеньем обаа-сан ещё йогурта. Миндального.

Если ты обнимешь меня, не причиняя боли, Ты будешь первым, кто это сделал. Lana Del Rey — Cinnamon Girl

Одна из многих бесконечно похожих друг на друга ночей одного из многих японских городов. Необычайно спокойная, с изредка подвывающим в тёмных закоулках ветром, который заплутал в чужих дворах и никак не может вернуться домой. Безоблачное тёмное-тёмное небо подсвечивается по краям от зимней белизны, отчего создаётся ощущение нависающего над макушкой купола, который того и гляди потрескается, лопнет и пустит внутрь себя всю эту иссиня-чёрную жижу с редкими хрустальными вкраплениями звёзд. Пройдёшь в одиночку по одной из заснеженных улиц этой ночью и испытаешь неимоверную тоску. Пройдёшь в компании того самого человека – и в полной мере почувствуешь, что значит быть свободным. Круглосуточный супермаркет ещё не успел опустеть – время даже не перебежало отметку в девять вечера. Кенма целенаправленно двинулся к полкам с молочной продукцией, однако замер почти в самом начале сладкого отдела, уставившись на упаковку мармелада в виде селёдки. Он и раньше пробовал странные японские сладости, в которых чересчур реалистичный облик совершенно не сочетался со вкусом, что даже как-то расстраивало. Здесь же производитель заявляет, что мармелад именно со вкусом рыбы. Всё-таки странно. Но Кенма попробует. — Виу-виу-виу, полиция супермаркета на страже порядка! — Чё? — Кенма только и успевает, что взять с полки заинтересовавшую его мармеладную селёдку и обернуться на грохочущий звук позади себя, как оказывается сбитым с ног магазинной тележкой, в которой он теперь полулежал. — Блять! — Пальцы цепко сжали холодные металлические края бортов, а мармелад приземлился прямиком на грудь. — Тецуро, ты псих. — Не-а, я офицер полиции Куроо Тецуро, — он не даёт Кенме подняться, скидывая ему в руки ещё пачки каких-то закусок, которые даже не старался выбрать. — Вы арестованы, прошу предъявить документы. — Боже, — Кенма прикрывает лицо рукой, потому что в конце ряда стеллажей на них оборачиваются посетители, — что за цирк… — Я так понимаю, документов не имеется? — Он нагибается к его затылку, невидимо для всех тычась носом в какую-то точку шеи, от чего Кенме становится щекотно и сладко. — Тогда вам придётся проехать со мной, — и он действительно начинает его везти, по дороге закидывая пачку шоколадных драже. — Куда ты столько набираешь? — А Кенме смешно. Ему давно не было так весело с какой-то совершенно тупой и бессмысленной глупости, а в тележке разъезжал он вообще так впервые. Он чуть подтягивается выше, боясь, как бы металлическая решётка снизу не развалилась под его весом, но она вполне себе справлялась с поставленной задачей. Он болтает ногами, с его кроссовок слетает пара капель растаявшего снега, а на его живот то и дело скидывают пачки чипсов и шоколадные батончики. Вот полетела газировка. От каждого «шмяк» по своему животу Кенма смеётся всё громче, уже забив на людей вокруг, которые лишь молча оглядывали шумную парочку. — Господин офицер? — Куроо-доно, попрошу. — Куроо-доно, за что меня арестовали? — Кенма закидывает голову назад, отчего она немного кружится, но так он хотя бы вверх ногами может видеть озорную улыбку «полицейского», который тотчас наклоняется прямо к лицу, едва не врезаясь носом. — За кражу моего свободомыслия, — в ответ на выгнутую бровь Куроо разъясняет шёпотом, — не могу думать ни о чём, кроме вас, Кенма Козуме. — Тогда, — Кенма чувствует брызнувшую краску на своих щеках и тоже переходит на шёпот, — могу я как-то… Искупить свою вину? На последних двух словах он касается губами чужого носа, расплываясь в улыбке от того, как тепло к нему в ответ прижимаются губы Тецуро, уничтожая привычное всем пространство-время и увлекая прочь из магазина, унося в ту самую высь, где через трещину в куполе вытекает синяя небесная смола, а от звёздных вкраплений начинает покалывать ладони. Звёзды на самом деле очень колючие, а вот небо нисколько не холодное и не мёртвое, как может показаться на первый взгляд. Оно мягкое и пахнет мятным шампунем, а если окунуть в его смоль кончики пальцев, начнёшь растворяться в вязком космическом царстве. Однако кислорода в этом космосе Кенме вполне хватает. Он легко ловит воздух из губ напротив, после чего отодвигает чужое лицо ненавязчивым движением. Его не волновали окружающие. Он просто захотел ещё раз поймать взглядом скачущих чёртиков в карих глазах. — Вы что делаете? Они одновременно вздрагивают, когда их окликает охранник, видимо, слегка обескураженный увиденным. Кенма тушуется, в образовавшейся тишине звук упавшей банки газировки на пол кажется ужасно громким, но тут Куроо резко разворачивает тележку и начинает бежать в обратную сторону к выходу. — Простите-простите, мне нужно доставить задержанного в отделение! — Он лавирует между двумя женщинами, которые уже ранее косились на них с неодобрением. Кенму вдруг качнуло, но стоило услышать брошенный им вдогонку крик охранника, как его снова прорвало на ребяческий смех. — Какое отделение?! Прекратите носиться по магазину! Куроо тоже разбирает идиотский смех, а бежать и смеяться, когда за тобой устроили достаточно ленивую погоню, оказалось не самым лёгким занятием. Почти у кассы он вдруг хватает пачку презервативов и кидает их парню с девушкой, которые застряли у алкогольного отдела и никак не могли определиться с выбором, переходя на спор. — Позаботьтесь не только о качественной выпивке, но и о контрацепции! — Блять, Куроо, — Кенма выскакивает из тележки, утирая выступившие слезинки. Преследующий их охранник был настроен вполне серьёзно, потому Куроо хватает парня за руку и, продолжая смеяться, проскакивает мимо кассы на выход. — Какой ужас, что ты там устроил! — Как по мне, я ничего плохого не сделал – опасного преступника перехватил, от нежелательной беременности людей предостерег. Они так и не купили миндальный йогурт. По правде сказать, Кенма и думать о нём забыл в эту длинную ночь, наполненную космическими поцелуями, укрывшими знакомые ему с детства улицы, которые под таким углом становились и вовсе неузнаваемыми. Три часа ночи. Комната освещается мерцанием монитора, на котором мелькают кадры седьмой части Резидента, и то загорающимся, то снова исчезающим жёлтым цветом гирлянды. Провод от геймпада максимально натянут – Кенма сидит на краю кровати, прижав к груди ноги. Влажное полотенце с головы совсем сползло по ссутуленной спине, и несколько мокрых прядок волос упали на глаза. Но парня это мало волновало – по третьему кругу он проигрывал один и тот же бой после контрольного сохранения, который ему никак не давался. — Сука! Куроо сдерживает смех изо всех сил – Козуме явно расстроен очередным провалом, но как же в этот момент он серьёзен, что не могло не вызвать улыбку. Сам Тецуро тоже несколько раз пробовал продвинуть сюжетку вперёд, но как только Кенма вернулся из ванной, игра совершенно перестала его интересовать. — Ёбанный Бэйкер. Сдохнет он или нет, — Кенма ворчит и меняет позу, скрещивая ноги по-турецки. — Попробуй ещё раз, — Куроо сидит на полу, укладывая голову на острую коленку Кенмы, который всё продолжает шипеть, но игру возобновляет, пропуская надоевшие субтитры. — У тебя почти вышло. Легко сказать. Когда начинает подкатывать раздражение в такие моменты, у Кенмы нихера не получается, и обычно всё заканчивается тем, что геймпад или приставка находятся под угрозой уничтожения. Его плечи напряжены, шея уже затекает, а глаза начинают слезиться, но пальцы рефлекторно долбят по нужным кнопкам. — Расслабься. Он только коротко рычит в ответ, но в следующий миг едва контроллер из рук не роняет, когда чувствует чуть выше колена влажные губы. Пока Итан в игре в очередной раз уклоняется от замаха бензопилы, Кенма косится вниз, где Куроо вообще якобы не при делах уже смотрит в монитор. А вот пальцы его левой руки ненавязчиво так проникают под край домашних шорт Козуме. — Ты мешаешь… — Не обращай внимания. — Ты, — Кенме приходится с силой сжать губы – он чуть не пропустил ещё одну атаку, — что делаешь, а? — Если будешь отвлекаться, тебя опять распилят пополам. Куроо знал, что в любой момент может остаться без рук или получить пяткой в лицо. Сначала им просто играл дурацкий интерес, сколько продержится Кенма, не отвлекаясь от игрового процесса. Но сейчас, когда его руке ничто не мешает огладить нежную кожу ляжки и зайти немного дальше… Он чувствует пальцами вскочившие мурашки на внутренней стороне бедра, и изначальная затея лишь немного подразнить Козуме теперь кажется заведомо проигрышной для него самого. — Тец… Твою мать... Кенма лишь скукоживается от щекотки, вызванной неожиданно атаковавшим его горячим языком в районе пупка – как только гад успел подобраться так близко?! Его кожу кусают, несильно, но так, что след точно останется, а сам он не старается сделать ровным счётом ничего, чтобы это остановить. Они же встречаются, да? И Кенма уже спокойно принимает тот факт, что его тело порой потряхивает от возбуждения рядом с этим парнем. Прямо как сейчас, когда его руки тянут резинку шорт вниз. Боже, что он… — М, тебя, кажется, сейчас прикончат, — Тецуро явно издевается, его дыхание согревает кожу в оголившейся зоне тазобедренной косточки. Он останавливается, не переходя последнюю черту, смотрит снизу взглядом настоящего демона, а глаза в полутьме выглядят полностью чёрными. — Как будто тебя это волнует, — Кенма сдаётся и роняет контроллер, предварительно убрав звук игры – геймпад скатывается с кровати на пол, а Бэйкер уже в какой раз распиливает бедного Итана. Комната от следов крови на экране на несколько секунд становится красной. Когда всплывает окошко меню, Куроо уже оказывается между ног Козуме, сжимая широкими ладонями трясущиеся бёдра. — С… Сделай уже что-то… — Я сниму? — Он тянет край шорты вместе с бельём вниз. Преодолевая волны дичайшего в его жизни смущения, Кенма падает спиной на кровать и выгибается, позволяя себя раздеть. Неприятная прохлада комнаты сразу нападает на оголённые участки кожи, пока парень закрывает лицо руками и рефлекторно пытается сдвинуть ноги. Только между ними по-прежнему находился Куроо, со стороны которого звуков больше не раздавалось. Воцарившаяся тишина неприятно давила, Кенма трясущимися бёдрами ощущал чужие плечи. Внизу живота образовывается приятный каменный узел, когда тонкую кожу начинают нежно терзать зубами, сразу же зацеловывая краснеющие участки. Руки Кенма по-прежнему держал у лица, закрывая теперь себе рот в попытках спрятать потяжелевшее дыхание. Поцелуи перешли на внутреннюю сторону бедра, совсем рядом с возбуждающейся плотью, мокрые дорожки слюны на коже казались обжигающими, оставляющими ожоги, которые точно воспламенятся. Кенма ёрзал по кровати, в душе не представляя, как ему расслабиться и получить удовольствие, когда его конкретно терзали и мучали. Почувствовав сжимающееся кольцо пальцев на основании члена, он не выдержал и проскулил, приподнимаясь на локте. Что было пиздецки большой ошибкой. Потому что теперь он очень хорошо видел, как губы Куроо обхватывают головку и скользят вниз, пуская по телу Козуме потоки бурлящей лавы. Кенма до треска ткани сжимает одеяло напряжёнными пальцами, пропуская через разомкнутые губы ещё один стон, когда рот скользит по раскалённой коже обратно. Куроо отстраняется, намеренно смотря глаза в глаза, самым кончиком языка начинает вылизывать уретру, заставляя Кенму сжаться от колющей щекотки и почти придушить его ногами. — Тецуро, — его подталкивает на грань между удовольствием и неприятным покалыванием, что начинает злить. Куроо намеренно не даёт большего и почти смеётся у его набухшего до боли члена. — Что ты тянешь? — Кенма, — его голос звучит низко, а дыхание на коже ощущается сейчас особенно сильно, — я столько раз представлял что-то подобное… Как довожу тебя до точки, — рука цепко обхватывает влажный орган и приятно оттягивает кожу под давлением, — и держу в этом состоянии, пока тебя не начинает ломать от желания. — Ты козёл. — Но раз это твой первый отсос, я, так уж и быть, побуду великодушным. Ответить Кенма ничего не успевает – его член резко оказывается почти полностью обхвачен чужим ртом, так, что он головкой упирается в стенку горла, и его уже не выпускают полностью, скользя наверх и обратно. Напряжение, что до этого сковывало его мышцы почти до судорог, медленно отступало, а дыхание становилось всё громче, то обрываясь в тихом скулеже, то застревая в горле в моменты, когда Тецуро подключал язык и водил им по кругу, пуская новые волны удовольствия. Кенма вдруг понял, а затем представил, как он проворачивает это далеко не первый раз. От этой мысли поджимались пальцы на ногах, бёдра прижимались к чужим ушам, но Куроо с неожиданной силой развёл их в стороны, придавливая ладонями сверху. Он ещё больше навалился вперёд, и Кенма во всех красках представил, как его тело может ощущаться сверху него. Куроо неожиданно тянут вверх за волосы – он с громким звуком выпускает член изо рта, слюна стекает по подбородку, пока он подтягивается к Кенме. Ноги Козуме обхватывают его за талию, руки скрещиваются на затылке, а сам он резко вторгается в его рот, не ожидая от самого себя такого напора. Кажется, он слишком сильно кусает Тецуро за язык, слыша его низкий скулёж, чувствуя, как рука на члене доводит его до пика. Он прижимается к чужому телу, грудью ощущая тесноту и жар, выгибается и кончает, пока поцелуи переключаются на его шею. Уже куда более спокойные и мягкие касания отзываются где-то на самом краю сознания, пока Кенма проходит через сильные волны оргазма, которые растягиваются по его телу удивительно долго. Куроо утыкается носом в его шею, пряча улыбку, вызванную тем, что Кенма до сих пор с силой удерживал его на себе скрещенными на пояснице ногами. Тяжело дышал под ним, закрыв глаза и, видимо, неосознанно копошился ослабевшими пальцами в волосах. — Агх, — Кенма в непонятках таращится на Куроо, когда тот сжимает его член. — Эй… — У тебя, оказывается, такой нежный голосок…. — Прекрати, — Кенма смущается от этой фразы, что вызывает у Куроо такое умиление, будто он ему сейчас не отсасывал вовсе. — Будешь в следующий раз меня так изводить, получишь пяткой в бровь. — Кто сказал, что в следующий раз будет моя очередь? — Куроо на округлившиеся от такой наглости глаза Кенмы только усмехается и целует его в висок, убирая со лба влажные волосы. — Шучу. Пяткой так пяткой. Кенма рад, что на него больше не смотрят и не видят, как он кусает губы, безрезультатно пытаясь скрыть улыбку.