Психоз

      Три дня... Наверное, Верховенский нарочно назначил ему такой срок. В прошлый раз, в Женеве, тоже три дня давали. Шатов знал так же хорошо, как Верховенский, что за три дня он десять рублей нигде не найдет. Своих денег у него не осталось — последние спустил на револьвер, купленный у Лямшина для самообороны, на тот случай, если Ставрогин придет по его душу. На самом деле, ожидание того, что Николай Всеволодович явится его убивать, Ваню пугало меньше, чем огорчало. Он знал, что хочет верить в Бога. Он знал, что в Бога он однажды непременно поверит... Но сейчас, когда теория, заученная им безукоризненно и затертая на подкорке до блеска, оставалась лишь теорией, не имевшей сходной молитвам силы, в Бога он все-таки верить не мог. Потому и умирать боялся меньше, чем следовало бы. И более всего огорчало в мысли о том, что Николай Ставрогин его убьет, то, что Шатов мог бы ему это позволить... А не позволит лишь потому, что не позволяет Ставрогину падения. А еще, пожалуй, и потому, что Николаю Всеволодовичу все дается слишком легко. Как бы ни скребло на сердце у Вани от мыслей о Nicolas, он не хотел бы быть для того куклой, которую он так легко заполучит себе, пусть даже и для того, чтобы убить. И как бы ни маялась по нему душа, Шатов не мог разуверить себя в том, что Ставрогин так и остался материным баловнем. А баловням, как известно, дозволено все.       И все-таки, пусть Ставрогин и не предпринимал до сих пор никаких попыток добраться до Вани, Шатов никак не мог вернуть этот револьвер. Смутное, глубоко грызущее чувство какой-то подлости, которая прячется, как крыса в ветхой стене, не оставляло Шатова ни на секунду. И потому он не просто не стал возвращать револьвер — он держал его в руках весь день и клал под подушку ночью, когда бдение было уже невыносимо, и действительность отодвигалась от него, как тронувшийся поезд. За все последнее время Иван Павлович никогда не ложился спать осознанно. Он часто проваливался головой в бессознательное, а потом, когда открывал глаза, обнаруживал, что в комнате уже играет отблесками утреннее солнце. Но в эти три дня к засыпанию Шатову пришлось кардинально пересмотреть свой подход: если он уснет с револьвером в руках, то велика вероятность, что выронит, и, когда Верховенский (или какая-нибудь шавка, которую он пришлет вместо себя) заявится к нему с оружием в руках, то просто не успеет найти и поднять. Поэтому с того дня, как были выставлены условия и сроки, Шатов, каждый раз подлавливая момент, когда глаза жжет острее всего, и голова летит кругом, как юла, осторожно опускался на подушку и прятал под нее револьвер.       Впрочем, спал он всегда рвано, мало и тревожно: сновидения тянулись бесконечно и были все без исключения обесцвеченными. Шатову помнилось, что он видел в белесо-серых тонах даже самые яркие предметы, которые ему когда-то доводилось рассматривать. Голоса некогда знакомых людей слышались тихо и смазанно, Ваня, впрочем, и не пытался расслышать, что они говорят: сны всегда были такими гнетущими и тяжелыми, как глыбы, что восприятие их было почти невозможно, если не говорить уж о том, что и вовсе невыносимо. Иногда ему виделись люди, которых он никогда прежде не встречал, а иногда слышались незнакомые голоса. К третьему дню Шатов перестал понимать так же явственно, как раньше, где сон, а где — жизнь.       Весь день он провел в двух положениях: лежа и бегом по кругу. Ваня сперва не вылезал из кровати, кутаясь в одеяло и глядя в стену, потом вдруг вскочил, нервно отшвыривая одеяло, которое еще и накрутилось ему на руку, затем стал бешено расчерчивать комнату широченными и быстрыми шагами по зигзагообразной траектории. После бесцельных метаний вновь рухнул в кровать, сложился вдвое, оперся спиной о стену (эта поза в последнее время вошла в привычку), натянул одеяло по подбородок и замер. А через пять минут метнулся к высокому подоконнику, схватил с него ледяной чай, который стоял уже второй день, снова вполз в свое ненадежное убежище и примкнул губами к кружке. Может, чай просто был слабым и не сахаренным, потому и вкуса Шатов не почувствовал, а может, он просто забыл, что такое вкус. Может быть, он и не знал никогда, а думал только, что знал. В любом случае, чай влился в желудок так же незаметно, как воздух вливается в легкие, когда размеренно и неглубоко дышишь. Часы, стоявшие там же на подоконнике, рядом с маленьким кофейником и еще одной пустой кружкой, показывали уже пять. Шатов специально заострил свое внимание на том, что проснулся ранним утром, а потому и время, которое указывали часы, отчетливо осознавал: был вечер. Конечно, никакого конкретного ощущения вечера Ваня не испытывал, но для того, стало быть, и нужна голова, чтобы запоминать, когда на этом свете наступает утро, а когда — вечер.       "Не явился... Обещался вечером..." — подумал Шатов, не отводя глаз от часов. Вечер — это не всегда ровно пять часов. Насколько Шатову было известно, в Англии в пять часов только садятся пить чай, до ужина еще... а сколько у них там до ужина? Два часа? Или, все же, час? Неважно, сколько там до ужина часов остается в Англии — важно, что Ваня абсолютно не представлял, сколько часов остается до прихода Верховенского, и что же ему делать, когда Петр Степанович явится.       Шатова сжирало мучительное ожидание. У него начался жар и заложило уши. Комната наполнилась странными звуками: Шатов отчетливо слышал, что из каждого угла что-то жужжит, позвякивает и тонко пищит, но вот что это было и почему зажужжало, зазвякало и запищало именно сейчас — ему было невдомек. К этому всему он так же четко и разборчиво слышал шаги, доносившиеся из коридора. Сначала он подумал, что это Верховенский — а кто это мог быть еще в шестом часу вечера? Шаги то удлинялись, то стихали, то снова громыхали прямо у двери, то мелкой дробью уносились вверх по лестнице, то глухо отстукивали где-то в глубине дома. Шатов не понимал: и что этот шут носится по лестницам и коридорам?! Наверняка очередная глупость втемяшилась ему в голову, и вот он мечется, подстрекаемый этой глупостью. А потом до Вани дошло, что это вовсе не Верховенский, а другие жильцы. Мысль-осознание, что Петра Степановича здесь нет, легла на сердце мягко и тепло, как припарка на больную голову. Постепенно сладость этой мысли стала смежать тяжелые горящие веки, и Ваня начал засыпать. Когда он почти поверил в то, что Верховенский не придет, в комнату вошли без стука.       — Простите уж, что не назвал Вам времени, Вы, верно, заждались? — с порога отчеканил Петр Степанович, сразу переместившись из положения "стоя" в положение "сидя" — и сел он прямо на кровать.       Шатов побелел, как воск.       — Вы это чего, не ждали, выходит? Ба, ну и видок у Вас, точно вот только что Вас в тазу стирали, вон, весь белый, как простыня, и глаза как опухли. Не спите совсем, что ли?       Ваня съежился в кровати, вжавшись плечом в стену, и потянул на себя одеяло, пытаясь плотнее укрыться, но Верховенский это одеяло придавил, и оно не тянулось выше груди.       — Что Вы себе позволяете? — процедил Шатов, внатяжку прикрываясь одеялом. Вид у него был действительно самый что ни на есть дикий — глаза выпучены, вихры, и без того всегда непослушные, торчат в разные стороны, точно ему в волосы впуталась древесная стружка. От жара его бросило в пот.       — А Вы мне не запрещали, — Петр Степанович склонил голову к правому плечу, — и деньги, между прочим, еще не передали. Ну, что, Шатов? Где мои деньги? — и вытянул шею, блеща глазами, так что всем своим существом стал ни дать ни взять — змеей.       Губы Шатова задрожали и плотно сомкнулись, тут же раскрылись, будто он выговорил одну букву шепотом и забыл оставшуюся часть слова. Глубокий вдох, и губы снова лихорадочно заходили в попытке что-то произнести. Верховенский мучил его внимательным и длинным взглядом.       — Берите мой револьвер, он стоит пятнадцать рублей, — Шатов, не отводя глаз от лица Петра Степановича, нашарил возле себя револьвер и протянул Верховенскому. Рука у него тряслась, и оружие в ней скользило и подпрыгивало.       — Помилуйте, ну и зачем мне Ваш револьвер? — ухмыльнулся Петр Степанович. — Вот продайте его, верните продавцу, в ломбард заложите, мне плевать, но деньги мне нужны в их настоящем виде, а не в какой-то гипотетической стоимости дрянного револьвера, — Верховенский заложил ногу на ногу, наклонил голову влево и строгим, впрочем, несколько ленивым взглядом уставился на Ивана Павловича.       Шатов старался удерживать револьвер твердо, но никак не мог унять дрожь. С носа сорвалась и упала на металлический корпус оружия капля пота. Вдох застрял чуть выше груди, от душного спертого воздуха закружилась голова. А что, если его прямо сейчас и застрелить?       — Это Вы напрасно, — спокойно заметил Верховенский, уловив взгляд Вани, на секунду прыгнувший к револьверу. — Думаете, я подобного не ждал?       Шатов взметнул руку — и тут же в его щеку уперся короткий ствол маленького револьвера, который Верховенский неизвестно как и когда вытащил.       — Опустите, — спокойно скомандовал Петр Степанович, отщелкнув предохранитель.       Шатов, не чувствуя силы в шее, запрокинул назад голову и тяжело положил руку на кровать. Верховенский взял его револьвер, опустошил барабан, аккуратно сложил пули в пустой портсигар и вернул оружие обратно Шатову.       — А теперь делай с ним, что захочешь. Приду на днях, так уж и быть, и Ваше счастье, что пока без полицмейстеров. Когда — я Вам не скажу, уж, увы, график плотный. Но теперь Вашей же милостью Вы мне должны двадцать целковых.       Петр Степанович склонился к дрожащему лицу Шатова. Его глаза блестели в сумерках, повисших в комнате, как две серебряные пули — так же ярко и предвещая погибель. Большой палец затянутой в кожаную перчатку руки прижался к мокрой и липкой щеке Шатова, мягко опустился к подбородку, кожа перчатки зашуршала, скользнув по щетине. Шатова от этого прикосновения разбило судорогой. Петр Степанович был совсем близко к его лицу и дышал размеренно и тихо, от него исходил стойкий запах какой-то сахарной сдобы и немножко — коньяка.       Ваня, опомнившись от приступа ледяного ужаса, вцепился в руку Верховенского и смахнул ее со своего лица. Он сдавил запястье Петра Степановича ровно настолько сильно, насколько это требуется, чтобы Верховенский усвоил для себя раз навсегда — он не смеет его трогать. Особенно за лицо.       — Ну, и будет Вам, — нарочно выдерживая в лице и голосе спокойствие, сказал Петр Степанович. — Ну, довольно.       Шатов чуть не отшвырнул руку Верховенского от себя и ощупью о стену отполз к краю кровати и соскочил на пол.       — Чаю не дадите? — добавил Верховенский.       — Убирайтесь отсюда, — прорычал Шатов, отодвинувшись в угол комнаты.       Петр Степанович встал с кровати молча. Молча он и смотрел на Ваню еще с минуту, оправляя манжету пиджака в общем приводя одежду в порядок. Все это делал он , так сосредоточенно глядя на Шатова, точно всматривался в него, как в зеркало. Потом Верховенский, ни слова не произнеся, развернулся, открыл дверь и ступил в дверной проем.       И, когда Шатов уже ожидал услышать прощальный хлопок, — повернулся через плечо и коротко, завершенно улыбнулся. Ваня шарахнулся от этой улыбки, вперившись в стену. Верховенский ушел, а эта улыбка из головы не шла еще всю мучительную и долгую ночь.