Психоз

      Шатов не ощущал времени, а потому и не знал, сколько дней прошло с момента последнего визита Петра Степановича. Та ночь положила болезненное, тяжелое начало духовному гниению, которое поразило Ивана Павловича и которое стало единственной постоянностью в его длинных, вязких и душных днях, которые пожирали его сознание. Комната, которая за все последнее время стала для Верховенского проходным двором, не создавала даже крохотной, прозрачной и нетвердой иллюзии укрытия — она превратилась в четырехстенный капкан. Часы на подоконнике встали, поэтому даже две стрелки Шатову были более не соратницами. Стрелки замерли, каждая на своей цифре, и бросили Ваню один на один с глубокой и безвременной тишиной. Ваня, ежась в своей постели, один раз нечаянно вспомнил, что где-то у него был календарь, но потом эту мысль оставил: какой ему толк в календаре, если он путает день и ночь?       Так, без часов и запертый, Шатов остался жить вне времени, ушедший в глубокие беспроглядные сумерки. Сначала ему казалось, что дни удлинялись, потом начало чудиться, что ночи больше не существует. Какие-то далекие, еще, кажется, прямиком из детства знания астрономии всплыли в голове внезапно, когда солнечный свет, падавший из окна на грязный пол, был ярче всего: Ваня вспомнил, что планета вращается вокруг своей оси и по орбите. А стало быть, что сейчас, раз день так удлинился, планета остановила обороты по оси.       Тем же вечером стемнело скоро и незаметно. Шатов было выдохнул, а потом подумал, что, раз ночи еще существуют, то и дни будут сменять друг друга, и Верховенский, стало быть, еще к нему придет.       И в одну из ночей к Шатову заглянул бес.       Свечу Ваня не зажигал, потому как от света уже ломило глаза. В комнате, ставшей за все это время как будто еще более ветхой и грязной, стояла густая темень. Ночь была безлунной и беззвездной, промозглой и капризной, как дитя: высоко под крышей рыдал и скулил ветер, а в коридорах надрывно пищали сквозняки. Шатов с трудом мог разглядеть в темноте собственную руку — кажется, зрение его в последние дни упало — но вот слышал он все до остроты отчетливо.       Потому он и смог понять, что в комнате не один. Из дальнего угла, зиявшего остроконечным провалом прямо напротив кровати, донесся шорох ткани. Шатова сломило лихорадочной дрожью: такой же точно шорох стоял в комнате, когда Верховенский старательно оправлял свой пиджак. Иван Павлович замер и стал всматриваться. Все его лицо до дрожи напряглось, лоб вытянулся — до того широко он раскрыл глаза. Сначала чернота, изливавшая на него шелест дорогого костюма, была безликой и непроглядной, но чем дольше Шатов вглядывался в нее, тем явнее стал различать очертания угла, досок и половиц. А потом увидел два блестящих глаза. Глаза смотрели на него так же пристально и твердо, как и в тот день. Когда стихло шуршание ткани, послышался следом другой звук — скрип кожаных перчаток, а затем и еще один — два коротких шага. Ваня перестал дышать (от общего ли страха, или боялся выдать себя — он и сам не мог разобрать в ту минуту), плечи, выгнутые вперед и низко опущенные, задеревенели. Бес выступил из угла и предстал перед ним во всем своем обличии: аккуратно причесанные волосы, ровно стриженные на висках, бледное, гладко выбритое лицо, тот же, что и всегда, шерстяной клетчатый пиджак, атласные серые жилетка и брюки. Верховенский смотрел на Шатова глазами-серебряными пулями, сложив ладони.       Комната застыла. Даже сквозняки, еще вот-вот только свистевшие и нывшие по всему дому, притихли, и в умолкшем и мертвом мраке остался лишь скрип перчаток. Взгляд Петра Степановича сменился с пристального и внимательно на укоризненно-обиженный, и он как бы с досадой поджал губы. Щеки Ивана Павловича защипало от слез, горячих, как воск.       — Ну? И что же Вы молчите? — отщелкивал каждое слово бес-Верховенский. — Я ведь давеча обещался Вам прийти. Не ждали? Шатов рухнул плашмя и свернулся в комок, вперив глаза в холодное дерево стены и сотрясаясь от рыданий, которые давили на него еще более от стиснутого в диафрагме воздуха. Хрипы и полу-вздохи звучали громче фанфар, и в этом грохоте не было слышно, как Петр Степанович приблизился к нему. Шатов смотрел в стену и чувствовал, как волосы его, спину и плечо неспешно гладит ледяная перчатка.       — Берите уже все! — всхлипнул он в отчаянии. — Что найдете, оставьте меня в покое!       Пальцы Верховенского скользнули с затылка на шею и провели поперек позвонков. От этого легкого, шероховатого касания всю спину прострелило острыми мурашками.       — Я за тобой пришел, Ваня.       Шатов вцепился из всех последних сил в подушку, вжался в нее лицом и завыл. Наволочка вмиг промокла и стала душить горячей влагой. Шатов все плакал, затягивал низкий скулеж и всхлипывал громко и судорожно. Он прорыдал так несколько часов, и когда приступ отпустил, Верховенского в комнате уже не было.       На следующее утро Ваня решил повеситься. Достал с подоконника бечевку, встал на хлипкий стул с сильно качавшейся ножкой, перекинул веревку через одну из досок, которыми было накрест заколочено маленькое окошко над дверью, и крепко привязал. Повозился какое-то время с узлом, затянул дрожащей рукой, сунул голову в петлю и прытко соскочил со стула. Веревка натянулась, скрипнула, кожа на шее Шатова сложилась гармошкой, он пару секунд раскачивался над полом, потом доска хрустнула и отвалилась, и Ваня полетел на пол. От удушья он не ощутил боли, когда крепко шлепнулся на спину, только поднял голову и вцепился дрожащими пальцами в петлю, лихорадочно растягивая ее и сбрасывая с шеи.       Так он и пролежал на полу, слушая собственное вздрагивающее дыхание внимательно и настороженно, отсчитывая каждый вздох; Шатов был в сознании, но ощущалось оно пыльным и как бы зависшим над полом, как туман над травой, и потому Ваня не до конца ощущал себя лежавшим на полу; на задворках плавали сомнения, действительно ли он уже вылез из петли, оттого и считал свои вздохи, боясь задохнуться.       К вечеру пол совсем промерз, во всю заползали сквозняки, и Шатов нашел в себе силы подняться. У него до скрежета пересохло в горле, точно туда всыпали песок. Ваня, шатаясь, как пьяный, дополз до окна, снял с подоконника графин и залпом осушил. Вода в графине стояла Бог знает сколько и уже немного зацвела — Иван Павлович обильно, влажно прокашлялся; на глотке осела плесень. Холод в комнате стоял, наверное, крепче, чем на улице. По козырьку флигеля забарабанил дождь.       "Наверное, там лучше, чем тут" — чиркнуло в голове.       Шатова озарило.       Да, всенепременно! Дождь! Ему нужен был дождь, ему нужен был воздух, он хотел сейчас же кинуться в серую занавесь ливня, запрокинуть голову, отдав лицо на растерзание надвигавшемуся урагану, услышать гром, ощутить на коже листья, закрученные и гонимые ветром, так, чтобы те налипли на него, как гнус на корову. Если он прямо сейчас рванет под дождь, рванет прямо в поле, а через поле — на паром, а с парома — за реку, тогда и убежит прочь отсюда, из этого жалкого городишки, гнившем на отшибе, как огрызок от яблока. Вдохнет уже полной грудью, вдохнет далеко-далеко отсюда, и не будет больше ни долгов, ни Верховенского, ни Пятерки, ни типографии...       Шатов схватил с кровати шарф, завернулся в пальто с заплаткой и вылетел в коридор.       У подножья лестницы, ведущей на третий этаж, его встретил совершенно удивленный и на секунду даже растерявшийся Петр Степанович.       — Шатов! — воскликнул Петр Степанович так звонко, что эхо его голоса рассыпалось по коридору, как стекло. С тем же звуком рассыпалась и последняя надежда Ивана Павловича. — А Вы куда? Шатов задрожал всем телом. Оледеневшей ладонью сдавил дверную ручку и попятился.       — Так, неважно... — прохрипел он упавшим голосом. — На воздух немного...       Петр Степанович, кажется, с ходу уловил его нервную дрожь, потому как удивление на лице почти моментально сменилось какой-то покровительственной лаской.       — Ну, ступайте. Только знайте, что там ливень и гроза. Того гляди и деревья валить будет, так что Вы смотрите в оба. Как бы не случись чего.       Шатов действительно хотел рвануть вниз по лестнице, но почему-то так и прилип к полу и этой дверной ручке. Все его тело било, как в нервном припадке.       — А, что это у Вас на шее такое? — Петр Степанович вытянулся весь струной и прищурился. — Ба! Да не то ли, о чем я думаю?!       — Вы рано пришли! — Ваня давил ручку с неистовством. — Прошел день всего! Я еще ничего не продал. Нет ничего! — он сделал отрывистый, тяжелый вдох и прошептал на выдохе: — Уходите.       Верховенский с задором улыбнулся.       — А я и не к Вам пришел. Я к Кириллову. Но раньше, чем назначено было, времени еще около минут срока свободных. Потому с Вами пока посижу, — он в несколько широких шагов сократил расстояние между ними и одной рукой приобнял Шатова, застывшего, как статуя, за плечо, а другую заботливо и мягко опустил на Ванину ладонь, сжимающую дверную ручку до того, что кожа побелела, как обескровленная. Шатов уронил робкий взгляд на ладонь Петра Степановича, накрывшую его руку, и его пальцы бессильно соскользнули вниз.       Верховенский перехватил его ладонь и сжал как бы в поддержке, в этаком сопереживающем жесте, но Шатову этот жест был до тошноты жуток.       — Вы не сердитесь. Я-то к Вам ненадолго, так, чаю попить, летел сюда, с ног сбился, дел по горло, сами знаете, и поужинать некогда, и чаю глотнуть, — он усмехнулся, счастливый и искрящийся заталкивая Шатова в его комнату, и притворил за ними дверь. — Чайник поставьте или самовар, что у Вас? Смотрю, Вы совершенно не едите. Вы сколько уже так? Дня... Два, три?       Шатов завозился с чайником. Трясущимися руками снял его, подвесил кипятиться, предварительно кое-как разжег печь, переломав несколько спичек. Он делал все это машинально, как заведенный с ключика. Его взгляд никак не мог сосредоточиться ни на чайнике, ни на печи, ни на чем-то еще.       Как приготовил чай, как расставил стаканы — совсем и не заметил. Опомнился Шатов тогда, когда горячий чай обжог ему губы. Ваня сморщился, отставил от себя кружку и завертелся на кровати. Верховенский пил, не торопясь, чай вышел крепким и вязал рот, но, похоже, Петр Степанович устроился чаевничать здесь, с Шатовым, из какого-то своего чистого принципа. Шатов смотрел на свои колени, а Верховенский смотрел на отставленную кружку Шатова. Воздух, висевший в свете печного огня пыльным маревом, разогрелся и как будто заострился. Молчание висело долгое. Наконец, Ваня не выдержал:       — Вы приходили ко мне ночью. Как Вы пробрались в мою комнату? Я не спал, уж поверьте мне, я теперь вообще не сплю. Я все видел своими собственными глазами. А как Вы оказались здесь, — он ткнул рукой в стену, — вон в том самом углу? Как? — он шептал с дрожью, как шепчет обычно человек, с которым вот-вот случится припадок.       Петр Степанович округлил глаза и отставил чай в сторону. Его лицо было совершенно искренним, вот только Шатов ему не верил ни на каплю.       — Да ну Вас, Иван Палыч. Меня здесь не было и быть не могло, — он медленно покачал головой.       — Вы были! — взорвался Шатов.       — И в каком же часу я здесь был? — Петр Степанович попытался улыбнуться, но был так поражен, что улыбка не получилась.       — Вам лучше знать, в каком часу. Не издевайтесь! У меня часы сломаны, и Вы сами знаете. Черт! — он в яростном отчаянии стукнул кулаком о кровать, и та скрипнула.       — Вы уж меня простите, — Верховенский неуютно поежился, — но вчерашнюю ночь я помню так же отчетливо, как и Вы свою, и ни капли не сомневаюсь в том, что я был у себя в постели уже в одиннадцать... в двенадцатом часу, какая, впрочем, разница? Я спал, а с Вами, похоже, случился бред.       — Нет, заткнись ты! — всхлипнул Шатов, срываясь на хрип. — Ты был! Ты пришел... — Ваня уронил голову на грудь, и от такого резкого кивка голова пошла кругом, и все его тело начало болтать из стороны в сторону. — Пришел... Ты меня трогал за волосы... Ты сказал, что пришел за мной...       Ваня не двинулся с места, когда Верховенский подсел к нему на кровать, и не вздрогнул, не отскочил, когда Петр Степанович прикоснулся рукой к его затылку. В этом жесте было сразу все — и будто бы проба реакции Ивана Павловича, которая бы все сказала о искренности его слов, и какой-то внезапный порыв, и даже в какой-то мере сострадание. Петр Степанович медленно погладил его по голове, опустился к шее и тыльной стороной пальцев провел по ней вверх-вниз. Его лицо, как и в последнюю их встречу, оказалось напротив Ваниного лица, только теперь Шатов не смотрел на него и не мог видеть, что отражалось на этой змеиной физиономии. Он лишь внимательно следил за движениями правой руки, продолжавшей гладить его, и дернулся, когда рука переползла через затылок к его правой щеке. Тем же ласковым касанием Петр Степанович провел пальцами вниз к подбородку, а потом дальше, к шее, и, наконец, приобнял за плечо. Щека Петра Степановича уже почти касалась его щеки.       — Я Вам говорил, что за Вами пришел? — прошептал он тихо и с жаром.       — Да, так и говорили, — ответил Шатов в тон ему, а в конце почему-то нервно усмехнулся.       — Так, хотите, я заберу Вас прямо сейчас? — шелестящее дыхание Верховенского приникло к его щеке и уху, как бархат. А рука Петра Степановича начала двигаться по плечу вверх и вниз.       — Нет, оставьте, — прохрипел Шатов, чувствуя, что снова его глаза жжет от накатывающих слез.       — Я серьезно, Шатов, понимаете? — Верховенский скользнул рукой вниз, к локтю. — Вы не спите, однако ж Вам что-то чудится, и я бы сказал, что это дикость и уже попахивает сумасшествием, но Вы ведь меня видите в Ваших галлюцинациях, и я к Вам именно прихожу. Стало ж быть, Вы и ждете, когда я приду, чтобы Вас забрать.       Шатов дрожал, жевал губы и мял пальцами ткань своих брюк, но ни слова так и не решился произнести.       — А я ведь Вам прощу, — шипел в ухо Петр Степанович. Шатов заметил, что рука Верховенского уже в опасной близости от его коленки. — Я Вам весь долг прощу. Если правильно сделаете все, как я Вам скажу.       — Это Вы про типографию и бумажки? — Ваня снова отозвался хриплым смешком.       — И про это, но первая мысль другой была, Вы не угадали первую мою мысль.       — А что? — Шатов вдруг неожиданно для самого себя поднял голову и — это было уж вдвойне для него неожиданностью! — криво ухмыльнулся. — Меня получить рассчитываете, да?       Петр Степанович отпрянул от него нервно и резко, как обожженный. Может, Ивану Павловичу и показалось тогда, но, кажется, тот даже покраснел — а вот от внезапного ли смущения, вызванного чересчур прямым вопросом, или от злости услышать такую нелепость — нельзя было разобрать.       Верховенский вскочил с кровати его, оправил брюки, развернулся как-то неловко полубоком, схватил со спинки стула шляпу и ретировался из комнаты. Секунду спустя вновь показался в проеме и бросил напоследок:       — Пятьсот рублей серебром. Не забывайте, Шатов.       И на том скрылся за дверью.