Психоз

      Верховенский выскочил за ворота в совершенном бешенстве и раздосадованный. Он пришел без зонта — утром погода была тихая и ничем не выдавала приближение грозы — и с каждым шагом все сильнее промокал. От дождя волосы слиплись, как маленькие щупальца, а кожа оледенела и ныла от порывов ветра, то налетавших с мощью здоровенного кулака, то лживо стихавших на некоторое время, то поднимавшихся с новой силой. В общем, погода вполне соответствовала его состоянию: Петр Степанович кидался из крайней ярости в крайнюю тоску и обратно. Шатов, думалось ему, подлец и скотина похуже Ставрогина. Если в Николае Всеволодовиче вся его подлость светилась насквозь аристократически-холодной гордостью, которая как бы допускала ему этот изъян, как врожденную патологию какого-нибудь внутреннего органа, то Шатов, не имея в себе и капли аристократичности, проявлял себя во всем своем до десятого колена крепостном идиотизме. Не так ли было, что нарочно он Верховенскому мученическим голосом рассказывал о своем ночном видении? Оно ведь с бухты-барахты такое не пригрезится! Очевидно же было в ту секунду Петру Степановичу, чего на самом деле желал этот святой мученик. Желал, да если б не желал, то стал бы говорить? И было ли то на самом деле грезой, или Шатов на ходу это все выдумал, чтобы прямо так и не сказать — мол, заберите меня, Петр Степанович, и делайте со мной, что хотите, мне этого так же, как и Вам, хочется.       Верховенский опустил голову, пряча лицо от ветра. Шатов тогда не задрожал, когда Петр Степанович прильнул пальцами к его волосам, но был белее облака. Значит, все же, что не врал — видел, выходит по всему, ночью он ту же картину — но... О, черт бы его, эта омерзительная полумертвая бледность! Петр Степанович не увидел в его лице и зачатков стыдливого румянца, какой всегда случается с жаждущими или влюбленными. Ни одно из его прикосновений не зажгло это застывшее, белое лицо живого покойника.       Листья деревьев, смыкавших ветви сенью над тропинкой, уводящий с Богоявленской улицы в подворотни, хлестали Петра Степановича по лицу и рукам. Ветер метал их туда-сюда, как пули. Верховенский остановился под желто-зеленой живой аркой, запрокинул в бешенстве голову и с хрипом вдохнул, принимая побои от дождевых, ошалевших в урагане, капель с меньшей болью, чем принял от Шатова отказ. Помешанное на русском боге жалкое наследие крепостничества! И плевать на него, хорошо. Верховенский ведь теперь с него кожу, с живого, сдерет, а ведь из принципа выдавит из Шатова эти пятьсот рублей, чтоб только тому неповадно было дразнить его, Верховенского, и пудрить мозги всякой чушью.       Петр Степанович зашагал широким шагом, но тут же встал, как вкопанный, когда в голове, стройно с молнией на небе, сверкнула мысль: "А ведь повесится..."       Слишком отчетливо понимал Петр Степанович, что за след видел у Вани на шее. Решил вешаться, значит? Так и пусть вешается, и черт с ним!       "Да мне ведь он надобен живой. Что мне с трупом-то делать, Пятерку его кровью не склеишь, если сам добровольно с жизнью расстанется, да и Ставрогин..."       И ладно, что не склеишь! Мало ли козлов отпущениях можно найти? Найдет еще, слепит себе гарантию преданности покрепче, чем из Шатовской крови. А Ставрогин пусть катится на все четыре стороны.       "Повесится ведь..."       Верховенский простоял с этой мыслью с полминуты. Потом круто развернулся на каблуках и почти побежал обратно, к калитке. И только показался в близости нескольких метров высокий деревянный забор и тяжелая дверь — как тут же из-за этой двери выскочил Шатов. Они столкнулись глаза в глаза, и Ваня, в первые секунду взглянув на Петра Степановича ошалело и потерянно, тут же потупился.       Шатов обреченно и с тяжестью уставился на свои ботинки, внимательно рассматривая отлетавшие от раскисшей земли грязные брызги, взметаемые дождем, которые налипали на полы брючин коричневыми каплями. Верховенский, стоявший напротив него в растерянном изумлении, молчал. Шум от ливня и ветра поднялся такой, что ни одно слово, произнесенное сейчас на улице даже в полный голос, нельзя было бы услышать ни со двора, ни из-за угла калитки. Ваня не поднимал глаза, но заметил, что Петр Степанович идет к нему быстрым и несколько тревожным шагом. Когда они оказались друг напротив друга на расстоянии меньше вытянутой руки, Верховенский вдруг схватил его за локоть и встряхнул ему руку. Шатов еще более потупился, зарделся и захрипел, чувствуя, как в ужасе у него колотится сердце.       — Вы чего это, вешаться надумали?! — закричал Верховенский, нависший прямо над Ваниной головой. — А долг Ваш, стало быть, Вы сами себе прощаете? И типографию нам искать как — на чаинках, что ли, угадывать?! Вы чего, совсем сумасшедший?! — он схватил его за шею, под затылок, и качнул на себя.       Ваня дернулся, вздрогнул и сморщился, чувствуя явственно, как начинает трещать и лопаться грудная клетка — рыдания подкатили и замерли в легких. Верховенский неожиданно перехватил его лицо обеими руками и прижался лбом к его макушке. Шатов ощутил, что Петр Степанович и сам дрожит.       — Вы считаете, Вас после самоубийства на Небеса примут? — зашептал он очень громко и судорожно. — Так ошибаетесь. Богу Вас не надо, а я, если прослышу еще, увижу, узнаю — я Вас откопаю из могилы и сам Вам дух верну, чтобы Вас мучить всю жизнь. Не смейте так со мной...       — Скажите... — вдруг пробубнил Шатов, еще более краснея. — Ведь с Вами Николай Ставрогин в Петербурге в том содомийском обществе тогда состоял?.. Хорош он?       Петр Степанович растерялся, но ответил очень быстро:       — Не знаю, меня там не было. А что Вам за дело до Ставрогина? — прошипел он, большим и указательным пальцами сдавив кожу на шее Шатова.       Ваня промолчал, только тяжело сопя.       — Вам, верно, и самому бы с ним хотелось тогда оказаться, прав я? Жалеете, что упустили? Что Вам Ставрогин?! — с каждым словом в голосе Петра Степановича как будто прорастало железо.       — Я Вам его не отдам, можете убивать меня, а не отдам, — зачастил Шатов, сбиваясь и тяжело дыша. Кожу его жгло жаром так, что даже намокшие под дождем волосы стали горячими, и Петр Степанович, приникший к нему лбом, ощущал это.       — Не беспокойтесь, убью, — сказал Верховенский так спокойно и равнодушно, с такой неожиданной будничностью тона, что Ваня отскочил от него прытью и влетел по щиколотку в лужу. — Когда мне будет интересно, я Вас убью, — повторил Верховенский. — А сейчас я Вам говорю: забудьте вешаться и о Ставрогине забудьте.       Шатов стоял, пуча глаза, и краснел, содрогаясь всем вытянувшимся стрелой телом. Верховенский подошел к нему командирским шагом и властно схватил за руку.       — Идемте.       Шатов в отчаянии, совершенно раздавленном и словно вымученным через силу, оглянулся на калитку. Весь вид его был такой, точно Ваня не чувствовал, но был убежден в какой-то безумной идее, что чувствовать, хотя бы для внутреннего протеста, ему необходимо.       — Вас одного оставить не могу, Вы совершенно спятили, — с прежним холодом отрезал Верховенский, увлекая Шатова за собой, к переулкам. — И вымокли до нитки. Идемте, еще спасибо мне скажете.       — Куда идем? — буркнул Шатов, поволочившийся за Петром Степановичем, как теленок на веревке.       — Куда угодно, где сухо и тепло. Еще бы неплохо, если б и выпить было. В трактир, значит. Вот Вам и ответ. Прекратите упираться и идите нормально, мне не резон Вас тащить, как крест на спине.       Шатов, не нашедший в себе сил даже отдернуть руку, пошел за Петром Степановичем по доброй воле. Верховенский так же держал его за запястье, хотя в том больше не было необходимости, но мысли отпустить теперь Ваню у него и не возникало.       Трактир, в который они зашли, когда уже стемнело, был плохо освещен и пышел жаром от огромного разожженного камина. Верховенский снял им особую комнату, сделал заказ — для начала свиную рульку с картошкой, триста грамм коньяка и бутылку водки — и повел Шатова за собой.       В комнате было тихо, горело несколько свечей, напротив стола, у стены, стоял небольшой диван, а с другой стороны — кресло. В таких комнатах Ване еще сидеть не приходилось — когда он был в трактирах прежде, то сидел обычно либо в каком-нибудь обособленном темном углу, либо за банкетом.       Еду и выпивку принесли довольно быстро. Девушка, вошедшая к ним с двумя подносами, аккуратно расставила поданное на стол, скромно пожелала "господам приятного вечера" и быстро упорхнула. Верховенский, не медля, налил себе коньяку, тут же накинулся на мясо, как волк — жевал он очень быстро, но притом тщательно, так что казалось, будто зубы у него очень большие и острые — а затем залпом осушил стопку. Иван Павлович, ссутулившийся в своем кресле, как воробей на ветке, даже не притронулся к ужину. Смутно он ощущал, что желудок сдавило спазмом при виде и запахе еды, о которой он даже и не вспоминал в последние дни, но чувство нервного неудобства и скованности прилепило его к креслу.       — Ну, Вы только посмотрите, — буркнул Петр Степанович, отправляя в рот пару крупных ломтей картошки. — Ему и еду, и питье бесплатно, а он сидит, как сыч. Иван Павлович, за это с Вас не возьму, Вы уж не бойтесь. Я Вам давеча говорил, что смерти Вашей по Вашей собственной воли не допущу, но помереть же не лишь в петле можно. Я Вас не пойму, — он снова махнул стопку. — Вы жили при дворе Варвары Петровны Ставрогиной, Вам, стало быть, жилось сыто, и посему выходит, что к голоду Вы, в отличии от нашего русского крестьянства, не приучены с детства. Так и что же?       Шатов робел, но вместе с тем сердился и умолчать не смог:       — Вы так говорите о крестьянстве, потому что сами Вы не барич и не из дворян вышли. Злость Ваша от того, что муха Вы, стыдитесь сами себя, потому и народ хаете. Вы потому же и одеваетесь так, с иголки, от Вашей нелюбви к себе, и боитесь предстать пред людьми в грязном костюме, потому что все сразу вспомнят, кто Вы на самом деле.       Верховенский было поднял ко рту вилку, но от услышанного так и застыл. По лицу его сложно было сказать что-то, оно оставалось ровным и недвижным, немного даже задумчивым, но вот глаза, блестящие в свете свечи, выдавали его с головой — он был в праведном гневе.       И вместо того, чтобы что-то сказать, неожиданно он пихнул кусок мяса, наколотый на вилку, Шатову прямо в губы. Ваня, растерявшийся вмиг, приоткрыл рот, потом сомкнул губы на вилке, ошарашенный совершенно. Петр Степанович потянул руку назад, и зубцы выскользнули из куска свинины, оставив его у Шатова во рту. Ваня, глядя на Верховенского, как на дурачка, сперва жевал, потом вдруг очень тихо и нервно захихикал.       — Вам смешно? — прорычал Петр Степанович, однако же наполняя и вторую стопку.       — Смешно и стыдно, — закивал Ваня, еще жуя и улыбаясь очень глупой, беспредметной улыбкой, и глядя пустыми глазами в стол.       — Так, если стыдно, пейте, — Верховенский подвинул Шатову рюмку. — И не заставляйте меня вливать в Вас насильно, это, знаете ли, сложнее будет сделать, чем впихнуть Вам в рот кусок мяса.       Шатов моментально затих и побледнел до того, что вены на щеках засветились через кожу и придали ей зеленоватый оттенок, потом в мгновение покраснел, как раскаленный уголь, молча схватил стопку и опрокинул в себя. Сморщился, резко тряхнул головой вбок, потом налил себе еще и снова выпил залпом. Верховенский придвинул ему блюдо со свиной рулькой и стал тихо, с любопытством наблюдать, как Шатов, выглядевший так, словно его только что шарахнули по голове, стал неловко отрывать вилкой кусок, придерживая рульку ножом, прижав его плашмя чуть выше вилки.       Шатову, до того момента не вполне ощущавшему реальность происходящего, было сейчас так чудно, так странно чувствовать действительность. После третьей рюмки, которую он выпил следом за кое-как оторванным и моментально проглоченным ломтем мяса, мир преобразовался: он стал не просто осязаем и ощутим, но и, казалось Ване, благоухал и цвел. Словно реальность, прежде инфернальная, невидная и пустая, вмиг обросла всем самым восхитительным, самым чистым и прекрасным, что есть на этом свете. Комната, в которой он с Петром Степановичем ужинал, стала как будто мягче, теплее и светилась тонкими язычками пламени, блеющих на фитилях свечей, как высокие своды церкви, где свечи мерцают так же благодатно.       Как опустел графин с коньяком, Ваня не заметил, но, обнаружив, что на дне остались лишь смолянисто-янтарные разводы капель, тут же принялся откупоривать бутылку водки. Верховенский как бы между прочим перехватил его пальцы и в ироничной укоризне склонил голову к плечу.       — Вам не будет лишним?       Губы Шатова размазало широкой, ярко-коралловой улыбкой. После еды и алкоголя его коже вернулся здоровый цвет.       — А Вам что за дело, а? — он рассмеялся, тут же накрыв второй ладонью руку Петра Степановича, крепко сжал в жесте пьяного дружелюбия, потряс и похлопал. — Мы сегодня с Вами пьем. Я с Вами в жизни не пил, пить больше никогда не стану, и катитесь к черту, прямо-о-ой дорожкой! — он расхохотался, обрушив голову, тут же вскинув ее и снова схватив ладонь Петра Степановича. — Но, впрочем, это все юмор, мне с Вами смешно становится, над грехом смеюсь и пить хочу. Вы нальете, я налью?       Верховенский дрогнул губами в легкой, почти воздушной улыбке.       — Оставьте, я налью Вам, Вы на себя посмотрите, как у вас руки трясутся.       Шатов с очень серьезным и сосредоточенным видом поднес руки к лицу, нахмурился, покачал головой из стороны в сторону, потом перевел взгляд на Петра Степановича и буркнул:       — Врете все, нормальные руки у меня.       — Впрочем, я Вам уже налил, — спокойно, с сытой удовлетворенностью промурлыкал Верховенский. — Берите. Нет, стойте! Я и себе налью. Давайте поднимем тост?       — Тост! — Иван Павлович громко рассмеялся, шлепнув ладонью по столу. — Я Вам сейчас скажу тост! — он вскочил с кресла, поднял рюмку и весомо, правда, не очень четко произнес: — За Россию, за русского бога, за русский народ и за списание долгов! — и тут же махнул, не чокаясь.       Петр Степанович повел бровью, впрочем, стоило Шатову обернуть к нему лицо — улыбнулся, как и прежде.       — Пойдемте, мой хороший, Вы пьяны уже, я Вас провожу, — Верховенский вышел из-за стола, взял очумелого и крайне недовольного Шатова под руку, не успел тот сесть обратно в кресло, другой рукой прихватил бутылку и повел его из комнаты.       — Куда проводите? Я сам знаю, где я живу, — на последнем слове он снова уронил голову и выдохнул так утробно и надрывно, точно рыкнул.       — Так я и не сомневаюсь! — Петр Степанович, однако, не отступался и медленно уводил Ваню вслед за собой. — Мы поймаем извозчика — аккуратно, не сбейте стул! Вот так — и поедем домой.       — Куда? — низко и в нос пробубнил Иван Павлович, уже едва шевеля языком и с трудом переставляя ноги, но еще пытаясь уловить скрытую каверзу в словах Верховенского. — К Вам домой или ко мне? У меня нет дома, у меня комната только. Одна комната, эх! А мне милее, чем дом, одна моя комната, — Шатов качался опасно, как тонкое дерево на ветру, говорил почти нараспев и все время смеялся.       Верховенский, кое-как удерживая это полумертвое тело, одной рукой подозвал трактирщика, быстро с ним расплатился и поволок Ваню на выход. Шатов, тащившийся за ним, как мешок, собрал все ступени и порожки.       Холодный ночной воздух, встретивший их разгоряченные алкоголем лица, еще пах дождем, но гроза уже стихла и оставила после себя лишь огромные лужи. Верховенский, приставив совсем пьяного, уже едва державшегося на ногах Шатова, к стене, вышел на дорогу и перехватил повозку, которую неспешно тянула старая лошадь.       — Николо-Спасская, сотый дом, это в конце улицы, в тупике, не запутаетесь, — коротко распорядился он и вручил извозчику десять копеек.       Шатов, нетвердо облокоченный спиной о стену, смотрел из-под полуопущенных век, как высокий силуэт в клетчатом костюме плывет к нему, перемещаясь зигзагами в пространстве, как призрак, берет его под руку и предпринимает попытку потащить к повозке. Ваня, уже почти потерявший ориентацию в окружающей его действительности, хватается за него второй рукой, виснет на нем, сжимая в некрепких объятиях, и ползет следом, точно ребенок, вцепившийся в своего родителя. От Верховенского пахнет одеколоном, и Шатову очень нравится этот запах. Он пьянит его еще более, и потому Иван Павлович льнет щекой к шерстяной ткани пиджака и волочится, не зная, зачем, но уверенный в том, что за таким шлейфом аромата, похожего на благоухание пионов, он пойдет, куда угодно.