Игра отражений

Под весом тяжелой золотой короны у Фергуса очень быстро заболела голова. Ночь накануне коронации он по древней традиции провел без сна у саркофага с останками почившего отца, размышляя о судьбах Империи, в бесплодной надежде, что призрак Торреса явится к нему и разложит все по полочкам. Утром — совершенно опустошенный этим бдением — Фергус, которого всю его жизнь готовили к тому, чтобы стать правителем, чувствовал, что в памяти его не осталось ни единого ценного урока, ни одного мудрого наставления — вообще ничего. Свое предназначение он принимал с совершенно пустой головой, которая, к тому же, начала разламываться от боли под весом тяжелой золотой короны, для которой он был рожден. Со смерти отца прошло чуть больше недели — торжественное погребение и последующие «дни молчания» наследник престола вынес с честью. Он не виделся ни с кем, кроме Первого Советника отца — князя Даги, который планировал сохранить свою должность и при новом Императоре. И даже в его унылой компании Фергус молчал и только слушал рассуждения о будущем Нильфгаарда и том, что его отец не успел завершить за свою жизнь, и что теперь ложилось на плечи нового властителя. Планов у Торреса было громадье, но Фергус надеялся, что некоторую их часть можно будет либо проигнорировать, либо переложить на плечи следующих поколений — он знал, это тоже было своего рода традицией. Ко дню коронации Лея успела почти поправиться. Фергус не виделся с ней с той самой ночи, когда Император отправился к праотцам, а от Даги добиться новостей о ее здоровье было практически невозможно — князь предпочитал не лезть в эти «женские дела». И, встретившись с супругой в Главном Зале дворца, чтобы вместе отправиться в Храм Великого Солнца, Фергус нашел ее бледной, немного отстраненной и задумчивой, но твердо державшейся на ногах. Поговорить с ней, пока закрытая карета несла их к месту проведения церемонии, молодой Император так и не решился, а Лея не сделала ни единой попытки нарушить затянувшееся напряженное молчание. Вся процедура возложения короны на голову нового властителя заняла каких-то полчаса. Фергус принес торжественную клятву, принял в руки скипетр и державу, выслушал слова коллективной присяги генералов, а потом собственноручно короновал свою супругу — и на этом протокольная часть была закончена. Обратно во дворец, где им с Леей предстояло выслушивать новые клятвы и поздравления, Императорская чета ехала в открытом экипаже, чтобы любой житель столицы мог видеть их усталые недовольные лица и скупые взмахи руками. Все шло своим чередом — Торрес восходил на трон, когда его сыну уже стукнуло семь лет, и Фергус смутно, но помнил, как проходила церемония коронации его отца и последующий прием. Нынешнее событие ничем не отличалось от предыдущего, только теперь в центре всеобщего внимания был он сам, и голова болела именно у него — и чего было удивляться, что парадные портреты Императоров изображали его предшественников с такими недовольными лицами, словно их мучил многонедельный запор. Если каждому из них выпадало на долю таскать на голове эту неподъемную конструкцию из золота и бриллиантов, вопросов к их настроению не оставалось. Само собой, за дни, прошедшие с момента кончины Торреса, в столицу успели стянуться все, кто надеялся при новом Императоре иметь при дворе хоть какой-то вес — и Фергусу с Леей пришлось встретиться с бесчисленным количеством знатных дам и господ, которых до этого мига Император и в глаза не видел. Верный князь Даги, стоя у правителя за спиной, шепотом сообщал, кто кланялся блистательной властвующей чете на этот раз — и запомнить все эти имена было задачкой не из простых. Среди желающих засвидетельствовать свое почтение нашлась, конечно, и княгиня Кароберта. Она прибыла в столицу в сопровождении всех своих отпрысков, и даже малютка Франческа выступила вперед, чтобы поклониться Императору и его супруге. И, конечно, впервые за очень долгое время, Фергусу пришлось встретиться лицом к лицу с Филиппом. Покинутый княжич, который, как надеялся Фергус, все же смирился с их скоропостижным разрывом, улыбался, кланяясь Императору, бросил обычную почтительную фразу, в точности повторив слова матери, выступившей перед ним, а потом вдруг прямо взглянул на Лею и, в нарушение всех протоколов, сделал полшага вперед, протянул раскрытую ладонь — и Императрица, замешкавшись, подала ему руку в ответ — ни Фергус, ни Даги не успели ее остановить. Филипп осторожно поцеловал пальцы правительницы, поднял на нее синие глаза, полные такой лютой и очевидной ненависти, что Фергуса от накатившего дурного предчувствия передернуло. — Я обещал вашему славному супругу преподнести вам подарок, Ваше Величество, — проговорил Филипп сладким, фальшиво заискивающим тоном, — Фергус был обеспокоен, что некоторым вещам вам еще предстоит научиться. Так вот — вместе с клятвами в вечной преданности, я подтверждаю свое желание помочь вам найти… общий язык, буде на то ваша воля, — и произнеся это, княжич самым паскудным образом демонстративно облизнул губы. Фергус услышал, как за его спиной презрительно фыркнул Даги — похоже, готовый отдать приказ рыцарям бригады Импера, охранявшим Императорскую чету, схватить и выволочь Филиппа прочь. Кароберта, слышавшая каждое слово, выданное ее сыном, страшно побледнела, и было понятно — она совсем не стала бы возражать, отдай Даги свой суровый приказ. Лея, не отнимая своей руки, чуть склонила коронованную голову. — Благодарю, Ваша милость, — проговорила она негромко и ровно, и лишь после секундной паузы вытянула пальцы из хватки Филиппа, опустила руку и, должно быть, неосознанно, пошарила в поисках ладони Фергуса — держаться за руки протокол им строго запрещал, но Император, пытаясь унять взметнувшийся в груди гнев, быстро сжал ее пальцы и не выпустил их, точно боялся, что в противном случае лицу Филиппа не избежать встречи с его кулаком. А это было бы уже вопиющим нарушением всех традиций. Весь остаток торжества Фергус провел, мысленно понося себя за то, что не наплевал на приличия и не врезал Филиппу на глазах у всех. Его дерзких слов больше никто не слышал, а ни Кароберта, ни Даги не собирались об этом сплетничать. Но для Императора достаточно было, что речь княжича услышала Лея — а он, ее муж и защитник — никак на это не отреагировал. После всех церемоний, избавившись наконец от короны и тяжелого одеяния, распростившись с Даги, который, уходя, напомнил о запланированном на раннее утро заседании Малого Совета, Фергус отправился в спальню Леи и застал ее в обществе двух расторопных служанок, помогавших Императрице раздеться. Властным стремительным жестом молодой правитель отослал их прочь, а потом сам, подойдя к супруге, застывшей посреди комнаты перед высоким зеркалом, помог ей снять черное парчовое платье. — Я велю запретить Филиппу появляться при дворе, — сказал он твердо, хотя, идя по коридору к покоям Леи, придумал сотню других, более уместных фраз, — его наглость не должна остаться безнаказанной. Лея глянул на мужа через плечо и промолчала. Фергус замялся — он не знал, следовало ли ему поцеловать супругу или убраться прочь, пожелав ей спокойной ночи, и его осенило вдруг — его невинная, хоть и очень умная суженая могла и вовсе не понять, о чем так завуалированно вещал дерзкий туссентский княжич. Император смущенно кашлянул. — То, что он сказал…- начал он, лихорадочно подбирая слова и путаясь в них еще больше. — Я знаю, что он имел в виду, — остановила его Лея и отвернулась к зеркалу. Фергус почувствовал, как у него запылали уши. — Знаешь? — переспросил он осторожно. — Фергус, — она взглянула на него в отражении в зеркале, — только тот, кого совершенно не интересовала жизнь будущего Императора — а таких, как ты понимаешь, подавляющее меньшинство — не знал о твоей связи с Филиппом. Но еще все знают о том, что со дня нашей свадьбы ты не виделся с ним — а по его виду я могу сделать вывод, что и не собирался. Лея говорила так спокойно, так буднично, словно в том, что самая страшная тайна будущего правителя Нильфгаарда стала достоянием широкой общественности, не было ничего страшного. От злости, обиды и стыда Фергуса даже затошнило. — Весь двор смеется надо мной, — выговорил он, с трудом контролируя собственный голос, — болтает за моей спиной, а я узнаю об этом от собственной жены, а не от шпионов Даги? — Личная жизнь Императоров всегда становится предметом пересудов, — покачала головой Лея с видом мудрой матери-настоятельницы, отчитывавшей глупого школяра, — я была готова к этому с самого начала. Кроме того, ты ведь не станешь отрицать, что выбранная отцом невеста — да еще такая, как я — не самое лучшее, что случалось в твоей жизни. Чтобы не начать грубо кричать на нее — чего Лея совершенно не заслуживала — Фергус прикусил щеку изнутри, сжал в кулаки трясущиеся пальцы. Крыть ему было нечем, но и оставлять все, как есть, он не намеревался. — Я издам указ, — выпалил он, едва слыша собственные слова за стуком крови в ушах, — я сделаю так, что подобные отношения окажутся под запретом — пусть все знают, Император Фергус не потерпит оскорблений, не потерпит… Лея наконец обернулась к нему — и лицо ее было тревожным. — Но в этом нет никакого смысла, — заметила она прежним умиротворяющим тоном, — такие отношения и без того не приветствуются, но я слышала, что в армии, к примеру, это — в порядке вещей. Вместо того, чтобы насиловать селянок на захваченных территориях или возить за собой целый обоз с распутными женщинами, солдаты, проведшие на марше несколько месяцев, удовлетворяют свои потребности… иначе. А ты хочешь за это наказывать? Фергус уже не знал, чего хотел. Скорее всего — чтобы этого разговора вовсе не было, чтобы Лея не открывала ему глаза на очевидное, чтобы их встречи с Филиппом много лет назад вовсе не состоялось… и чтобы замолкли голоса сплетников вроде проклятой Мары Коэгоорн, которая не умела держать язык за зубами. — Я все равно планировал уравнять женщин в праве вступать в армию, — отчеканил он, — убью двух вепрей одной стрелой. И не спорь со мной — я Император, и поступаю так, как считаю нужным. Это был глупый поступок — Дэглан непременно назвал бы его «истерическим», но Фергус представил вдруг, как его друг шепчет в благодарные уши генерала Като: «А сегодня наш Император снова вставил этому туссентскому молокососу», и от ярости у него защипало скулы и скрипнули зубы. — Не будем больше об этом, — твердо выговорил Фергус и замолк, стараясь отдышаться. Лея вновь отвела от него взгляд, скользнула им по комнате, остановилась на отражении в зеркале, тихо вздохнула. — Там трещина, — внезапно сказала она, немного помолчав. Фергус, еще не до конца справившийся с собой, слегка вздрогнул, проследил за ее глазами, не понимая, о чем супруга говорила. Та неопределенно махнула рукой. — На зеркале — трещина, — повторила она. Император выдохнул, прикрыл веки. — Эта рухлядь принадлежала еще моей бабке, — ответил он, — одна из семейных реликвий — раму сделали в Офире и доставили на корабле, а стекло — работа краснолюдских ювелиров. Моя мать всегда говорила, что это зеркало ей льстит. — Я слышала, что смотреться в треснутое зеркало — дурная примета, — ответила Лея, и, хоть Фергус и понимал, что супруга вознамерилась просто отвлечь его от неприятных мыслей и сомнительных планов, был благодарен ей за это. Он опустил ладони ей на плечи, слегка прижался грудью к спине. — Велю выбросить его и заказать новое, — ответил Фергус тихо, и Лея благодарно коротко кивнула. В ту ночь они спали, обнявшись. Свои законодательные планы, впрочем, Фергусу пришлось немного отложить — он прекрасно понимал, что первым указом, принятым в новом статусе, не должна быть подобная ерунда, но отказываться от этих идей вовсе Император не собирался. День потек за днем, и на каждом новом военном совете генералы все настойчивей напоминали правителю, что военную кампанию, запланированную еще его отцом, откладывать дальше было нельзя. Фергус же, соглашаясь, про себя надеялся, что выступать в поход раньше конца выматывающе жаркого лета ему не придется. Он прекрасно знал, что его собственное участие в будущих военных действиях сведется к бесконечному сидению над картами в штабе, под нагретым солнцем пыльным пологом в невыносимо тревожной компании военачальников и нового адъютанта. Князь Даги выдвинул на эту должность своего старшего сына Ардаля, едва разменявшего пятнадцатый год, и парнишка казался Фергусу слишком старательным и педантичным. Его уж точно невозможно было заставить ограничиться подливанием вина в Императорский кубок и держать свои ценные советы при себе. Лея приходила в себя долго, но к началу лета Фергусу стало казаться, что его супруга окончательно оправилась. Новых попыток завести наследника они не предпринимали — сперва лекари строго запрещали им близость, а потом, когда запрет был снят, Император никак не мог заставить себя «приступить к делу», точно боялся повторения предыдущего опыта. Он знал, что рано или поздно все должно было случиться, но пока предпочитал об этом не думать. Ночи в спальне Леи Фергус проводил все так же часто, но ничего, кроме быстрых поцелуев и объятий, супруги себе не позволяли. Лея вернулась к научным занятиям, но словно бы нехотя. Казалось, для нее встречи с учеными и походы на лекции превратились в своего рода неполноценную замену тому, чем она действительно хотела заниматься. И помощь пришла с неожиданной стороны. За всеми новыми заботами Фергус почти не навещал Риннельдора и его молодняк, а эльф, похоже, полностью освоившийся во дворце, занимался своими неведомыми делами — учил Яссэ, строчил свои рукописи, играл с Леей в шахматы или прогуливался в одиночестве в дворцовом саду. Поболтав о нем несколько месяцев и не найдя новой пищи для разговоров, придворные сплетники, казалось, совершенно забыли о нем, и Риннельдор оказался предоставлен самому себе. Теплым вечером в самом начале лета, разделавшись с последними указами и переговорами, Фергус решил навестить своего гостя и, может быть, провести несколько часов в некогда привычной приятной компании его и своей супруги, наблюдая за их баталией и не прислушиваясь к их беседе. Риннельдора Фергус обнаружил на открытой террасе в неожиданном обществе — эльф сидел в глубоком плетеном кресле, сложив на коленях стопку исписанных листов, а у его ног на низкой скамеечке, вооружившись новенькими пастельными карандашами, приютился Эренваль. Парнишка старательно зарисовывал что-то в своем этюднике, а старший эльф поглядывал на него из-под полуопущенных век и — о чудо — похоже, даже не делал едких замечаний о несовершенстве получавшейся у сына картины. Фергус осторожно приблизился и, когда эльфы даже не оторвались от своих занятий, негромко кашлянул, привлекая к себе внимание. Эренваль, конечно, тут же вскочил и поклонился, но Император остановил его взмахом руки — мол, продолжай то, чем занимался. Риннельдор же лишь слегка пошевелился, точно только что очнулся ото сна, зашелестел бумагой, но попытки подняться не сделал. — Я надеялся найти здесь Ее Величество, — помолчав мгновение, зачем-то принялся объясняться Фергус, — я не видел ее весь день, и решил, что она с вами. — Ее Величество повела Яссэ в дворцовую библиотеку, — охотно откликнулся Эренваль, вновь берясь за карандаш. По лицу Риннельдора проскользнуло недовольное выражение, а Фергус удивленно приподнял брови — до сих пор маленький эльфский Знающий не проявлял к личности Императрицы ровным счетом никакого интереса — люди, похоже, вообще его интересовали мало, и все свои силы Яссэ тратил на бесконечные тренировки. А Лея была ему в этом плохой помощницей — даже напротив, отвлекала учителя от занятий своим невыносимым обществом. Эренваль, точно затылком почувствовав реакцию отца, замолчал и сделал вид, что полностью поглощен нанесением розовых штрихов на бумагу, а Риннельдор окинул Фергуса снисходительным взглядом. — По всей видимости, оказалось, что в некоторые секции дворцовой библиотеки невозможно попасть без разрешения самого правителя, — сообщил он негромко, — Яссэ недостаточно одной только практики — ему необходимы знания в любом виде. А о собрании, хранящемся в Городе Золотых Башен, легенды ходят по всему Континенту. Лея была так добра, что согласилась сопровождать Яссэ. Полагаю, перед ней здесь открыта любая дверь. Фергус растерянно покивал. Лея и прежде проявляла интерес к эльфским мальчишкам, прибывшим вместе с ее новым угрюмым приятелем, но Эренваль, готовый дарить свое общение любому, кто попросит, быстро ей наскучил. А вот Яссэ оставался неразгаданной загадкой, и Фергус был рад, что супруга, похоже, наконец подобрала к ней верный ключик. — Надеюсь, он не найдет там ничего… разрушительного, — фыркнул он, — я и сам не знаю, что хранят эти пыльные чертоги. — Я не удивлен, — обронил Риннельдор ровно. Фергус прикусил губу, чтобы не ответить грубостью на грубость. — Отчего же ты сам не присоединился к ним? — вместо этого спросил Император, — я уже понял, что в Нильфгаарде ты не впервые, хоть он и не слишком тебя впечатляет. Но раз уж о нашем хранилище ходят легенды… Риннельдор тонко усмехнулся. — Человеческие знания, сколь угодно богатые, все равно остаются ограниченными и вторичными, — ответил он лениво, — там, откуда я родом, хранится и преумножается мудрость, вам недоступная. Так что, обращаясь к вашим книгам, я все равно что взялся бы за учебник магии для начинающих. Но, в отличие от Яссэ, я успел ознакомиться с наследием моего народа за свою долгую жизнь. А его такого права лишили. Так что ему нужно же с чего-то начинать. — Очаровательно, — мрачно хмыкнул Фергус. Риннельдор отвешивал оскорбления куда искусней и тоньше, чем любой из его придворных, чем даже Филипп, и делал это таким будничным равнодушным тоном, будто ничего особенного не говорил, просто констатировал факты. Впрочем, для него, вероятно, так оно и было. — Надо думать, и человеческие сказки с легендами для твоих детей недостаточно хороши, — ехидно заметил Фергус, глянув на исписанные листы бумаги на коленях эльфа. Тот лишь коротко пожал плечами. — В сказках и легендах, может, и не хранится вся мудрость поколений, — ответил он, — но именно на них воспитываются дети, которым в будущем суждено стать взрослыми. Я не хочу, чтобы мои дети забывали, на каких именно сказках росли они, а позже, если у них появятся свои потомки, не вынуждены были растить их на вашем наследии. — Если хочешь, — помолчав, предложил Фергус, — я велю подготовить для твоих историй надежный переплет, чтобы листы не потерялись и не истрепались. Но одного я не понимаю — твой «народ», о котором ты рассуждаешь, изгнал тебя, почти убил — обрек на смерть и твоего сына, и ученика, а ты все равно хочешь сохранить его наследие для будущих поколений? Риннельдор посмотрел на него на этот раз почти с жалостью, словно Фергус вдруг заговорил на цыплячьем языке. — Я уже говорил вам, — ответил он, опустив длинные тонкие ладони на листы бумаги, почти любовно огладив их, — мое изгнание было актом справедливого возмездия. Я заслужил кару, и то, что сейчас разговариваю с вами — это ошибка, результат вашего упрямства и самодурства. Но мои дети этого не заслужили. Пройдет сотня лет, и, может быть, им позволено будет вернуться. Изгнавшие меня не рассчитывали на смерть моих спутников — иначе просто убили бы их. Эренвалю и Яссэ предстоит прожить несколько человеческих жизней в мире людей, чтобы понять, чего я лишил и их, и себя из-за своих преступлений. И тогда смогут оценить истинные блага, когда им позволят вернуться к ним. Фергус поджал губы — он видел, что Эренваль, отвлекшись от своего рисунка, внимательно, затаив дыхание, внимал спокойной речи отца, а под конец ее даже слегка покивал, соглашаясь. По всему выходило, что таинственные «они», о которых пока напрямик никто не спрашивал и не говорил, здорово промыли мозги своим обреченным. Фергус даже немного им позавидовал. — Можно мне будет почитать эту книгу? — спросил он, стараясь не отвести взгляда от лица Риннельдора, не упустить его реакции — но ни одна черта эльфа так и не дрогнула. — Сперва мне нужно ее закончить, — ответил он. Общение с нелюдимым мальчишкой преобразило Лею. Фергус, который до недавнего времени вообще сомневался в умении Яссэ говорить на их языке и громче, чем шепотом, был несказанно удивлен, с какой охотой юный маг теперь находился в компании Императрицы. Он подозревал, конечно, что парнишка использовал Лею просто как пропуск во все закутки тайных хранилищ, но своими соображениями с супругой не делился, чтобы не разочаровывать ее. А она была очарована. Рассказывала Фергусу о том, какой Яссэ смышленый, какой жадный до знаний, какой внимательный и разумный — ничего этого никому, кроме нее и учителя, мальчик, конечно, не демонстрировал. А Лея, казалось, потеряв собственного ребенка, готова была одарить эльфскую замену всей своей материнской любовью, всем вниманием и заботой, которые, как драгоценное приданое, приготовила для нерожденного сына. Яссэ же вроде бы даже начинал вылезать из своей скорлупы — однажды вечером, когда Лея и Фергус навещали Риннельдора в его покоях — после особенно жаркого дня — юный маг целый вечер развлекал их искусными удивительными фокусами, которым где-то научился. Зрители — все, кроме строгого учителя — были в восторге, и Яссэ явно наслаждался их восхищением, с которым прежде, видимо, никогда не сталкивался. Лето шагало по Империи размашистыми шагами, все набирая силу, и Лея, как казалось Фергусу, окончательно пришла в себя. Он и сам чувствовал себя все уверенней с каждым днем, и однажды даже сделал попытку в прохладной тиши жениной спальни напомнить ей о супружеском долге — а Лея не стала сопротивляться, и их первая за долгие месяцы близость вышла приятной для них обоих — хоть и немного поспешной. На изломе лета Мара Коэгоорн родила дочь — и для Леи все рухнуло в одночасье. Тем вечером Фергус застал супругу в ее покоях в слезах, и сперва даже не понял, что случилось. Императрица, поспешно утирая мокрые щеки, рассказала ему, силясь улыбнуться, как заклятая подружка, посмевшая выносить своего ребенка, когда правительнице это не удалось, произвела на свет младенца, едва заметив родовые муки. Обе — и мать, и дочь — находились сейчас в добром здравии, и Лея была одной из первых, кого представили новой девице Коэгоорн. — Мара хотела назвать ее в мою честь, — не сдержав очередного всхлипа, рассказывала Лея, — но я запретила. Пусть у девочки будет собственное имя — зачем ей мое? Вдруг вместе с именем она получит и мою судьбу… Фергус болезненно поджал губы, стараясь не напомнить Лее, что судьба правительницы самой могущественной Империи Континента была не так уж плоха — а, может, и ожидала в будущем дочь Мары и Като. Лея еще долго говорила о том, как взяла малышку на руки, как пахла ее покрытая темным пухом вытянутая макушка, как Мара, не смутившись присутствия Императрицы, приложила дочь к груди, а Фергус мог лишь сидеть рядом с супругой на постели, гладить ее по волосам и чувствовать, как вымокал от ее слез рукав его рубахи на плече. Злиться на чужое семейное счастье было глупо, но Император вдруг подумал о том, что, кроме Мары, как он и пророчил некоторое время назад, еще с полдюжины фрейлин собирались в ближайшее время разродиться, и от этой паскудной мысли внутри у него все переворачивалось. Лея, едва похоронившая собственное страшное горе, вернувшаяся к самой себе, казалось, вновь все растеряла, вновь столкнулась с мыслью, что она сама такого счастья была лишена, и, хоть и не обвиняла подруг в их неуемном желании плодиться и размножаться, явно не желала больше видеть ни одну пузатую особу при дворе. Фергус не мог с этим ничего поделать без того, чтобы рассориться с отцами всех этих детей, и это бессилие выводило его из себя. Решение — глупое, но безупречное в своей нелепости — пришло к нему через несколько дней. Фергус знал, что так просто ничего исправить было нельзя, Лею должно было исцелить время, но в его силах было если не утешить, то хотя бы немного приободрить ее. И он решился. На эту идею, как ни странно, его подтолкнул Ардаль аэп Даги, слишком верный адъютант. Он с недовольным видом доложил Императору, что к стенам Города Золотых Башен прибыл целый караван заморских торговцев, которых никто не приглашал. По словам юноши, в город их, конечно, не пустили — официальный траур по почившему Императору должен был закончиться только осенью — но путешественники, не смущенные этим известием, развернули свои палатки у самых стен столицы и устроили настоящую ярмарку. — Они даже каких-то циркачей притащили, — излагал Ардаль, морщась, словно в детстве его поколотила цирковая обезьянка, и он никак не мог этого пережить, — акробатов, танцовщиц… — Стыд и срам, — пряча улыбку, подтвердил Фергус, и тем же вечером предложил Лее немыслимое. — Но как же? — спросила она, и впервые за целую неделю на лице ее появилось выражение любопытства, — разве мы можем? — Мы можем все! — уверенно подтвердил Фергус, — не бойся — я велю Дэглану организовать для нас незаметную, но надежную охрану. Наших лиц простой люд не помнит — без корон и мантий, нас никто не узнает. — Но что нам делать на ярмарке? — осторожно выспрашивала Лея, точно саму себя хотела убедить, что муж не сошел с ума, точно боялась признаться, что идея пришлась ей по душе. — Да что угодно, — Фергус перехватил ее руку и сжал, — купим красивых безделушек и сладостей, посмотрим представление, потаращимся на заморских торговцев — я слышал, у них кожа — черная, как нильфгаардское знамя, а глаза — золотые, как солнце. Лея робко улыбнулась. — Может быть, тогда возьмем с собой Яссэ и Эренваля? — осторожно предложила она, и Фергус, не моргнув глазом, согласился. Выбраться из дворца для того, кто привык сбегать от ответственности под покровом утренних сумерек, было проще простого — даже при том, что его обычная компания увеличилась вчетверо. Дэглан, явно страшно недовольный безрассудной идеей Императора, но не высказавший своего недовольства прямо, раздобыл для них неприметную простую одежду и позаботился об охране. Сам он участвовать в авантюре отказался, но Фергус знал — друг все равно планировал следовать за ним по пятам, не доверяя охрану глупого правителя даже самым верным своим агентам. Эренваль, как и ожидалось, был от предстоящего похода в восторге, но реакцию Яссэ Фергус никак не мог предугадать — он никогда не видел юного серьезного мага таким воодушевленным и радостным. Парнишка, казалось, засиделся в застенках библиотек, устал от бесконечного учения, и, накинув на острые уши капюшон, шагал следом за спутниками едва ли не вприпрыжку, с трудом сдерживая энтузиазм. Неузнанные, они прошли через городские ворота — и шум ярмарки долетел до них еще раньше того, как спутники увидели ее яркие шатры и хлопавшие на ветру флаги. Это было настоящее царство шума и суеты. В воздухе разливались сладкие и пряные ароматы, а музыка гремела так громко, что разговаривать приходилось, перекрикивая ее. На высоком деревянном помосте трое жонглеров перекидывали друг другу настоящие кривые кинжалы, ловко ловили их на лету и подбрасывали к небу, чтобы снова поймать и вернуть партнеру. Выставленные кругами открытые лавки ломились от товаров — сладостей, украшений, тканей и игрушек. Мальчишки, забыв об осторожности, ринулись в толпу первыми. Они, сперва сцепившись руками, а потом невольно разделившись, потому что каждого интересовало что-то свое, перебегали от прилавка к прилавку — Фергус снабдил юных исследователей достаточным количеством флоренов со своим лицом на реверсе, чтобы они могли выбрать себе подарки по душе. Лея, все еще робея, держалась рядом с Фергусом, но взгляд ее черных глаз из-под плотного капюшона светился любопытством и радостью, и у Императора потеплело на душе. Он почувствовал, что заикнись супруга, что хочет купить всю эту ярмарку, он немедля исполнил бы ее прихоть. Но она просто глядела по сторонам, ни на чем долго не задерживаясь. У палатки с яблоками в меду и жирными шкворчащими на углях колбасками Фергус купил для себя и своей спутницы по длинному липкому леденцу из фигурного цветного сахара, и Лея так и держала его в руке, словно позабыв, для чего конфеты были нужны. Она смотрела на людей — вопреки ожиданиям, только некоторые из них оказались по-настоящему чернокожими — впитывала звуки и запахи, точно хотела насытиться одной этой беззаботной яркой энергией, как лепестки цветка — солнечными лучами перед закатом. Они оба знали — вечером им предстояло вернуться домой, к ежедневным делам и незалеченной скорби. Но Фергус надеялся, что некоторое время Лее хватит воспоминаний на то, чтобы не поддаваться отчаянию. Неподалеку от помоста невысокий черноволосый человек в ярко-желтом кафтане торговал зеркалами. Супруги подошли к нему, не размыкая рук, и он, приметив их издалека, учтиво глубоко поклонился, отведя руку далеко за спину, улыбнулся Лее светло и искренне, а потом с видом невинной скромности указал на свой товар. — Лучшие зеркала на по ту и эту сторону Великого Моря, — объявил торговец, — рамы из золота и агатов, серебряная амальгама, в таком любая предстанет самой прекрасной на свете, — он снова поклонился Лее, — хотя вам, госпожа, это и ни к чему. Лея, мельком улыбнувшись назойливому торговцу, выпустила пальцы Фергуса и, шагнув вперед, неторопливо прошлась вдоль ряда разнообразных зеркал — больших, выше ее ростом, и крохотных, как слезинки. Торговец наблюдал за ней, сложив пальцы рамочкой перед собой и не переставая улыбаться. — Эй, послушай, — ухватился вдруг Фергус за неожиданную мысль, — а есть ли в твоей коллекции что-то по-настоящему исключительное? Цена не имеет значения. Человек, прищурившись, пристально посмотрел на Императора — и на миг тому показалось, что незнакомец узнал его. Но торговец снова любезно улыбнулся. — Честно признаться, все это великолепие — хлам, — сообщил он, кивнув на свой товар, — но для вас, господин, я мог бы раздобыть настоящий шедевр — зеркало, в которое смотрелась легендарная королева Офира, та, что, говорят, умела превращаться в змею. Фергус скептически изогнул бровь — торговец врал, как дышал, но иногда вещи достаточно было легенды, пусть и лживой, чтобы стать уникальной. — Если сможешь достать что-то подобное для моей жены — ты узнаешь всю глубину моей щедрости, — сказал он. — О, для меня это будет честь, — ответил торговец, пряча улыбку, — это займет время, но результат вас не разочарует. Фергус поспешил кивнуть — Лея возвращалась после своего обхода, чуть улыбаясь — ничего особенного она для себя она так и не нашла, а Император решил, что, вернувшись с прогулки, отдаст нужные распоряжения, чтобы Дэглан организовал покупку зеркала легендарной и незнакомой ему королевы-змеи. Возвращались во дворец они уже в сумерках — мальчишки настояли на том, чтобы остаться на представление, и Фергусу куда занимательней было следить за тем, каким восторгом светились их лица — и лицо его Леи — когда акробаты на сцене крутили опасные кульбиты, а высокий чернокожий фокусник извлекал голубей из-под своего золотого халата. В сумках мальчишек, которые они едва тащили за собой, уместилась, похоже, почти вся ярмарка, и Фергус со смехом поинтересовался у Яссэ, на кой ляд ему сдалось покупать целую охапку высоких белых свечей, исписанных золотыми рунами. — Как будто во дворце мало свечей! — восклицал он, но Яссэ, нахмурившись, мрачно буркнул лишь: — Это неправильные свечи, — и замолчал. Покупки Эренваля были куда менее экстравагантными и состояли в основном из сладостей, которыми потом он несколько вечеров подряд делился и с отцом, и с Фергусом, и с Леей. Супруга же принесла с ярмарки приобретение куда более ценное, чем охапка странных свечей и заморские конфеты с морской солью. Она обрела покой — пусть краткий, хрупкий, но настоящий. Той ночью, хоть и заявила, что не чувствовала под собой ног, Лея отдалась супругу с неведомой прежде страстью, и наутро Фергус тоже проснулся умиротворенным. Торговец зеркалами прибыл во дворец на пятый день. Фергус, почти забывший о своем приказе, совершенно вымотанный после очередного военного совета, на котором решено было отправиться в поход не позже первого дня осени, встретил его не слишком приветливо, но человека, похоже, это ни капли не смутило. Свой товар — еще завернутый в плотное льняное полотно — он начал расхваливать, едва Фергус переступил порог кабинета, в который проводили торговца. Император раздраженно отмахнулся от его эскапад. — Идем со мной, — велел он, — расскажешь все то же самое моей жене. — Впервые повстречав вас, я и подумать не мог, что мне выпадет честь добывать зеркало для самого Императора, — заметил человек, когда следом за Фергусом потащил свой сверток по галерее. — А то что? — переспросил Император, — старался бы получше? — Нельзя было расстараться больше, — бесстрашно возразил торговец, — этот товар — уникален, как я и говорил. Второго такого нет. И я рад, что от одной королевы он перейдет к другой. Фергус растерянно кивнул на ходу. Лею они застали в дворцовом саду, где она в назойливой компании подруг пряталась в беседке у пруда от полуденной жары. Женщины, смеясь и перебрасываясь звонкими фразочками, кидали в прозрачную зеленоватую воду кусочки пирожных, а и без того жирный зеркальный карп Императора Торреса с энтузиазмом ловил угощение, едва не выпрыгивая из воды. В компании фрейлин Фергус издалека насчитал троих, чьи раздавшиеся талии с трудом скрывали складки легких платьев — но Лея в их компании казалась спокойной и даже радостной. Когда Император и его спутник приблизились, дамы примолкли, принялись приседать в реверансах разной степени изящества, а Фергус, твердо велев им оставить себя наедине с супругой, улыбнулся Лее. Та поднялась со скамьи, расправила юбку, кивнула фрейлинам, подтверждая мужнин приказ, а потом остановила любопытный взгляд на торговце — Фергус заметил, как задрожал кончик ее носа, словно Императрица принюхивалась к воздуху, как взволнованный еж к угощению. — Мы говорили с вами, любовь моя, — заговорил Фергус торжественно, — о том, что в треснутые зеркала смотреться — дурная примета. И я решил исправить эту неприятность. Примите этот дар — от всего моего сердца. И пусть он принесет вам лишь радость. Лея посмотрела на сверток в руках торговца широко распахнутыми глазами, а человек, неловко поклонившись, опустил свою ношу на пол беседки, дернул узелок, и льняное полотно упало, словно торговец показывал фокус. Зеркало и впрямь было удивительное — изящная золотая рама представляла собой клубок тонких переплетенных змей, головка каждой из которых сияла крохотными драгоценными камнями-глазками. Гладкая серебряная поверхность стекла поймала солнечный блик, и Лея быстро заморгала, на миг ослепленная. Она сделала короткий шаг вперед, протянула руку, чтобы коснуться поверхности стекла, открыла рот, чтобы что-то сказать, но внезапно по глади зеленоватого озера прошла крупная рябь, карп нырнул в глубину и исчез, а зеркало в руках торговца дрогнуло — он словно на миг застыл, пальцы его конвульсивно дернулись, темные глаза глубоко закатились, и прекрасное стекло, видавшее лик офирской королевы-змеи, зазвенев, упало на пол, рассыпалось фонтаном блистающих брызг. Лея вскрикнула и отпрянула. Замешательство длилось долю мгновения. Человек, вздрогнув, выпрямился, и Фергус почувствовал, как по телу прошла волна неприятной ледяной дрожи, точно кто-то распахнул окно в морозное утро. Торговец медленно огляделся по сторонам, опустил взгляд на осколки, покачал головой. — Как неловко, — проговорил он, и голос его — без капли раскаяния — звучал удивительно бархатно и ровно, — это моя вина, Ваше Величество, и я обещаю, что все исправлю… Фергус, все еще чувствуя дрожь во всем теле, решительно переступил через осколки и взял Лею за руки, раздраженно глянул на торговца, который стоял теперь, сложив пальцы рамочкой, и улыбался. — Ты сказал, это зеркало уникально, — зло бросил Император. Торговец чуть склонил голову. — И это правда, — подтвердил он, — но в этом мире множество уникальных вещей — я смогу найти для Ее Величества нечто, что не будет уступать этой безделушке. Фергус, готовый согласиться, перехватил вдруг взгляд Леи — испуганный, какой-то странно затравленный, похожий на тот, что ловил на себе в самый первый день их знакомства. Ее бледные губы сложили беззвучное «Нет», и Император почувствовал, как его снова сковал холод страха. Гоня от себя наваждение, он твердо глянул на торговца. — Уходи, — велел он, — найди Дэглана, через него я позже передам, если нам еще что-то от тебя понадобится. Торговец любезно поклонился, а Лея, казалось, с облегчением тихо выдохнула. — Уверен, что я еще смогу порадовать и Ваше Величество, и вашу дивную супругу, — проговорил торговец, пятясь к выходу из беседки, не переставая улыбаться, — прошу, запомните мое имя. Меня зовут Гюнтер О’Дим.