Игра отражений

На прощание Лея повязала Фергусу на запястье шелковый платок и шепнула едва слышно «Возвращайся», хотя они оба знали — Императоры не погибали на войнах. Наступление на Этолию началось победоносно — Нильфгаардская армия продвигалась от границы Империи стремительно, не терпя ни единого поражения, и через пару недель после начала кампании проникла вглубь королевства, где наконец замедлилась и забуксовала. Король Этолии, до сих пор придерживавшийся в переговорах с Императором жесткой непреклонной позиции, быстро осознал, что военной поддержки от Геммеры и Виковаро не дождется, видимо, просчитал собственные шансы на победу и отправил навстречу грозной армии Нильфгаарда парламентеров. Фергус прекрасно знал, почему его отцу так и не удалось завоевать упрямое королевство — Антиной, правитель Этолии, позаботился о том, чтобы заключить выгодные союзы с соседями, заручился поддержкой самого сильного из них — короля Мехта. Но еще при жизни Торрес успел помешать реализации этого договора. Лея была платой за предательство, и ее замужество с Фергусом стало последним камнем в гробнице некогда нерушимой дружбы. И теперь Этолия оказалась зажата в тиски — пусть король Мехта и не вступал в конфликт открыто, но всем было хорошо известно — в случае неудачи похода Нильфгаарда, если бы армии Фергуса начали терпеть поражения, его славный тесть непременно двинул бы в бой собственные войска, и на этом война была бы закончена. Это привело бы к огромным потерям и разрушениям, а Император надеялся взять Этолию нетронутой, не посыпать плодородные поля солью, не вырезать под корень работоспособное население, не уничтожать костяк дворянства, может быть, даже сохранить жизнь самому Антиною и его семье — у короля Этолии было трое детей, и каждому из них можно было подобрать супруга из числа нильфгаардской знати или префектов вассальных княжеств — к примеру, Розалии Туссентской вполне мог прийтись по вкусу старший сын короля принц Антиох. Захват Этолии должен был стать показательным примером, продемонстрировать, какая участь ждала всех врагов Империи. И пока еще не было решено, будет этот пример пугающим и кровавым или поучительным и конструктивным. И вот теперь, когда этолийский правитель все же осознал весь ужас своего положения, смирился с предательством союзников и затолкал свою гордость поглубже, штаб нильфгаардской армии был расквартирован в одном из захваченных замков посреди бескрайних золотых полей недалеко от берега Альбы, переговоры только начинались, а Фергус — страдал от скуки. Молодому правителю нравилась война. Конечно, сам он не участвовал в сражениях, не поднимал меча, слышал крики и лязг лишь в отдалении, но моменты, когда очередная битва была выиграна, и над полем боя поднимался черный имперский стяг, доставляли ему истинное наслаждение. Он был героем-победителем, любимцем солдат, которые чествовали его, когда Фергус объезжал войска после победы. Куда больше любви и славы, конечно, доставалось реальным полевым командирам и Като Коэгоорну, получившему звание фельдмаршала, но Фергусу было достаточно и того, что его имя солдаты выкрикивали первым, празднуя очередной триумф. После первого же сражения, стремительного и жестокого, Император пожаловал генеральский чин Дэглану, во всеуслышание сообщил, что тот получит графский титул после окончательной победы, и те, кто это слышал, встретили решение властителя одобрительными возгласами и шумом. Фергус и сам знал, что это было справедливо и заслужено — и их с Дэгланом многолетняя дружбы тут была совершенно ни при чем. В отличие от Императора и даже Като, Дэглан сражался там, бок о бок с простыми солдатами, и из каждой битвы пока возвращался невредимым — и именно о нем Фергус волновался больше всех, когда трубили команду к началу сражения. Волнение это, однако, сохранялось недолго — верный друг, казалось, был заколдован, и вражеские клинки, копья и стрелы не могли причинить ему вреда. Дэглан отважно бросался в самую гущу битвы, не прятался за спинами рядовых, и его имя, должно быть, выжившие враги произносили потом почтительным шепотом. Однако стоило первой волне наступления схлынуть, все веселье закончилось. Переговоры затягивались, Антиной, пусть и готовый на уступки, выдвигал требования, которые Фергус не собирался исполнять — король все еще не признал себя проигравшим и, как подозревал Като, тянул время, дожидаясь подмоги. Разведка доносила, что парламентеры были направлены еще и в Виковаро — Антиной не терял надежды добиться их помощи, пока, впрочем, безуспешно. Ардаль аэп Даги, подтянутый и отстраненный, как всегда, выложил на стол перед Императором очередную кипу бумаг — донесения разведки, рапорты о состоянии дел и письма из столицы. Фергус лениво перебрал их, выцепил из груды тонкий белый свиток, скрепленный Императорской печатью — письма от Леи были единственной корреспонденцией, которую правитель читал с удовольствием. Супруга, однако, не писала обычно ничего интересного. Ее послания были полны волнения и ласки, но оставались при том скупыми и почти пустыми, точно Лея боялась, что ее письмо перехватят враги и вызнают из него лишнюю информацию. Дела дома обстояли хорошо — писала Императрица — а придворные дамы придумали для себя новое развлечение. Каждая из них взялась за вышивку национальных флагов Нильфгаарда, и плоды их кропотливых трудов доставлялись вместе с письмами. Сама Лея иглу и нить в руках никогда не держала, и потому лично Фергусу достались лишь извинения в том, что для него она ничего не вышила. Впрочем, ее платок, подаренный на прощание, Император ревностно хранил, и этого ему было вполне достаточно. Маленький клочок шелка пах ландышами, и, лежа в постели вдали от дома, Император вдыхал этот запах и мысленно переносился туда, где верная супруга, тоскуя, дожидалась его возвращения. Новое послание оказалось ничуть не лучше предыдущих. Лея передавала привет от Риннельдора и его подопечных, хотя, как подозревал Фергус, сам эльф санкции на это не давал. О самой себе же супруга не сообщила ровным счетом ничего, кроме обыкновенных заверений в том, что скучала по мужу и ждала его скорейшего возвращения с победой. И он, продумывая ответ, решил напомнить Лее, что именно она была гарантом этой будущей победы, а, значит, триумф Нильфгаарда должен быть посвящен ей одной. В голове Фергуса эта фраза звучала достаточно высокопарно и значительно, и он немедленно принялся диктовать ее Ардалю, пока весь пафос не выветрился. Верный адъютант записал послание Императора слово в слово, Фергус скрепил его своей размашистой подписью и личной печатью, а потом, передав свиток парнишке, придирчиво оглядел его с ног до головы. Ардаль под взглядом Императора выпрямился, расправил плечи и застыл в вынужденной торжественной позе — должно быть, ожидал, что взбалмошный правитель велит ему лично доставить письмо в Нильфгаард или даже выучить его наизусть и пропеть Императрице перед всем двором. Но у Фергуса в голове родилась совсем другая идея. Ардаль не относился ни к одной из дивизий Нильфгаардской армии, он был личным слугой Императора и в определенных обстоятельствах мог выступать его рукой и гласом, но одет он был совершенно неподобающе этому высокому статусу. На адъютанте был простой легкий доспех без особых знаков различия, и в нем он мог бы легко смешаться с любой толпой, остаться незамеченным, даже выйдя на середину городской площади. Фергус хмыкнул. План — безумный, идиотский, как сказал бы Дэглан — был выношен долгими жаркими днями тоскливого ожидания окончания переговоров, Император лелеял его ночами, когда нюхать платок Леи ему надоедало, а воздух вокруг становился таким мучительно жарким, что едва можно было продохнуть. И теперь последний осколок этой мозаики встал на свое место при взгляде на застывшего перед Фергусом адъютанта. — Раздевайся, — обронил Император кратко. Лицо Ардаля мгновенно побледнело, и еще через секунду Фергус понял, почему. Глупый мальчишка, бывший, конечно, в курсе всех тех слухов, что порочили славное имя Императора, вообразил, что Его Величество соизволил добраться до его молодой упругой задницы — вдали от супруги вернулся к своим старым позорным привычкам. Может быть, добрый папенька даже предупреждал сына, что рано или поздно подобный приказ от Его Величества непременно последует, чего еще ожидать от распутного Императора, как не этого, и от злости у Фергуса защипало щеки. — Мне нужна твоя одежда, — пояснил он холодно, стараясь, чтобы голос не выдал его раздражение, — я собираюсь улизнуть из замка и немного прогуляться — один, без сопровождения. Темные брови мальчишки взлетели вверх — похоже, перспектива возлечь с Императором на ложе любви мгновенно перестала быть такой уж возмутительной, и Ардаль был готов сам предложить Фергусу способ отвлечься от новой возмутительной идеи. — Разумно ли это, Ваше Величество? — залепетал Ардаль, растерявший всю свою сосредоточенную серьезность, — военные действия приостановлены, но в округе полно разбойников, стычки между нашими солдатами и местным населениям вспыхивают слишком часто, да и вообще — эти места опасны… Фергус поджал губы. Он знал — достаточно было одного его слова чуть более властным тоном, чтобы Ардаль безропотно подчинился — кто вообще осмелился бы оспаривать волю Императора? Но правитель решил удостоить взволнованного адъютанта более развернутым ответом, чем простое «Немедля!» — Я проделывал такое не раз и не два, — заговорил он, отмахнувшись, — я могу за себя постоять, а еще — прятаться от очевидной опасности. Я не идиот, что бы там обо мне ни говорили. — Ваше Величество…- попытался возразить Ардаль. — Немедля, — нетерпеливо закончил Фергус. Адъютант, хоть ростом почти дотянулся до своего властителя, был уже в плечах и тоще Фергуса, потому черная форменная куртка и штаны сошлись на Императоре с трудом, но это было неважно. Фергус накинул на плечи совершенно бесполезный по такой жаре плащ, обернулся к Ардалю, неловко одергивавшему на себе нижнюю рубаху, и ободряюще ему улыбнулся. — Жди меня здесь, — скомандовал Император, — если кто-то будет рваться на аудиенцию, сообщай, что я уже отправился на боковую. Если явится Дэглан…- Фергус на секунду призадумался — врать лучшему другу, прекрасно знавшему привычки блудного бывшего принца, было совершенно бессмысленно, — расскажи ему о обо всем и убеди, что отправлять за мной патруль не нужно. Ты понял? — Так точно, Ваше Величество, — голос Ардаля опасно дрогнул. Фергус кивнул и прихватил перевязь с мечом, которую адъютант снял первой. — Оружие-то у тебя хотя бы не церемониальное? — осведомился он. — Никак нет, — мотнул головой парнишка, — этот меч принадлежал еще моему деду… Фергус прервал историю славного клинка властным взмахом руки. — Обещаю, что не потеряю его, — выдал он и направился к двери, набросив на голову капюшон. Выбраться из замка не составило труда. Стражи в коридорах, привыкшие к виду сновавшего тут и там адъютанта Императора, не обращали на того, кого принимали за него, ни малейшего внимания. Во внутреннем дворе, несмотря на поздний час, шло построение — Дэглан, решивший, видимо, провести смотр рыцарской дружины Фергуса, над которой получил временное командование, обходил ровный строй солдат и толкал какую-то речь, к которой беглец решил не прислушиваться. Мимо друга он проскользнул, низко опустив голову, как мог быстро, и Дэглан, увлеченный собственным красноречием, похоже, даже не взглянул на него. Подняв голову и выглянув из-под капюшона, не дойдя пары шагов до ворот, Фергус заметил, что один из рыцарей смотрел на него в упор — темные глаза на смуглом, ничем не примечательном лице следили за спешащей фигурой, а, перехватив взгляд Императора из-под капюшона, человек вдруг улыбнулся — и Фергус сразу узнал его. Тот, кто прежде представился ему Гюнтером О’Димом, торговцем зеркалами с заморской ярмарки, приложил палец к губам, а потом отвернулся и снова уставился на все еще громко вещавшего Дэглана. По спине Фергуса пробежал морозный холодок, и ему потребовалось несколько долгих секунд, чтобы убедить себя, что он обознался. Стражи на замковых воротах должны были остановить беглеца — покидать нильфгаардский лагерь могли лишь патрули, разведчики и гонцы — Фергус же, сбегая из штаба, не озаботился даже запастись бумагой с собственной печатью, разрешавшей ему выезд. Но удивительным образом солдаты, несшие вахту, похоже, даже не заметили его. Может быть, Ардаль аэп Даги имел привычку точно так же сбегать из лагеря — завел себе любовницу из местных и таскался к ней на свидания под покровом ночи. А, может быть, Фергусу следовало задуматься о возвращении телесных наказаний в армию, которая не могла даже уследить за единственным дезертиром, сбегавшим прямо у них под носом. Задумываться об этом прямо сейчас, однако, ему было некогда. За стенами замка раскинулся солдатский лагерь. В нем горели костры и факелы, слышался шум человеческих голосов, ржание коней, откуда-то доносилась музыка — похоже, кому-то из солдат пришло в голову прихватить с собой на войну лютню, и сейчас несколько весьма стройных голосов выводили лирическую балладу о девах, дожидавшихся своих суженых с поля брани. Фергус не спешил скидывать с головы капюшон — пусть не каждый воин его великой армии знал своего главнокомандующего в лицо, но на смотрах войск и парадах Фергус его не прятал, а потому его легко мог кто-то узнать, пусть и решил бы, наверно, что ошибся. Рисковать, однако, зайдя уже так далеко, было глупо. Император двинулся между палатками неспешно, без суеты, прислушиваясь к шуму и разговорам вокруг. Солдаты, не подозревая о лишнем слушателе, говорили о простых вещах — о женах и невестах, оставленных дома, о брошенных ради призыва в армию полях и хозяйствах, о детях, провожавших отцов на смерть — и ни разу, шествуя через лагерь, Фергус не услышал собственного имени. У самой границы его все же окликнули. Император выпрямился на окрик, величественно опустил руку на гарду меча и обернулся. Высокий солдат в полном облачении и крылатом шлеме велел назваться, и Фергус сообщил, стараясь хотя бы немного изменить голос: — Князь Ардаль аэп Даги, адъютант Его Величества с личным поручением Императора. Солдат замешкался — подобного ответа он явно не ожидал и инструкций на этот счет не получал. Он готов был уже, похоже, потребовать охранную грамоту или печать, но Фергус, предвосхитив его вопрос, заявил отважно: — Вы задерживаете меня, солдат. Назовитесь. Воин мгновенно вытянулся по струнке — сработали командный тон и наглая уверенность беглеца. — Сержант Локус аэп Парс, — отчеканил он, и Фергус снисходительно кивнул. — Благодарю за службу, сержант, — ответил он, — о вашей бдительности я непременно сообщу Его Величеству. — Так точно, — обронил солдат — все еще неуверенно. Император не стал ждать, пока он скажет свою следующую реплику, развернулся и скрылся в темноте. Ночи Этолии на исходе лета были ясными, душными и полными ароматов земли, цветов и речного ила. Луна еще не взошла, но за границей лагеря, вдали от ярких костров и шума, глаза быстро привыкли к вязкому полумраку. От основного тракта, широкого, разбитого копытами сотен коней и шагами тяжелой пехоты, расходились едва заметные тропы — ими пользовались торговцы, разведчики и беглецы, и Фергус надеялся не наткнуться ни на них, ни на случайный нильфгаардский разъезд. Ему хотелось побыть наедине с самим собой, вспомнить самого себя таким, каким он был до того, как тяжелая корона прижала его к земле. В плаще и тесной куртке быстро стало жарко. Фергус, убедившись, что погони за ним нет, наконец скинул капюшон, а потом и вовсе избавился от плаща — припрятал его в кустах у дороги, надеясь на обратном пути найти его, чтобы вернуться в замок так же инкогнито, как вышел. Тропа вела через поле, и золотые тяжелые колосья гнулись к земле, покачивались, пуская по бескрайнему простору вокруг крупные волны. Фергус замедлил шаг, огляделся — и отчего-то подумал о Лее. Супруга едва ли когда-то испытывала нечто подобное, едва ли сама сбегала из-под надзора, чтобы просто взглянуть, как ночь вступает в свои права, и на необъятном высоком небе загораются звезды. Она не слушала стрекотание сверчков, не вдыхала аромат влажной земли, не шагала, куда глаза глядят, лишь бы просто идти вперед. Она была ценой за победу, Императрицей, будущей матерью наследников Нильфгаарда, ласковой женой, заботливой подругой — и пленницей. Мысленно Фергус дал себе слово, что, вернувшись в столицу, непременно уговорит супругу совершить еще один побег — не такой банальный, как визит на ярмарку под надзором агентов службы безопасности, непременно покажет ей, если не прекрасную цветущую Этолию, то хотя бы окрестности столицы — для начала. И, может быть, познав свободу однажды, Лея захочет разделить с супругом еще не один побег, и время от времени они смогут быть свободными вместе. Тропа, ведущая через поле, заканчивалась на лесной опушке, и Фергус остановился, размышляя, стоило ли заходить под раскидистые кроны деревьев, почти не зная местности. На открытом пространстве он мог заметить возможную опасность издалека, чтобы успеть оценить ее и в случае необходимости сбежать. В лесу, однако, проще было спрятаться, к тому же Император все же изучал карты и знал, что чаща с другой стороны граничила с небольшой деревней, и здесь все должно было быть исхожено местными охотниками или даже детишками, собиравшими грибы и ягоды. Ардаль предупреждал его о разбойниках и некой неназванной опасности, но Фергус был достаточно уверен в себе и своих силах — в конце концов, в Туссенте бандитских ганз промышляло не меньше, чем в Этолии, а красть у него было решительно нечего. Высокие среброствольные осины обступали тропу плотной стеной, легкие листья, уже начавшие золотиться к осени, шуршали над головой, и Фергус, вдохнув поглубже, двинулся вперед, проверив, однако, легко ли выходил ардалев фамильный меч из ножен. Император шел, прислушиваясь, стараясь не шуметь, ступать по-эльфьи легко и беззвучно, а тропа под ногами все сужалась, пока наконец Фергус не оказался окруженным совершенно одинаковыми стволами со всех сторон. Не испытывая ни капли страха, он остановился, поднял глаза к небу и среди переплетенных ветвей быстро отыскал нужное созвездие, указывавшее на север. Медленно восходила луна, путаясь в шуршащей листве, и Фергус принюхался, стараясь уловить в воздухе запах дыма — лес, по его разумению, должен был вот-вот кончиться, выведя его к деревне. Однако вместо знакомого духа он вдруг почувствовал что-то иное, и от этого в груди Фергуса вдруг стало холодно и пусто. Лес пах падалью. Сладковатый тошнотворный запах путался между стволов, пока нечеткий, легкий, как капля яда в бокале вина, но вместе с ним до слуха Фергуса вдруг долетели незнакомые, непонятные звуки — ворчание, чавканье, невнятное бормотание, совсем непохожее на то, что мог издавать человек — или даже известный Императору зверь. Плавно выдохнув, стараясь справиться с подступившей к горлу паникой, Фергус повернулся на север — туда, куда указывала самая яркая звезда на небе — и медленно, пытаясь вообще почти не касаться ногами земли, двинулся прочь. Ему совершенно не хотелось разбираться, откуда шел омерзительный запах, кто или что издавало пугающие хищные звуки, Император быстро решил, что свободы для одного дня с него было достаточно. Он наткнулся на них через пару десятков осторожных шагов. Три крупные пятнистые твари, склонившись над чем-то, что прежде, возможно, было мертвым телом человека, рвали останки на куски, чавкая, урча и странно булькая — не обращая на живого вторженца ни капли внимания. Фергус попятился — нужно было бежать без оглядки, продираясь сквозь стену деревьев, так быстро, как только могли его нести ноги, но холодный ужас, не имевший ничего общего с обычным страхом смерти, вдруг сковал его, перехватил лодыжки, словно охотничий болас, и Император тихо застонал, не в силах сделать ни шага. Одна из тварей подняла плоскую, измазанную темной кровью голову, ощерилась и зашипела. По пятнистой горбатой спине прошла дрожь, а потом рывком поднялись длинные черные шипы. Два других чудовища, встрепенувшись, тоже обратили белесые глаза на застывшую жертву, и первый, припав к земле, как разъяренный пес, двинулся на Фергуса, оскалив плоские кривые зубы. Императору хватило сил, чтобы выхватить из ножен меч — оцепенение спало с него, как только в нос ударил тяжелый гнилостный запах твари. Преодолевая накатившую тошноту, Фергус сделал быстрый выпад — клинок сверкнул в рассеянном лунном свете, первая тварь удивленно отпрянула — должно быть, привыкла получать легкую добычу — но две другие ринулись на беглеца одновременно. Император взмахнул клинком, целясь в короткую темную шею одного из чудовищ — и даже попал по ней, но меч в его руках вдруг дернулся, звякнул, как последняя монета, выпавшая из рук нищего на мостовую, и острие разломилось пополам. Одна его часть, блеснув, отлетела в сторону, в кусты, и Фергус остался стоять с обломком меча наголо. Им двигал уже не ужас — а злость. Правитель самой могущественной Империи Континента не мог погибнуть вот так, из-за собственной глупости, растерзанный неведомыми зловонными тварями, его не могли найти через несколько дней обглоданного их отвратительными зубами, неузнаваемого, растерзанного. Такого просто не могло случиться. Фергус сделал быстрый выпад обломком, клинок вошел прямо в пасть одной из тварей, погрузился глубоко — Император почувствовал, как плоские зубы мазнули по его перчатке. Чудовище завизжало, задергалось, изрыгая на руку Фергуса густую черную кровь, но тот уже понимал, что вытащить свое оружие и нанести новый удар не успевает. Ночь распорол быстрый серебряный луч, дугой прокатившийся мимо Фергуса, и одна из тварей, не успев даже взвизгнуть, повалилась наземь, разрубленная пополам. Император поспешил сбросить с обломанного клинка тело чудовища, все еще бившееся в конвульсиях, и только теперь увидел, что на поляне, залитой лунным светом, он был больше не один. Огромный совершенно лысый человек двигался так стремительно, что почти невозможно было отследить его маневры. Он закрутился на месте, и длинный клинок его меча со свистом вновь разрезал воздух — третья тварь выпустила шипы, и незнакомец быстро сложил пальцами какой-то знак. Чудовище застыло, шатаясь на месте, шипы опустились, а огромный человек, снова развернувшись — изящно, как танцор Императорской театральной труппы — отсек ему голову. Лапы твари сделали еще пару неуверенных нетвердых шагов, и через мгновение зловонная туша тихо упала на землю. Человек замер, тихо хмыкнул и обернулся к Фергусу. В лунном свете под тяжелыми нависшими бровями замерцали странные по-кошачьи желтые глаза. — Дезертир что ли? — миролюбиво, с ехидной ухмылкой спросил незнакомец. Фергус попытался ему ответить, но рот его вдруг наполнился вязкой слюной, он отвернулся от своего спасителя, и его бурно вырвало в траву. Незнакомец терпеливо ждал, наблюдая с усмешкой, как спасенный исторгал из себя съеденный несколько часов назад ужин, а, когда мучительные спазмы наконец прекратились, заговорил снова, не меняя тона: — …или на свиданку бежал в деревню? Фергус утер губы перчаткой, и в тот же мог осознал сразу несколько вещей — его левая рука была чуть ни не до плеча покрыта зловонной черной жижей, заменявшей тварям кровь, и теперь он мазнул этой дрянью по своим губам. Куртка Ардаля треснула и разошлась подмышками, а штаны — прямо на заднице. А еще — Фергус был все еще жив. — Кто ты такой? — спросил он хрипло — горло саднило, и хотелось сплюнуть кислый привкус с языка. — Вопросом на вопрос, значит? — хмыкнул незнакомец. Он вытер свой клинок о траву, убрал его в ножны, и все это время не сводил с Фергуса внимательного золотистого взгляда, — я — тот, кто спас твою жалкую задницу. От накатившей слабости у Фергуса задрожали колени, но он просто не мог позволить себе позорно осесть перед спасителем на землю. Своего настоящего имени, впрочем, он тоже назвать не мог. По крайней мере, не сразу. — Ты ведьмак, — сказал Император, еще раз пристально посмотрев на незнакомца, — я думал, ведьмаки водятся только на Севере, за Яррой. — «Водятся», — передразнил незнакомец, — да ты борзый, пацан. Так-то ты благодаришь меня? Фергус прикрыл глаза, глубоко вдохнул — лысый был прав. Если бы не он, оказался бы сейчас славный Император Нильфгаарда в желудке отвратительных тварей и готовился бы стать их пометом… — Ведьмаки, я слышал, бесплатно не работают, — заговорил он, пытаясь заставить голос не дрожать, — у меня нет при себе денег, но, если ты явишься завтра в лагерь Нильфгаардской армии, я… — Вот еще, — отмахнулся ведьмак, — кто мне заплатит там за какого-то глупого дезертира? Еще и палок пропишут для острастки. Я уже как-то сунулся к капитану гарнизона неподалеку в надежде заработать — а то альгулей в округе развелось пруд пруди. И я имел с ним незабываемую беседу, повторять которую совсем не хочу. Фергус понимающе кивнул — самообладание возвращалось к нему постепенно, но он уже был вполне уверен, что собственное имя все же удастся сохранить в тайне. — Тогда что? — спросил он, немного подумав, — вроде как ведьмаки за спасение чужих жизней требуют отдать им своего первенца? Так вот, увы, детей у меня нет. Незнакомец пожал плечами, но промолчал. Фергус подумал еще немного — он заметил, как только что спасший его ведьмак принялся медленно поглаживать рукоять длинного кривого кинжала в ножнах на груди, по всей видимости, намекая, что платы своей дождется — так или иначе. — Еще я слышал о Праве Неожиданности, — слова дались Императору неожиданно трудно. Мысленно он решил, что пожаловать спасшему его ведьмаку неожиданно вышитый Леей стяг или жеребца одной из кобыл в Имперской конюшне станет не такой уж большой платой за его жизнь, — я готов отдать тебе то, чего в своем доме не знаю. Золотой взгляд ведьмака стал пристальней, и Фергуса под ним даже слегка передернуло, к горлу снова подкатил ком тошноты. — Я должен спросить тебя еще раз, — с деланным равнодушием заметил незнакомец, — готов ли ты отдать мне то, чем владеешь, но чего не ведаешь? Фергус владел целой Империей и не ведал в ней слишком многого. Под это требование попадал и урожай винограда в Туссенте, и новый сюртук, который уже, возможно, начали шить для него в ожидании торжеств после победы в Этолии. — Готов, — голос Императора не сорвался. Ведьмак неторопливо кивнул, и рука его выпустила рукоять ножа. — Ты, поди, заблудился, болезный? — спросил он, снова окинув Фергуса скептическим взглядом, — может, сопроводить тебя на тракт — совершенно бесплатно? Император готов был отказаться от такой щедрости, пока не до конца осознавший, что только что произошло, но, поразмыслив немного, окинув взглядом поверженных тварей, все же кивнул. — Меня зовут Лето из Виковаро, — сообщил ведьмак, шагнув к Фергусу ближе, — раз уж теперь ты — мой должник, запомни мое имя. Обратный путь через лес и поле Фергус почти не запомнил. Следуя за своим спутником, он боролся с новыми приступами тошноты, несколько раз останавливался, чтобы сплюнуть жгучую кислую желчь — и лишь на третьем заходе ведьмак предложил Императору хлебнуть воды из своей фляги. Оставленный в начале путешествия плащ обнаружился на прежнем месте, и Фергус зябко закутался в него, чувствуя, как неприятно хрустит, трескаясь, запекшаяся на рукаве черная кровь чудовища. Лето стоял в шаге от него, но потом вдруг, насторожившись, взглянул в сторону лагеря. — Сюда кто-то едет — должно быть, погоня по твою душеньку, пацан, — сообщил он, — не хочу с ними встречаться. Если тебя не повесят сегодня, мы еще встретимся. Фергус не успел ничего ответить — ведьмак удалился так быстро, словно шагнул в портал. Император, снова сплюнув на обочину, поплелся вперед, не оборачиваясь, а через несколько минут на дороге и впрямь показался одинокий всадник. Дэглан осадил коня, спрыгнул в пыль рядом с остановившимся Фергусом и ринулся к нему, ухватил Императора за плечи, заглянул в лицо. — Вы не ранены, Ваше Величество? — спросил он взволнованно и настойчиво. Фергус отрицательно мотнул головой. Дэглан еще пару мгновений разглядывал его, ища признаки лжи, а потом отпустил плечи Императора, отступил на шаг и сжал кулаки. — Какой же ты идиот, Фергус! — выкрикнул он так, что лошадь его тревожно заржала, — когда твой глупый мальчишка сказал, что ты сбежал, я думал, убью его прямо на месте! Как тебе это в голову вообще пришло?! Фергус обессиленно поник, чувствуя, что вот теперь, пожалуй, и впрямь не удержится на ногах. Дэглан подхватил его заботливыми сильными руками, но тон его остался прежним. — Одно дело — сбегать в леса вокруг Боклера или в бордель к Филиппу, — продолжал он распекать Императора, — но здесь, посреди военных действий, на вражеской территории, совсем без охраны! Да ты окончательно ума лишился — если хотел покончить с собой, лучше бы бросился на меч, как славный король Диветаф, мать твою так. — Меня сейчас стошнит, — честно признался Фергус, и Дэглан, выдохнув, помог ему отвернуться от себя и, пока Императора сотрясали сухие бесплодные позывы, гладил его по спине одной рукой, другой придерживая за плечо. Только вернувшись с Фергусом в замок, Дэглан познал все глубины его глупости — всю дорогу Император продолжал кутаться в плащ, и лишь в своих покоях снял его, продемонстрировав другу отвратительные черные пятна запекшейся крови. В подробном рассказе о случившемся Дэглан не нуждался — он так и попросил избавить себя от подробностей — но сам, без помощи Ардаля, помог Фергусу раздеться и залезть в приготовленную благословенно горячую ванну. — Я больше не буду сбегать, — сообщил Фергус бесцветным слабым тоном, когда последние следы лесного приключения были смыты с его измученного тела. — Я тебе не верю, — честно ответил Дэглан, но, провожая правителя в постель, крепко обнимал его за плечи, словно боялся, что тот решит сбежать прямо сейчас. Инцидент остался тайной для всех, даже для Ардаля. Юный адъютант был расстроен тем, что правитель потерял где-то его фамильный меч, хотя обещал этого не делать, но Фергус пожаловал ему новый — один из собственного арсенала, и обида юноши быстро угасла. Он сказал даже, что теперь в его семье будет новая реликвия, и императорский меч он передаст в наследство своему будущему сыну. Фергус лишь мысленно поддел его, что этот-то клинок точно не сломается от первого же удара. О своем обещании ведьмаку по имени Лето Император вспомнил, лишь когда война в Этолии была выиграна. Так и не дождавшаяся поддержки ни Виковаро, ни Геммеры, армия Антиноя была наголову разбита, и в столицу королевства Калидон Нильфгаардские войска входили победителями. Вся кампания заняла неполных четыре месяца, на подписание позорного для Этолии вассального договора ушла еще пара недель, и домой Фергус вернулся в самом начале зимы. Его встречали, как триумфатора. Когда императорская дружина во главе с главнокомандующим проезжала по улицам Города Золотых Башен, под копыта их коней бросали цветы под приветственные крики и звучавшие со всех сторон песни, славившие Императора и его непобедимую армию. Лея встретила супруга на ступенях дворца, и, спешившись перед ней, Фергус сразу понял, что что-то не так. На Императрице было совсем не похожее на ее обычные наряды платье с широкой тяжелой юбкой, скрывавшей ее фигуру от груди вниз, и, когда супруг, следуя традиции, опустился перед Леей на колено и взял ее за руку, символически даруя Императрице свою победу, свободная ее ладонь быстро проскользнула по пышным складкам. Лишь в тиши ее спальни, куда их провожали с пира по случаю триумфа подначивающими веселыми возгласами, Лея наконец поведала мужу, в чем дело. Она отослала служанок прочь и попросила Фергуса помочь ей раздеться. Он ослабил шнуровку на спине, расстегнул десяток крохотных крючков, а, когда платье с шелестом опустилось на пол, Лея, оставшаяся в одной легкой шелковой сорочке, медленно повернулась к супругу, опустив обе ладони на весьма красноречиво очевидный округлый живот. Кажется, в первый момент Фергус рассмеялся в голос — потом он смог объяснить это накатившей на него радостью будущего отцовства, и Лея легко приняла это объяснение, потому что и сама была слишком счастлива. Не сдерживая слез, она поведала супругу, что обнаружила свою беременность вскоре после его отъезда и не стала ничего сообщать, запретила всем остальным раскрывать эту тайну, обходила ее в письмах — и ждала момента, когда сможет сама поделиться радостью с Фергусом. — Я так боялась сглазить, — шепотом признавалась она, устроившись в объятиях мужа и перехватив его руку, прижав к своему животу, чтобы Фергус смог почувствовать легкие толчки внутри. — Я боялась, что расскажу об этом, и все снова закончится, он снова погибнет. Но лекарь говорит, ребенок развивается нормально, мне будет тяжеловато его родить — я уже хожу с трудом, а ведь только пять месяцев прошло, но это неважно. Главное, что он — там, он жив… — Лея рассмеялась сквозь слезы, а Фергусу всерьез захотелось расплакаться — и признаться ей, что он продал их ребенка — неожиданного, неведомого ему прежде — за собственную жизнь ведьмаку из Виковаро. То, что Император не слишком рад был предстоящему отцовству, заметили, пожалуй, все. Лея, ставшая чувствительней и плаксивей, чем раньше, не задавала ему прямых вопросов, но Фергус знал — она замечала, как неохотно он прикасался к ее животу, как скупо поддерживал беседу о рождении наследника, как вздрагивал, когда на его касание ребенок отвечал сильным толчком. Императрица плакала — тайком, но у Фергуса не было сил ее утешать. Он списывал свою холодность на обрушившиеся на него после победы в Этолии дела. Переговоры с послами Виковаро и Геммеры, принесшими предложения о добровольном вхождении в состав Империи, шли тяжело — королевства требовали особых условий в ответ на свой щедрый жест, но Фергус должен был настаивать на том, что их права не будут отличаться от тех, которыми пользовались прочие провинции Империи. Советники и лично князь Даги советовали ему пойти на уступки, но Император, слишком измученный собственными тревогами, о которых никому не рассказывал, был тверд и непреклонен. На Йуле Императрице доставили неожиданный подарок — зеркало удивительной тонкой работы, в резной золотой раме, куда более изысканное, чем то, что Гюнтер О’Дим притащил в первый раз. Сам он предпочел не преподносить свой дар лично, лишь отправил два письма — одно для Леи с поздравлениями и заверениями в бесконечной преданности, а второе — Фергусу, с одной лишь фразой: «Все будет исправлено». Движимый необъяснимым страхом, Император сжег это послание, едва прочитав, но сердце его неожиданным образом успокоилось достаточно, чтобы он смог рассказать о своей беде тому, кого она, должно быть, волновала меньше всех. Сидя у окна, за которым один за другим в небо взлетали золотые брызги праздничных фейерверков, Риннельдор выслушал откровения Императора молча, не шевелясь, а, когда тот закончил изливать душу, тихо усмехнулся. — Ведьмаки, — заговорил он негромко, — ничуть не лучше обычных торгашей. Такие же лжецы и плуты. Взывая к Праву Неожиданности, они вроде бы случайно забывают сообщить своим клиентам одну важную деталь — тот, кого пообещали, должен сам, по собственной воле пойти с тем, кто явится потребовать плату. Только тогда договор считается исполненным. Спасший вас ведьмак едва ли явится за ребенком, пока тот будет в колыбели. Какой толк охотнику на чудовищ от младенца? И пока дитя подрастет, вы, Ваше Величество, успеете научить его говорить «Нет» незнакомому дяде с кошачьими глазами. Предназначение — штука сложная. Если здесь замешано оно, мы ничего не смогли бы поделать, даже если бы той встречи в лесу не состоялось. Если же нет — простого отказа будет достаточно. В небе взорвался очередной сноп искр, а Фергус почувствовал вдруг, что впервые за последние недели может вздохнуть полной грудью. По случаю недавней победы, успешного окончания переговоров и беременности Императрицы в этом году Праздник Конца Года растянулся на целую неделю, и Лея вынуждена была хоть недолго, но присутствовать на всех торжествах, как одна из главных их виновниц. Уходя от Риннельдора, Фергус знал, что найдет ее в спальне, усталую, возможно, уже глубоко спящую, но подаренное эльфом облегчение было так сильно, что Император твердо был намерен разбудить супругу, признаться ей во всем и, надеясь на прощение, сжать ее в объятиях, поклясться, что никогда и никому не отдаст их сына, и теперь будет считать минуты до его рождения. В покоях Императрицы было темно. Отблески фейерверков едва просачивались сквозь неплотно задернутые шторы, и Фергус, прикрыв за собой дверь, вдруг замешкавшись, замер на пороге. В комнате стоял странный тяжелый запах, и, вдохнув его, Император почувствовал, как вновь тревожно сжалось сердце. Обычно в покоях Леи пахло ландышами — супруга любила этот аромат больше остальных. Но сейчас к привычному цветочному флеру примешивалась пугающая металлическая нота. — Лея? — позвал Фергус, и сперва ответом ему была тишина. А потом со стороны постели Императрицы послышался глухой сдавленный стон. Фергус пересек комнату в несколько быстрых широких шагов, проклиная обступившую его темноту. Новый отблеск фейерверка — опасно-багряный — отразился от глади высокого зеркала у стены, и на миг Императору почудилось, что из глубины темного стекла на него смотрят чужие насмешливые глаза — и призрачная фигура, видимая только краем глаза, вот-вот поднимет руку и прижмет палец к губам. «Все будет исправлено» — почти услышал Император за отдаленным грохотом салюта. — Лея! — Фергус подлетел к кровати, почти рухнул перед ней на колени. Супруга вновь застонала, пошевелилась под одеялом, протянула руку и, когда Фергус перехватил ее, сжала его пальцы так сильно, что костяшки хрустнули в ее хватке. — Больно, — прошептала она. Сам не ведая, что творит, Фергус вскочил на ноги. Не выпуская руки супруги, он рывком отдернул скрывавшее ее одеяло. В комнате было темно, но глаза его достаточно привыкли к мраку, чтобы увидеть, как между ног Леи по шелковым белым простыням расползалось темное пятно. — Больно, — повторила она, и перед взглядом Фергуса все поплыло. Он не запомнил, как звал лекаря, как тот, явившись, вытолкал его прочь из спальни супруги, как из-за двери, под которой Фергус остался ждать вердикта, как приговоренный — казни, доносились новые стоны. Его пустили к ней глубоко за полночь. Вновь переступая порог спальни, Фергус чувствовал, что больше всего на свете ему хотелось сейчас развернуться и бежать прочь, спрятаться — лишь бы не смотреть Лее в глаза, ничего ей не говорить, не сталкиваться снова с ее отчаянием и горем. По счастью, одурманенная целебными снадобьями, Императрица глубоко спала. Проворные слуги успели сменить ей постель, переодеть и причесать Лею, словно это она умерла, и ее готовили к погребению. Когда Фергус присел на край кровати и взял в ладони ее холодную тонкую руку, лекарь, стоявший чуть поодаль, деликатно кашлянул. — Ее Величество произвела на свет девочку, — сообщил он негромко, пряча глаза, — но дитя родилось слишком рано, и спасти ее не удалось. Фергус и без него знал, что ребенок погиб — чтобы понять это, не требовалось быть врачом, даже паршивым знахарем, но придворный лекарь, похоже, опасался, что Император обвинит его в убийстве наследницы. Возможно, именно так Фергусу и следовало поступить — публично осудить и повесить проклятого коновала, чтобы хоть на ком-то выместить свою злость, горе и боль. — Ступайте вон, — обронил он. Лекарь переступил с ноги на ногу. — С вашего позволения, Ваше Величество, — сказал он — на этот раз почти неслышно, — в прошлый раз ребенок не успел толком сформироваться, но теперь принцессу следует похоронить… Фергус замер. Он вдруг испугался повернуться от бледного лица Леи и увидеть, что лекарь держал мертвого ребенка на руках, чтобы продемонстрировать правителю, доказать свою невиновность. Но скорее всего, конечно, врач лишь решил взять на себя тяжелую обязанность сказать Императору правду — чтобы это не пришлось делать кому-то еще. Он уже был почти осужденным преступником, а казнить его дважды Фергус не смог бы, как бы ни хотелось. — И что? — глухо спросил он, не поворачивая все же головы. Лекарь снова кашлянул. — Принцессе нужно имя — я сообщу его церемониймейстеру, который будет готовить погребение, — ответил он. Фергус закрыл глаза, вдруг ощутив на себе еще один взгляд — из зеркала, которое пока не успели накрыть темным пологом, следуя традиции. — Дитя останется безымянным, — выговорил Император наконец, — если Ее Величество не пожелает обратного. Лекарь помолчал несколько секунд, потом, поклонившись, наконец убрался ко всем чертям, а Фергус, вдруг совершенно обессилевший, качнулся вперед, уткнулся лбом в ладонь жены и замер. — Убирайся, — прошептал он — и еще через мгновение они с Леей снова были одни.