Игра отражений

Императрица не выходила из своих покоев несколько недель — даже после того, как полностью поправилась. Фергус, переступив через собственный стыд и чувство нелепой, несправедливой вины, навещал ее, пусть и не так часто, как, наверно, следовало. И эти визиты были тягостными и неприятными — ничуть не лучше тех, что он наносил своему отцу, пока тот хворал и медленно лишался рассудка. Лея, однако, несмотря на почти невыносимое горе, оставалась в своем уме, хотя большую часть времени молчала. Фергус аккуратно убеждался в этом сам, задавая ей какие-то ничего не значащие вопросы, делясь новостями — исключительно нейтральными — и внимательно вслушиваясь в ее короткие скупые ответы. О случившемся с их ребенком они не говорили вовсе — Император не смог заставить себя даже попросить Лею придумать для почившей принцессы имя для обряда погребения, и в итоге младенца похоронили в фамильной крипте Эмрейсов, просто упокоив ее крохотное тельце в одном из пустых саркофагов. И все то время, пока Императрица лелеяла свою потерю, явно скорее терпя присутствие мужа, чем получая от него хоть какое-то облегчение, Фергус чувствовал себя преданным. Это ощущение было постыдным, неправильным, несправедливым, но он ничего не мог с собой поделать. Смерть дочери не слишком его пошатнула — Император не успел привязаться к ней, достаточно обрадоваться ее скорому появлению на свет, чтобы теперь горевать по-настоящему. Но и без этого ему хватало поводов для тревоги и злости. За неполный год супруга правителя потеряла двоих детей — и при дворе уже начинали слышаться шепотки о том, что Фергусу стоило выбрать другую женщину в жены. Одни болтали, что король Мехта специально «ошибся», отправив в столицу самую плохонькую из своих дочерей — чтобы приберечь ту, что получше, для друзей помогущественней. За Яррой, говорили злые языки, у северных королей тоже были сыновья, и любой из них мог стать залогом будущих союзов. К примеру, Эстирель Тиссен, недавно взошедший на трон Ковира, основавший новую династию, старательно подыскивал невесту для своего сына Балдуина, и девушка из далекого южного королевства могла стать прекрасной кандидатурой для того, кто хотел утвердить свое положение не только с одной, но и с другой стороны Ярры. Другие сплетники намекали, что сам Фергус был проклят из-за своего распутства и противоестественной любви к чужим задницам. И никаким законом, назначавшим наказание за подобные связи, который все же был подписан Императором, их было не переубедить. Фергус и сам начинал подозревать, что его кто-то проклял. И дело было отнюдь не только в очевидной неспособности его жены выносить и родить наследника — или хотя бы наследницу. После подписания вассального договора с Геммерой и Виковаро в делах Империи все пошло наперекосяк. Агенты разведки доносили, что сохранившие независимость пограничные королевства, налюбовавшись примером Этолии, принялись искать новых союзников, укреплять свои позиции и набивать свои казны. Их интерес теперь был направлен на север, парламентеры выезжали в Аэдирн, Темерию и Цинтру, а сами короли-соседи то и дело принимали в гостях послов далеких государств, о существовании которых прежде и не подозревали. Фергус, отвлеченный семейными проблемами, просто не успевал за развитием событий, и очень скоро начал понимать, что проигрывает бескровную дипломатическую войну. По совету князя Даги, который, конечно, разбирался в таких вещах куда лучше молодого правителя, Нильфгаард сформировал собственные посольские делегации. Первый Советник настаивал, что все внимание Императора стоило сосредоточить вовсе не на самых могущественных властителях Севера, любой из которых готов был заломить неподъемную цену за собственную дружбу и придерживался исключительно своих интересов. Союзы с ними могли оказаться не просто невыгодными — но почти катастрофическими, рассуждал Даги. Нильфгаарду требовались не ресурсы и не войска, которые все равно почти невозможно было перебросить через Ярру или подвести по Великому морю. Империи нужно было бездействие тех, к кому враги могли бы обратиться за помощью. Необходимо было играть на опережение — Фергус и сам это быстро понял. Если дорогой тесть и впрямь надеялся заручиться поддержкой Ковира и Повисса, чтобы потом использовать этот союз против любимого зятя, последний должен был действовать первым. Послы отправились в Лан Эксетер по морю на кораблях, которых у короля Мехта в хозяйстве в достаточном количестве просто не водилось, и оставалось только ждать, надеясь, что переговоры с новоиспеченным основателем королевской династии Тиссенидов приведут хоть к чему-то полезному. Однако, помимо внешних угроз, в Нильфгаарде хватало и внутренних проблем. Истощенная войной и превратившаяся на зиму в бесплодную пустошь Этолия страдала от голода. То и дело на территории нового княжества вспыхивали бунты, и разведка доносила, что бывший принц Антиной, сбежавший после казни отца, медленно, но верно собирал ополчение из тех, кто был обманут заверениями Императора о безбедной жизни в составе Нильфгаарда. Необходимо было обеспечить Этолию продовольствием, усмирить провинцию не железным кулаком, но обещанными благами — а это означало, что к ставшим уже привычным военным налогам следовало добавить новые — для помощи славно завоеванным соотечественникам. Такой расклад, конечно, не пришелся по душе ни знати, ни простому народу, но у Фергуса просто не было выбора. Даги советовал начать новую войну, отвлечь внимание нильфгаардцев очередной победоносной кампанией, поднять патриотизм, воззвать к чести, не дать людям забыть о том, что их правитель был великим полководцем и тонким стратегом… Но Фергус медлил. Сдержать ситуацию для него сейчас было ничуть не проще, чем попытаться наносить воды из Альбы при помощи сита. Он выбрал меньшее зло, повысил налоги, надеясь, что приход весны решит проблемы Этолии естественным образом, крестьяне вернутся на поля, и кризис потухнет сам собой. Но вместе с тем — в целях укрепления и расширения военной силы — все же принял указ о равноправии женщин в армии. Первый призыв должен был завершиться к концу зимы, и уже к лету, полагал Император, можно было задуматься о новой победоносной кампании — не раньше. В довершение ко всему в столице завелось чудовище. Об этой новой напасти Фергусу сообщил Дэглан. После возвращения из Этолии друг на некоторое время погрузился в свои новые обязанности — он получил титул графа, поместье и соответствующие привилегии, но представители старой аристократии скептически относились к чинам и патентам, которые Император раздавал молодым выскочкам. Однако Дэглан был настоящим героем завершившейся кампании, о его доблести ходили легенды, и ему куда проще было утвердиться в рядах знати, чем любому другому на его месте. Фергус посоветовал другу подыскать себе невесту — одну из герцогских дочек, чтобы быть окончательно признанным, положить начало новому аристократическому роду и стать отцом и дедом будущих графов и графинь. Но Дэглан отчего-то отчаянно сопротивлялся этому. Через несколько лет ему предстояло разменять пятый десяток, и возраст для вступления в брак был самый подходящий — тем более, что слава его была еще свежа и блистательна. Однако друг заявил, что ему некогда думать о такой ерунде. Фергус же расслышал в его отказе признание в любви некой таинственной особе, чье имя Дэглан хранил в строжайшей тайне даже от Императора. Для такого вывода не было никаких причин, кроме интуиции, но Фергус привык доверять собственному чутью. А избранница Дэглана, скорее всего, совсем не подходила на роль графини — кто-то из его бесславной из безродной юности. А, может быть, этолийка — или того хуже — девица из соседнего недружелюбного королевства, а, возможно, и не девица вовсе. Допытываться до правды было бессмысленно, но Император пару раз намекнул другу, что неблагородный статус невесты — дело поправимое, когда твой ближайший товарищ — правитель Нильфгаарда. Дэглан, впрочем, был тверд в своем молчании — и, наигравшись в графа, вскоре вернулся во дворец и занял свое привычное место при Фергусе. И именно ему первому сообщили о том, что в кварталах Нижнего Города завелась какая-то нечисть. — Говорят, толком эту тварь никто не видел, — рассказывал Фергус Риннельдору, который за последние недели стал для него едва ли не самым приятным собеседником, — она выбирается из своего укрытия по ночам и проникает в дома в Храмовом квартале. Там был введен комендантский час, но в этом нет совершенно никакого смысла. Для чудовища двери домов — не преграда. Оно пробирается в жилища и, я слышал, пьет кровь исключительно женщин на сносях. А таких после возвращения солдат к своим семьям, как ты понимаешь, развелось очень много. Риннельдор слушал его, по обыкновению не перебивая, лишь иногда едва заметно кивая головой. И, как и всегда, весь драматизм ситуации был эльфу, похоже, совершенно непонятен или неинтересен — его лицо оставалось расслабленно-отстраненным. В большом камине горел огонь, и Яссэ, допущенный в покои учителя во время визита Императора, сидел к собеседникам спиной на ковре перед решеткой с какой-то большой книгой на коленях. По его напряженной позе, впрочем, становилось понятно, что мальчишка вслушивался в рассказ Фергуса куда внимательней, чем его наставник. — И что же вы предприняли? — рассеянно спросил Риннельдор, и Фергус раздраженно пожал плечами. — Организовал патрули стражи, начал расследование, — ответил он, — но все без толку. Мои солдаты умеют воевать, но не охотиться на неведомых тварей. Дэглан предложил дать жителям Храмового квартала право самим заняться поисками, но, по-моему, это неразумно. — Удивительно, — фыркнул Риннельдор, — ваш благоразумный друг получил от вас упрек в неразумности. Какая ирония. — Хуерония, — раздраженно откликнулся Фергус, — зачем только я тебе все это рассказываю, тебе ведь совершенно плевать! Риннельдор фыркнул. — Я — не женщина на сносях и не живу в Храмовом квартале, — ответил он, — о чем мне волноваться? Охотиться на тварей я тоже не умею, так что и помочь ничем не могу. Вы пришли поговорить со мной и поделиться своими горестями — я вас внимательно слушаю. Чего еще вы от меня ждете? — Ничего, — Фергус отвернулся, — ты прав — я прихожу сюда, чтобы поговорить с самим собой и при этом не сойти за безумца. Хотя в последнее время мне все больше начинает казаться, что безумие для меня было бы милосердней. — Быть правителем, мужем или отцом по отдельности — тяжелые ноши, — ответил Риннельдор с коротким вздохом, — вам же пришлось взвалить на свои плечи их все. — Я отец мертвого ребенка, — мрачно отозвался Фергус, не поворачиваясь. Образ Леи — бледной, отстраненной, глядящей в окно, а не на мужа — очень явственно встал у него перед глазами, и сердце Императора вновь закололо. — Вы — отец целой нации, — терпеливо возразил Риннельдор, — даже если ваша жена никогда не выносит младенца, и вы останетесь бездетным, этот факт неизменен. А я уже говорил вам — быть отцом — значит все время чувствовать себя разочарованным, но не переставать любить. Фергус удивленно взглянул на него, потом, нахмурившись, медленно кивнул. — Ты прав, — подтвердил он тихо, — Нильфгаард — мое дитя. И он болен. Возможно, смертельно, а я — разочарован. В себе самом. Это все — моя вина. Риннельдор хотел что-то ответить — по его губам даже проскользнула тень привычной снисходительной улыбки. Но в этот момент до сих пор сидевший тихо, как мышка, Яссэ вдруг с грохотом захлопнул свою книгу, столкнул ее с коленей, качнулся вперед и уткнулся лицом в ладони. Взрослые перевели на него взоры, и Фергус решил было, что парнишке опять не давалось какое-то исключительно сложное заклятье. Но плечи Яссэ внезапно болезненно вздрогнули, и он проговорил почти неразборчиво, не отнимая рук от лица. — Это я виноват. Человек и эльф быстро переглянулись. — Объяснись, — строго потребовал Риннельдор. Яссэ молчал, словно собирался с силами. — Яссэ, — на этот раз в голосе учителя зазвучала холодная сталь. — Это я виноват, — мальчишка вскочил на ноги, развернулся к собеседникам — его руки дрожали, и он сжал пальцы в кулаки, — я нашел в особой секции библиотеки, куда меня сопровождала Ее Величество, одну книгу… старую, на Старшей речи…- он осекся, сглотнул, — вернее, не так. На нашем родном языке. И там, среди описания бессмысленных ритуалов, описывавших то, как входить в транс, выходить из тела и пережить собственную смерть, я нашел один, который меня… заинтересовал. Фергус бросил взгляд на Риннельдора, и его вид, пожалуй, взволновал Императора больше, чем откровения мальчишки. Эльф выпрямился в своем кресле, подался вперед и вцепился пальцами в подлокотники так крепко, что костяшки почти посинели. — Что за ритуал? — быстро и жестко спросил он. Яссэ, казалось, готов был броситься в огонь камина, лишь бы не отвечать на этот вопрос. — Там говорилось о способе открыть проход между мирами, — заговорил он после долгой задушенной паузы, — и я подумал… я надеялся… Риннельдор откинулся в кресле и прикрыл веки, но губы его кривились в совершенно неестественной ухмылке — точно эльф не был уверен, разрыдаться ему или рассмеяться в голос. — Я надеялся, мы сможем вернуться, — совсем тихо, окончательно поникнув, закончил Яссэ, — но ничего не вышло. Я почувствовал, как пространство на мгновение треснуло, разошлось, но мне показалось, ничего не произошло… — Недоумок, — выдохнул Риннельдор, и мальчишка, явно вдруг разозлившись, принялся обороняться. — Ты сам говорил, что мы с Эренвалем не заслужили изгнания, — почти выкрикнул он, — но и ты его не заслужил. То, что ты сделал… — Молчи! — резко оборвал его Риннельдор, и Яссэ мгновенно сник, задрожал и умолк. Фергус же столкнулся с необходимостью за один раз переварить очень много новой информации. Он припомнил вдруг, что в тот день, когда они с Леей и мальчишками сбежали на ярмарку, Яссэ говорил о том, что свечи во дворце были «неправильными», а потом, когда Император попытался подарить супруге изысканное древнее зеркало, что-то произошло. Что-то необъяснимое, но, как тогда казалось, не имевшее никаких последствий. А сверх всего этого, внезапно выяснилось, что эльфские гости столицы были изгнаны вовсе не из Дол Блатанны или Шаэрраведда, как Фергус думал раньше, а из иного мира — и само по себе это звучало невероятно, нелепо и пугающе. Однако вместо того, чтобы задать один из вспыхнувших, как шутихи, в его сознании вопросов, Фергус спросил: — С чего ты взял, что твой ритуал как-то повлиял на то, что происходит сейчас? — Я…- мальчишка запнулся, шмыгнул носом, — я не знаю, что тогда случилось. Это было много месяцев назад, и я начал думать, что последствий никаких не было, потому и молчал. Но, что, если я навлек проклятье на то место, что теперь считается моим домом? Я читал, что неверно построенный ритуал может… — Недоумок, — снова повторил Риннельдор, но на этот раз уже спокойней. Он приоткрыл глаза и устремил усталый взгляд на ученика, — для того, чтобы проклятье обрушилось на чей-то дом, тот, кто неверно проводит ритуал, должен сам считать какое-то место своим домом. Ты же пытался сбежать отсюда. Так что, полагаю…- эльф на секунду сморщился, вздрогнул, и Фергусу показалось, что он готов был со смаком чихнуть. Но Риннельдор неожиданно рассмеялся, — так что, полагаю, сейчас скорее тем, к кому ты так рвался, предстоит разбираться с последствиями твоей глупости — и недоумевать, отчего это происходит. Яссэ покачнулся, и учитель, выдержав паузу, наконец добавил лениво: — Но вероятность этого крайне мала. Ты был глуп, и я разочарован в тебе. Поди прочь и не возвращайся, пока я сам тебя не позову. Парнишка испарился из комнаты так стремительно, словно только и ждал разрешения убраться. Фергус, выждав некоторое время, покосился на Риннельдора. Тот сидел в усталой поникшей позе, словно его самого отповедь истощила даже больше, чем нерадивого ученика. — Так ты думаешь…- начал было Фергус. Риннельдор лениво отмахнулся. — Яссэ все чаще пытается откусить кусок, который не в состоянии прожевать, — проговорил эльф, — я не научил его сдержанности, слишком расхвалив его природный талант. Но в ваших бедствиях он не виноват. Прошу, — Риннельдор прямо посмотрел на собеседника, — оставьте меня, я хочу подумать в одиночестве. И наймите ведьмака. Решение было таким простым, таким логичным — но Фергус, слишком долго проживший в страхе перед собственным обещанием одному из охотников на чудовищ, просто не смог додуматься до него самостоятельно. На то были, конечно, и другие причины. Единственная на юге полулегендарная школа ведьмаков была разрушена еще в самом начале правления Торреса вар Эмрейса. Мутанты, как тогда считалось, представляли большую опасность для становления Империи. Они были слишком неуправляемыми и могли продать свою верность любому из врагов Нильфгаарда. Но недобитки, похоже, еще оставались по эту сторону Ярры, в этом Фергусу пришлось удостовериться лично. Он озвучил предложение Риннельдора Дэглану, опасаясь, что друг начнет возражать. Но тот, на удивление, принял эту идею с неожиданным энтузиазмом и даже пообещал лично найти специалиста. И нашел. Фергус принимал того, кого привел пред его очи Дэглан, в личном кабинете, обойдясь без императорских регалий. Его договор с представителем все еще презираемого в народе цеха, конечно, скрыть было невозможно, но Император надеялся обойтись без лишнего официоза. И, едва приглашенный специалист переступил порог кабинета, Фергус впервые задумался о том, что упомянутое Риннельдором Предназначение все же вмешалось в его жизнь. Огромный лысый ведьмак, бросив на Императора взгляд внимательных золотых глаз, широко усмехнулся. — Я же говорил, что мы еще встретимся, пацан, — проговорил он, и Дэглан, стоявший рядом с ним, удивленно посмотрел на Фергуса. Тот его взгляд проигнорировал. — На этот раз мне есть, чем тебе заплатить, — ответил он, стараясь, чтобы лицо его даже не дрогнуло, — если решишь мою новую проблему, я в долгу не останусь. Лето из Виковаро не стал ни возражать, ни пояснять насупившемуся Дэглану значение их с Императором короткого диалога. Он выслушал рассказ Фергуса и то, что добавил к нему генерал, и быстро вынес вердикт: — Игоша, — на непонимающий взгляд Фергуса ведьмак коротко хмыкнул, — недоношенное дитя, не получившее имени и похороненное без соблюдения всех обычаев. В деревнях и весях этих тварей полно — бабы рожают в поле раньше срока, закапывают свое чадо на опушке — и готово. Но чтобы нечто подобное случилось в столице Нильфгаарда — о таком я слышу впервые. От внезапного осознания произошедшего у Фергуса запылали щеки. До сих пор он мог лишь бездумно валить всю вину на себя, ожидая, что кто-нибудь убедит его в обратном. Но на деле оказывалось, что Император и впрямь собственным решением породил страшную тварь, рыскавшую по ночам в Храмовом квартале — недалеко от крипты, в которой, безымянная, не упокоилась его дочь. — У этой проблемы есть два решения, — продолжал рассуждать ведьмак, не обративший ни малейшего внимания на покрасневшего до ушей заказчика, — обычное — серебряный меч. И более сложное, а значит — более дорогое. Если провести ритуал и упокоить игошу по всем правилам, она превратится в чура — духа-защитника рода, в который ее до этого не приняли. — Думаю, серебряного меча будет достаточно, — подал голос Дэглан, но Фергус оборвал его властным взмахом руки. — Что нужно для этого ритуала? — решительно спросил он — его дочь не заслуживала смерти во второй раз, как не заслуживала и в первый. Но теперь Фергус все же мог ей помочь. Лето ядовито улыбнулся. — Прежде всего, нужно выяснить, кто из ваших подданных недавно похоронил своего ребенка в выгребной яме или в собственном саду, — ответил он, — для участия в ритуале нужен отец, тот, кто сможет принять дитя в свой род. Лицо Дэглана дернулось — похоже, он тоже догадался, кому именно предстояло поучаствовать в ведьмачьем ритуале. — Я настаиваю…- заговорил он снова, и Фергус снова его оборвал. — Я знаю, кто отец, — сказал он твердо, — и он будет участвовать — даю слово. — Слово Императора дорогого стоит, — хмыкнул ведьмак, — что ж, тогда дело за малым — меня и этого придурка должны проводить к месту захоронения ребенка, а что будет дальше — уже не ваше дело. Фергус видел, как смертельно побледнел Дэглан, но возражать вновь друг не отважился. — Это мое дело, — Император нашел в себе силы прямо посмотреть в насмешливые змеиные глаза. Лето мгновение молчал, а потом, похоже, тоже все понял. В Храмовом квартале уже несколько дней действовал комендантский час, но по совету Лето Фергус дал строгое распоряжение, чтобы улицы, ведущие от Храма Великого Солнца ко дворцу освободили даже от патрулей, а ставни домов оставались закрытыми всю ночь. И теперь, шагая следом за ведьмаком, двигавшимся бесшумно, как гигантский дикий кот, Император бросал взгляды на слепые темные окна, в которых не было видно ни единого отблеска света. Он не слишком верил, что любопытные люди не станут подглядывать в щели, но надеялся, что страх перед неведомым чудовищем хотя бы сведет количество зевак к минимуму. Лето молчал с тех самым пор, как они тайно покинули дворец, и Фергус не пытался с ним заговорить. И только, когда ровные ряды жилых домов кончились, и они ступили в длинную анфиладу колонн, ведущую к дверям крипты, спутник наконец взглянул на Императора через плечо. — Вот уж свезло мне встретиться в этолийском лесу с самим Солнцеликим, — заметил он насмешливо. Фергус наградил его мрачным тяжелым взглядом. — Никто меня так не называет, — ответил он, и голос после долгого молчания звучал надломлено и хрипло. — Верно, — подтвердил ведьмак, — тебя называют душегубом, кретином и трусом. А еще — пидором. Фергус поджал губы, но промолчал. До самых ворот крипты они добрались в напряженной тишине. Император провернул в плоском замке большой серебряный ключ, и створка, скрипнув, отворилась. На спутников пахнуло сыростью, тленом и чем-то неуловимо хищным — Фергусу вдруг вспомнился запах черной жижи, в которой он замарал руки, сражаясь с альгулями в лесу. — Тварь, должно быть, не пользуется парадным входом, — заметил Лето, напряженно принюхавшись. — Думаешь, ее здесь уже нет? — осторожно поинтересовался Фергус, но ведьмак отрицательно качнул головой. — Медальон дрожит, — он указал на причудливую серебряную подвеску в форме свернувшейся клубком змеи у себя на шее, — она здесь. Идем. Прислушавшись к себе, Фергус с удивлением не обнаружил в собственном сердце ни капли страха. Его с раннего детства учили, что Император должен быть отважен, но этот урок не всегда шел впрок. Куда крепче Фергус запомнил, что Император должен быть справедлив. А его дочь заслуживала справедливости — как и он сам. И, если ему суждено было погибнуть в ходе страшного ритуала, в этом тоже была высшая справедливость. Лето неторопливо шел между рядов невысоких статуй, изображавших обитателей мраморных саркофагов. У самой свежей из них, стоявшей над могилой отца Фергуса, он вдруг остановился, поднял на каменное лицо почившего правителя странно блеснувшие в темноте глаза, а потом вдруг смачно сплюнул фигуре под ноги. Ныне здравствующий Император промолчал. Несостоявшаяся наследница престола почила в саркофаге, над которым, конечно, никакой статуи не было, и даже в неясном полумраке Фергус заметил, что тяжелая крышка была чуть отодвинута в сторону. Лето, разумеется, тоже это увидел. — Подойди ближе, — скомандовал он спутнику, — если мои расчеты верны, она появится с минуты на минуту. Фергус перехватил его пытливый взгляд — Лето, казалось, поспорил сам с собой, что душегуб, кретин и трус в последний момент отступит, испугается и велит все же прибегнуть к самому надежному ведьмачьему аргументу — серебряному мечу. Но Фергус уже все решил. Он послушно ступил вперед, мысленно запретив себе отворачиваться, пытаясь заставить сердце не бухать в груди так громко, что стук его, пожалуй, мог бы перебудить всех почивших в этой крипте. Ожидание длилось мучительно долго, хотя на деле, должно быть, прошло всего несколько минут. Под каменной крышкой что-то зашуршало, задвигалось, и через мгновение сквозь щель выползло существо, уродливей которого Фергус не встречал за всю свою жизнь — и это существо было его дочерью. Больше всего тварь походила на странно деформированного, не успевшего нарастить верхний слой кожи младенца. Маленькие бегающие глаза — белесые, точно незрячие — почти терялись на вывернутой искореженной морде, а в распахнувшейся широкой пасти виднелся ряд острых мелких зубов. Существо выползало медленно, ухватившись за край саркофага цепкими острыми пальцами, на которых, казалось, было вдвое больше фаланг, чем на обычных человеческих. Распухшее пульсирующее брюхо неприятно терлось о мрамор, и следом за игошей волочилась длинная, похожая на перекрученную веревку, пуповина. Существо заворчало, заметив вторжение, выгнулось и издало высокий звук, похожий на визг умирающего пса. — Бери ее на руки, — как ни в чем не бывало, бросил Лето, и к горлу Фергуса подкатила тошнота. — Быстрее, — скомандовал ведьмак, — пока не бросилась. На то, чтобы отважиться, Императору потребовалась секунда — и вся отвага, которой, согласно протоколу, славились правители Нильфгаарда. Существо было скользким и странно горячим, словно ошпаренный кипятком шмат сырого мяса. Игоша задергалась, когда Фергус попытался поднять ее в воздух, снова завизжала, но подоспевший Лето сложил пальцами уже знакомый знак — и тварь утихла, крохотные белесые глазки закатились, а нижняя челюсть отвисла — на запястье Фергуса засочилась вязкая густая слюна. — Идем, — кивнул Лето — на этот раз в его тоне не было насмешки. Путь обратно ко дворцу был похож на настоящую пытку. Ведьмак постановил, что для погребения игоши подойдет любой из десятка порогов Императорской резиденции, и было решено похоронить ее в самом незаметном месте — со стороны конюшен. Дэглан позаботился о том, чтобы расчистить путь и надежно запереть всех коней в стойлах — животные чувствовали магию куда тоньше, чем люди, и могли взбеситься во время ритуала. Уже подходя, Фергус слышал беспокойное ржание лошадей, но все его внимание было сосредоточено, конечно, совершенно на другом. Несколько раз во время долгого перехода тварь начинала дергаться в его руках, стараясь вырваться, но Лето неизменно был рядом. Держа меч наготове, он, тем не менее, успевал усмирить бунт маленькой кровожадной наследницы очередным знаком, а Фергус, вглядываясь в изуродованную морду твари, был занят тем, что размышлял, какое же имя ей дать. В голову не приходило ровным счетом ничего путного, но мысли помогали отвлечься от всего ужаса происходящего. Наконец, застыв над нужным порогом, Император повернулся к спутнику. Тот удовлетворенно кивнул — странно было в такой момент радоваться одобрению в глазах клятого ведьмака, но Фергус, перехватив его одобрительный взгляд, вдруг почувствовал в себе силы довести начатое до конца. — Начинай, — не приказал — попросил он. — Повторяй за мной, — ведьмак не выпускал из рук своего меча, но голос его звучал твердо и четко, — силами неба и земли… Фергус, повторяя за ним, не сводил глаз с притихшего существа, лежавшего у него на руках — и странным образом, вопреки рассудку, разглядел вдруг в ужасных деформированных чертах то, какой могла бы стать его дочь, если бы ей суждено было появиться на свет. У нее были бы темные глаза — как у Леи, робкий золотистый пушок на голове — все Эмрейсы рождались светловолосыми. Она смотрела бы на него непонимающе растерянно, а он прошептал бы ей: «Не бойся, я — твой отец. И я никогда тебя не оставлю». — Миром, что не стал твоим домом, — продолжал ведьмак, и голос его доносился до Фергуса словно из-под воды — но он послушно повторял слово в слово, — прости меня та, что пришла, и кого я не принял. — Ему не за что было извиняться. Пусть на несколько минут, прошедших после разговора с Риннельдором до момента, когда он услышал стон Леи, но Фергус желал рождения этого ребенка, — Нарекаю тебя…- ведьмак сделал многозначительную паузу. — Нарекаю тебя, — голос Фергуса почти сорвался, — Анной, — это имя всплыло неожиданно, точно давно хранилось в памяти, но Император не мог сейчас припомнить, от кого впервые услышал его. Дитя в его руках дернулось и задрожало. — И признаю тебя своей дочерью, — повторил Фергус за ведьмаком. Лето отступил на полшага, обозначая конец ритуала, словно хотел оставить Императора — хоть на миг — наедине с дочерью, но существо вдруг выгнулось, забилось, и Фергус не смог удержать его в руках. Игоша шлепнулась на землю, по-звериному зашипела и начала стремительно расти. — Странно, — в голосе ведьмака Фергус с ужасом расслышал изумление, но ему самому хватило мгновения, чтобы понять, что произошло. Он слишком долго и слишком усердно ждал и боялся этой минуты, когда еще не знал, как все обернется. — Она не моя, — почти выкрикнул он, отскочив на шаг и досадливо цыкнув, ухватив вместо рукояти меча пустоту у пояса, — вот твоя плата, ведьмак, твоя Неожиданность. Забирай! У Лето не было времени на удивленные вопросы — тварь уже достигла размера альгулей, с которыми Фергус повстречался в этолийском лесу, и ведьмак, прокрутив в руке свой до сих пор бесполезный меч, выступил вперед, быстрым знаком отбросил существо в сторону и пошел на него в атаку. Битва длилась считанные мгновения. Фергус отошел на несколько шагов и наблюдал за ней почти безразлично — внутри у него звенела пустота. Наконец, когда башка существа, прокатившись по земле, отлетела в сторону, Лето быстро убрал меч в ножны и повернулся к Императору. — Надеюсь, за это ты мне заплатишь чем-то получше? — паскудно улыбнувшись, спросил он. — Заплачу по весу твоей дочери золотыми флоренами, — ответил ему не менее паскудной улыбкой Фергус, а потом, сделав несколько нетвердых шагов, опустился на порог, под которым не суждено было упокоиться Анне, так и не принятой в род Эмрейсов. Немного помедлив, Лето присел рядом с ним, порылся в поясной сумке, вытащил увесистую флягу, откупорил и протянул Фергусу. — Что это? — бесцветно спросил Император, — какое-то зелье? — Водка, — односложно ответил ведьмак. Они сидели так, бок о бок, передавая друг другу флягу с обжигающим пойлом, почти до самого рассвета, не говоря больше ни слова, и Фергус, как ни хотел, так и не смог толком захмелеть. Наутро, когда ведьмак ушел, пообещав позже вернуться за своей платой и прихватив с собой тело разрубленной твари, Император, пошатываясь, не желая ни с кем разговаривать, отправился в свою спальню и проспал до самого заката. И во сне — сквозь далекий визг и ржание взволнованных коней — он слышал, как, сталкиваясь друг с другом, звенели клинки, и твердый голос Лето командовал кому-то: «Ровнее! Ногами двигай, пацан!» Проснулся Фергус с неподъемной головой, но удивительно спокойным. Кошмар закончился — и обо всем этом теперь можно было забыть — по крайней мере, он намерен был попытаться. Следовало, пожалуй, навестить Лею, поговорить с ней о чем-нибудь незначительном, конечно, не делясь подробностями прошедшей ночи — Фергус вообще надеялся, что супруга о произошедшем не узнает ничего. Или можно было отыскать Дэглана и вывалить ему все до последнего слова. Но сил взглянуть в глаза друга или жены Фергус в себе не нашел, идти к Риннельдору было тоже боязно, и он решил немного проветрить гудящую голову, прогуляться по дворцовому парку и навестить слушателя, живущего в пруду — еще более безмолвного, чем суровый эльф из иного мира. Тихие голоса Фергус заслышал еще до того, как увидел тех, кому они принадлежали. Он замедлил шаг, стараясь, чтобы гравий тропинки не хрустел у него под ногами, и прислушался. — Я растеряна, Дэглан, — говорила Лея — недостаточно тихо, чтобы ее слова невозможно было разобрать, — я чувствую себя такой бесполезной, беспомощной — и такой пустой… — Не говорите так, — отвечал ей второй голос — и, лишь уловив его, Фергус вдруг все понял, — другой такой, как вы, нет… Дэглан отказывался брать жену из знатного рода, упирался, когда Император почти приказывал ему одуматься — а на его неловкую глупую шутку, когда Фергус предлагал другу жениться на Лее вместо себя, ответил тогда — почти целую жизнь назад — лишь отрывочным «Идиот», и правитель только сейчас понял, что и впрямь был идиотом. Он ускорил шаг, больше не скрываясь, вывернул из-за укутанного на зиму в полотно розового куста и увидел их. Лея и Дэглан стояли очень близко друг к другу. Он — вытянув руки по швам, она — сцепив пальцы перед собой, но нужно было оказаться слепцом, чтобы не понять — еще мгновение, и ладони бы их соприкоснулись. При появлении Императора они отпрянули друг от друга, как застигнутые любовники. — Ваше Величество! — Дэглан, конечно, заговорил первым, отвесил правителю быстрый почтительный поклон, — мне сообщили, что ваш поход закончился успешно. Я уже велел расплатиться с ведьмаком. — Ах, Фергус, — Лея сделала два коротких шага супругу навстречу, но замерла, наткнувшись на его холодный взгляд, — вы так рисковали! — Вам не следовало знать о случившемся, моя дорогая, — процедил Фергус, переведя глаза на Дэглана, — но я рад видеть, что вам уже лучше, и вы смогли покинуть свои покои. Надеюсь, я не прервал ничего важного? — Ваше Величество? — Дэглан всем своим видом выразил лживое недоумение. — Я направляюсь в свой кабинет, — прервал его Фергус, не удостоив Лею даже быстрым взором, — велите Ардалю незамедлительно явиться ко мне — завтра прибывают послы из Этолии. Позаботьтесь, чтобы их приняли с надлежащими почестями. Дэглан растерянно кивнул, а Император, развернувшись, быстро зашагал прочь, больше не оборачиваясь. — Фергус! — донесся до него из-за спины голос Леи, — Фергус!