Игра отражений

Фергуса известили о том, что Императрица желает с ним увидеться тем же вечером, но он, конечно, отказался. Это было трусливое решение, но Император не нашел в себе сил поговорить с ней. Он толком не знал, чего боялся больше — ее оправданий, заверений в непогрешимой верности, в которые он не готов был поверить, или чистосердечного признания и просьб о прощении. Фергус не надеялся даже, что ситуация разрешится как-то сама собой, он вообще не хотел думать о ней — и стоило ему вернуться мыслями к подсмотренной в саду идиллической сцене, грудь его сдавливала свинцовая тяжесть, неподъемная и мешающая сделать вдох. И ощущение это было таким незнакомым, таким пугающе сильным, что Фергусу не оставалось ничего иного — только гнать от себя воспоминания и стараться переключиться на что-то иное. К счастью, дел хватало. Из Этолии приходили все более тревожные вести — бездействие Нильфгаарда шло бывшему принцу-мятежнику Антиною только на пользу, и советники Императора теперь все, как один, советовали властителю не медлить с принятием сложных решений. Нужно было усилить охрану на захваченной территории, снова ввести войска и подтянуть силы из соседних, ныне вассальных княжеств, официально запросить поддержки у короля Мехта — а еще, конечно, обратить свой взор и на внутренние волнения. Граждане Империи, и без того недовольные возросшими налогами, начинали роптать. Пока негромко — назревающий бунт не выходил за пределы разговоров полушепотом и расползавшихся по столице сплетен о том, что еще немного, и трон под славным Эмрейсом зашатается. Их необходимо было отвлечь — вновь принялся настаивать Даги, поднять их дух и напомнить, кто вышел победителем в недавно отгремевшей войне. Но Фергус был тверд в своем решении — ни нового нападения, ни переброски войск в Этолию он не планировал. Советники, привыкшие к решительной натуре и агрессивной политике Торреса вар Эмрейса, столкнувшись с тем, что они в собственных кругах уже назвали трусостью, могли лишь разводить руками и передавать из уст в уста мрачные пророчества. Не хватало одной искры, чтобы восстание охватило не только Этолию, но и сам Нильфгаард. Дэглан — единственный человек, чей совет Фергус мог бы если не принять, то хотя бы всерьез обдумать — исчез с горизонта. Он старался не попадаться Императору на глаза, не пытался с ним разговаривать, а на военных советах, собиравшихся теперь едва ли не каждый день, отмалчивался и, похоже, витал где-то в облаках. Для Фергуса это было верным признаком признания другом своей вины — и потому он в свою очередь тоже не пытался втянуть бравого генерала, героя недавней войны, в обсуждение. Личные проблемы следовало оставлять за порогом Зала Совета — Император это прекрасно знал. Но исполнить это на самом деле было для него слишком сложно. Помощь — непрошенная, но удивительно своевременная — пришла из Туссента. Филипп прибыл в Город Золотых Башен во главе небольшой делегации и сообщил, что княжество готово было предоставить Этолии посильную помощь. Наступала весна, и, кроме необходимого продовольствия, княгиня Кароберта отправляла в Этолию большой груз саженцев и семян, чтобы восстановить хозяйство павшего королевства, а кроме того — жертвовала значительную часть собственных украшений, чтобы обеспечить Императорскую казну деньгами на помощь этолийцам. Как только об этой милости туссентской княгини было объявлено всенародно, произошло то, чего генералы и советники надеялись добиться новой войной — нильфгаардский народ сменил гнев на благородный порыв, и предложения о содействии и помощи посыпались со всех сторон. Не только князья и наместники решили поучаствовать в восстановлении нового ленника Нильфгаарда, но и простые люди — торговцы, крестьяне, ученые и вообще все, кто теперь с гордостью называл себя гражданином Империи, — сплотились, чтобы собрать все необходимое. Теперь налоги уже не казались им такими уж неподъемными — те, кто не смог ничем пожертвовать напрямую, убедили себя в том, что все равно помогали, просто не бунтуя больше против решения Императора. И даже князь Даги вынужден был признать, что своим широким жестом княгиня Кароберта спасла не только Этолию, но Нильфгаард — а, может, и Императора Фергуса лично. На очередном совете обсуждался единственный вопрос — основная часть помощи Этолии была направлена по морю, но жители завоеванной территории должны были увидеть, что на сей раз Нильфгаард был готов выполнить свои обещания и пришел к ним с миром, а, значит, необходимо было сформировать делегацию, которая проехала бы от границ королевства до самой столицы, демонстрируя добрые намерения и отсутствие страха перед набиравшим силы ополчением. Как ни странно, Филипп вызвался возглавить посланцев — именно его княжество сделало первый шаг, и теперь сын мудрой Кароберты надеялся пройти этот путь до конца — и, конечно, собрать все лавры. Впрочем, с учетом опасности этого мероприятия, никто из советников возражать не стал, и решение было уже почти принято, когда двери Зала Совета распахнулись, и вошла Лея. Фергус почти не встречался с женой все последние недели. Следуя протоколу, на официальных мероприятиях они появлялись вместе, но Императрица, сохраняя спокойный отстраненный вид, больше не делала попыток ни заговорить с Фергусом, ни задержать его, когда мероприятие было закончено, и он спешил по другим делам. Сейчас же Лея вошла в зал — сосредоточенно серьезная, одетая в простое черное платье, совсем без украшений — их все она тоже пожертвовала на помощь Этолии — и Фергусу захотелось решительно встать и выгнать супругу вон, хоть он и знал, что не сможет этого сделать. Она имела право участвовать во всех советах и смотрах, хотя прежде никогда этим правом не пользовалась. Собравшиеся за круглым столом генералы и чиновники встали со своих мест, приветствуя правительницу, и та ответила им быстрым деловитым кивком, подошла и уселась во всегда до сих пор пустовавшее кресло, приготовленное специально для нее. Мужчины же уже хотели, опустившись следом за ней, продолжить обсуждение, но Лея вдруг подняла руку и окинула собравшихся прямым, даже немного дерзким взглядом. Советники притихли — и Фергус остался единственным, кто мог бы помешать Императрице заговорить. Но он не стал этого делать. — Я слышала, — заговорила Лея негромко — но в сгустившейся тишине ее голос звучал уверенно и четко, — вы обсуждаете, кому следует войти в столицу Этолии с дарами, проехав по всей ее территории, кто должен представлять Нильфгаард перед теми, кто считает нас захватчиками и душегубами. И мне казалось, ответ на этот вопрос очевиден всем. Она сделала многозначительную паузу, но никто, хотя все до единого, конечно, поняли, кого Лея имела в виду, не решился высказаться — согласиться или возразить. Все смотрели на Императрицу и ждали, отважится ли она закончить свою мысль. Она, конечно, отважилась. — Именно вы, Ваше Величество, — Лея бросила быстрый взгляд на супруга, и Фергус туго сглотнул — он, разумеется, тоже понимал, что именно она готова была предложить, — вошли в Калидон первым, когда город пал. Именно вы давали жителям Этолии обещания, которые до сих пор не были исполнены. И именно вы — лицо и глас Нильфгаарда, отец нации и символ одержанной победы. Чьему, как не вашему слову поверят этолийцы, кого, как не вас они желают видеть приносящим жизнь, а не сеющим смерть? Кто, как не вы, должен возглавить эту делегацию? Она замолчала и теперь смотрела прямо на Фергуса, а он ощущал на себе взгляды всех собравшихся в зале. Пауза затягивалась. — При всем почтении, Ваше Величество, — отважился наконец заговорить князь Даги, — путешествие по Этолии опасно. Банды разбойников-сепаратистов… — Неужто Император боится разбойников? — Фергусу показалось, Лея даже ядовито усмехнулась, — неужто вы не сможете обеспечить ему достойную охрану? Неужели любой, кто отправится в Этолию, обречен на смерть — и вы выбираете того, кого меньше всего жаль? — еще один быстрый взгляд достался вдруг побледневшему Филиппу. Даги замешкался с ответом, а Фергус, скрепя сердце, властно махнул рукой. — Ее Величество права, — заговорил он, вскинув подбородок и набрав побольше воздуха в грудь, — я — Император, и я принял Этолию под крыло Империи, я давал им обещания — и мне их исполнять. А, значит, в Каледон отправлюсь именно я, — он сделал паузу и на мгновение прикрыл глаза, — любой из вас, буде на то ваше желание, может меня сопровождать. Таково слово Императора, и обсуждения здесь неуместны. — Любой из присутствующих? — с неожиданной настойчивостью переспросила Лея, и Фергус, не почуяв подвоха, подтвердил: — Я сказал. — В таком случае, — Императрица расправила ворот на шее и сцепила ладони перед собой, — я отправлюсь с вами. Оспаривать собственные слова было глупо — и Фергус, конечно, не стал этого делать. После окончания совета он впервые почувствовал желание поговорить с Леей — перехватить ее руку, отвести куда-то, где их бы никто не услышал, и все свое красноречие потратить на то, чтобы разубедить ее, уговорить остаться. Но стоило ему устремиться в ее сторону, Императрица отвела взор в сторону и поспешила уйти — а бежать за ней следом, окликая по имени, было совсем уж глупо. Делегация должна была выдвинуться в Этолию через три дня. В ее состав, помимо Императорской четы, вошел, конечно, и Филипп — наслаждаясь собственной отвагой теперь, после речи Леи, даже больше, чем прежде, он заявил, что не бросит своего Императора и дойдет вслед за ним до самого Каледона, словно они и впрямь ехали на новую войну. Для вооруженного сопровождения была отобрана дюжина самых преданных и искусных рыцарей — большая охрана выглядела бы слишком угрожающей, а Фергус надеялся своим походом доказать, что бояться Этолии было больше нечего. Возглавил этот отряд, конечно, Дэглан, хотя Император надеялся, что командиром вызовется стать Като Коэгоорн. Но маршалу предстояло остаться в столице и следить за ситуацией издалека, раз уж правитель покидал Город Золотых Башен. Кроме того, участие в делегации Дэглана, героя множества битв, выглядело представительней с точки зрения репутации, и надежней — с точки зрения защиты Императора. Поговорить с ним о предстоящем походе — или о чем-то еще — Фергус, впрочем, так и не сподобился. От границ Этолии делегация ехала по широким трактам, по пути останавливаясь во встречных городах и деревнях, и на удивление почти нигде ее не встречали ни приветственными криками, ни агрессией — казалось, все завоеванное королевство погрузилось в непроницаемую тишину. Дэглана это молчание, конечно, напрягало — он сообщал об этом Фергусу, а потом, не спросив его мнения, принял в состав охраны Императора нескольких добровольцев из нильфгаардских гарнизонов, встречавшихся им по пути. Мера эта, впрочем, оказалась довольно бесполезной — во время дневных переходов и на местах ночевок на Императорский кортеж никто и не думал нападать, и Дэглан начинал подозревать, что истинное сопротивление ждало их в Каледоне или на подступах к столице. Во время путешествия Фергус и Лея, вынужденные делить один закрытый экипаж, почти не разговаривали. На стоянках для них возводили отдельные шатры, и в свой Императрица удалялась, не сказав супругу ни слова, и он вынужден был снова коротать ночи на чужбине, варясь в собственных тяжких мыслях. Фергус ловил себя на том, что поглядывал в сторону Дэглана, когда на очередной стоянке тот обходил свое маленькое войско — боялся, что, закончив смотр, бравый командир направится не в собственную палатку, а нырнет под полог шатра Императрицы, забыв про осторожность и стыд. Их тайна уже была раскрыта, хоть Фергус и не бросил им с Леей в лицо ни единого обвинения. И скрываться дальше Дэглан мог и не захотеть. Лея — оказавшись вдали от дома впервые за долгое время — нуждалась в поддержке. Она не желала получать ее от Фергуса, почти откровенно избегала его. А он, иногда на короткое время забывавший о своих подозрениях и обидах, боролся с желанием прямо приказать Дэглану навестить Императрицу. И это желание было таким необъяснимым и абсурдным, что Фергус, поймав себя на подобной мысли, с досадой немедленно гнал ее от себя. Сидя в трясущемся экипаже, Лея обычно, отвернувшись от спутника, глядела в окно, чуть отогнув плотную шторку, на проплывавшие мимо дороги черные после зимы поля, а иногда — вытаскивала из-под сидения какую-то массивную книгу и погружалась в чтение. Фергусу же оставалось только украдкой наблюдать за супругой и бесконечно думать, думать, думать. До Каледона оставался всего день пути, когда Император наконец, не выдержав молчания, решился заговорить со спутницей первым, наплевав на собственную гордость. Последний час Лея провела, перелистывая страницы своей книги, и Фергус, наблюдавший за ней исподтишка, замечал, как супруга время от времени тихо усмехалась, видимо, встретив в тексте что-то забавное, а потом — как, изогнувшись, дрогнули ее губы — новый поворот сюжета явно оказался слишком печальным. — Что вы читаете? — спросил Фергус, коротко откашлявшись. Лея вздрогнула, словно совсем забыла, что ехала в экипаже не одна, отвлеклась от книги и подняла на супруга глаза. Он заметил — с неожиданно подкатившей к горлу необъяснимой нежностью — как задрожал кончик ее носа. Это случалось всегда, когда Лея волновалась или была застигнута врасплох. — Эту книгу дал мне Риннельдор, — немного помолчав, ответила она наконец, — это сказки, которые он сам написал для своих мальчиков. Фергус удивленно поднял брови. — Он ее закончил? — переспросил он, — вот это да. Я помню, что обещал собрать его писанину в книгу, но потом совершенно об этом забыл… — Я сделала это за вас, — ответила Лея, опустив ресницы, — Эренваль нарисовал несколько иллюстраций. Получилось очень красиво. Фергус потянулся было, чтобы заглянуть на страницы книги, но Императрица вдруг нервно прикрыла ее руками, словно не хотела делиться с мужем, боялась, что он только посмеется. Император, досадуя на себя, откинулся на спинку сидения. — И что, — спросил он независимым тоном, точно это не то чтобы сильно его волновало, — интересно получилось? Эльфские легенды обычно такие скучные — и все, как одна, рассказывают о том, как злобные дх’оине разрушили их города и надругались над культурой. — Это сказки, — ответила Лея, — они о героях, принцессах и чудовищах. — Сказки — для детей, — немного надменно откликнулся Фергус и тут же пожалел об этом — лицо Леи едва заметно дрогнуло, нахмурились черные брови, длинные ресницы взметнулись вверх и опустились вниз — словно Император задержал руку за секунду до тяжелой пощечины. — Увы, — чуть надтреснутым голосом ответила Императрица, — мне некому их читать. Между ними вновь повисло молчание — на этот раз не отстраненное и пустое, а напряженное, как едва слышный звон тетивы перед смертельным выстрелом. Фергус поджал губы, медленно выдохнул, чтобы не сорваться, а Лея вновь опустила глаза на строчки книги. Экипаж качнуло. — Хочешь, — борясь с собой, выдавливая из себя силой каждое слово, спросил Фергус, выждав долгую паузу, — я почитаю тебе вслух? Императрица вновь подняла на него взгляд — безразличный. — Вы не знаете этого языка, — ответила она, и Фергус почувствовал себя так, словно она вместо слов плюнула ему в лицо. Больше до самой ночевки они не пытались разговаривать. А во время последней перед входом в столицу Этолии стоянки Фергус велел пригласить в свой шатер Филиппа. До сих пор княжич держался на расстоянии, соблюдал почтительную дистанцию, даже почти не смотрел на Фергуса — однако на приглашение ответил незамедлительно. Он вошел в шатер — свежий и подтянутый, как обычно. Даже простая дорожная одежда и несколько дней в пути не изменили его привычной манеры держаться, не приглушили лощеного блеска. В движениях Филиппа не чувствовалось усталости, а в голосе — страха. Он был героем собственной легенды, и опасность, пусть до сих пор и призрачная, нереальная, придавала ему уверенности в себе. — Ваше приглашение — большая честь, — заговорил Филипп, остановившись у полога шатра и глубоко поклонившись, — я уже не чаял его дождаться. Фергус, сидевший в походном кресле рядом с низким столом, накрытом к позднему ужину, лишь отмахнулся, потом, окинув юношу жадным взглядом того, кто, просидев целый год в темнице, забыл, как прекрасно вешнее солнце, поманил его к себе. Филипп ни мгновения не медлил. Он приблизился с такой охотой, словно все эти месяцы ждал этого момента, проиграл в голове все свои движения и реплики, подготовился к любой неожиданности, и теперь все шло по самому лучшему из придуманных сценариев. Княжич ничуть не изменился — он был все так же послушен и податлив, все так же воодушевлен и верен своему желанию угодить. Фергус не двинулся с места, вообще больше не пошевелился, и Филипп сам, приблизившись вплотную, склонился к нему, отважно сжал пальцами подбородок Императора, заставил его приподнять голову, а потом поцеловал в губы — неторопливо, не напирая и не торопя, но уверенно, по-хозяйски, словно подтверждал этим жестом, что все шло, как задумано судьбой, и не иначе. Фергус прикрыл глаза и поддался. Он не сопротивлялся, когда Филипп, покончив с поцелуями, на которые так и не дождался внятного ответа, перехватил руку Императора, заставил его подняться и отвел к расстеленному походному ложу. Фергус терпеливо ждал, пока княжич стаскивал с него сапоги, расстегивал пуговицы черного мундира и помогал избавиться от рубахи. В полном молчании Император принял и то, как Филипп освободил его от брюк и исподнего — сам княжич не снял с себя даже расшитой туссентскими лозами перевязи. Юноша и прежде умел угадывать все желания Фергуса, предвосхищать их и исполнять, не дожидаясь просьбы или прямого приказа. Он и сейчас взялся за дело со знакомым энтузиазмом, не мешкая, но и не подгоняя события слишком сильно. Филипп уложил Императора спиной на постель, навис над ним и спускался легкими дразнящими поцелуями от шеи по груди все ниже, не оставил без внимания своих губ затвердевшие болезненно чувствительные соски, становился все настойчивей по мере того, как дорожка, вымощенная ласками, вела все ближе к цели. Деловито разведя колени Фергуса в стороны, Филипп, облизнувшись, провел языком от колена вверх по бедру, оставил легкий поцелуй в паху, потерся носом, а потом, приподнявшись, забрал член Императора в рот сразу почти целиком — умело и быстро, словно все последние месяцы только и делал, что оттачивал мастерство. Фергус закрыл глаза, задышал чаще — разум его начал вопить о том, что происходило нечто непростительно неправильное, еще в тот момент, когда Филипп впервые поймал губами его губы, но тело реагировало на ласки так, как ему и полагалось — и вскоре все сомнения растворились в ощущении расползавшегося по телу от паха вверх напряженного горячего нетерпения. Княжич был искусным игроком, и его партию Фергус знал наизусть — в тиши уединенных спален и бордельных комнат Филипп никогда не позволял любовнику достигнуть пика слишком рано, дразнил его, доводил до исступления — затем лишь, чтобы в какой-то момент просто выпустить, а затем — позволить изнуренному и доведенному почти до предела Фергусу овладеть собой, находясь уже на грани. Но эта была игра, в которой сегодня Императору участвовать не хотелось. Когда он почувствовал, что Филипп готов был вот-вот провернуть свой обычный трюк, Фергус властно опустил ладонь ему на макушку, не давая отстраниться, и княжич, удивленно сдавленно простонав, вынужден был подчиниться. Для того, чтобы все было кончено, хватило еще нескольких судорожно резких движений, и, излившись, Император наконец выпустил Филиппа. Тот, кашляя и раздраженно утирая губы, поднялся, наградил Фергуса злым недовольным взглядом. — Ты со своей немощной ежихой, я гляжу, совсем изголодался, — заявил он, ядовито хмыкнув — голос звучал смазано и хрипло. Фергус, не спеша подниматься, не желая отвечать на то, за что все его существо сейчас желало публично выпороть наглого княжича, махнул рукой. Но Филипп, впервые в жизни не сумев предугадать желание любовника, лишь усмехнулся. — Ты получил свое, Твое Величество, — объявил он кокетливо, — разве теперь не моя очередь? — Пошел вон, — не шевелясь, велел Фергус. Филипп вздрогнул — явно не ожидал такого поворота. — Но, Фергус, — попытался он возразить уже совсем другим тоном — похоже, даже слегка напуганным. — Пошел вон, иначе велю прогнать тебя через палочный строй, — уже резче выплюнул Фергус угрозу, которую, конечно, не смог бы исполнить. Филипп надменно фыркнул, встал и оправил так и не снятую перевязь. — Как прикажете, Ваше Величество, — процедил он, — но учтите, я — не солдатская девка, чтобы впредь бежать к вам по первому зову. — Пошел вон! — на этот раз Фергус почти кричал, и Филипп счел лучшим наконец ретироваться. Император долго лежал неподвижно — пока удушливая тяжесть пустоты не начала давить на грудь, мешая вдохнуть. Фергус, собравшись с силами, сел, потянулся за своими штанами, натянул их, потом запутался в рубахе, стараясь надеть и ее, и, вынырнув из горловины, наконец заметил, что в шатре он был больше не один. Дэглан — без доспеха и безоружный — стоял у полога и молча смотрел на него. Фергус выпрямился было, чтобы отдать ему приказ убираться, но друг заговорил первым. — Что ты творишь, Фергус? — спросил он ровно, не сводя с Императора глаз, и на мгновение правитель уверился, что ему хватит сил, чтобы все же выгнать Дэглана взашей. — Я видел, как Филипп вышел из шатра, и надеялся, что ошибся в своих выводах — но, по всей видимости, нет. И я повторяю — что ты творишь? Фергус горько усмехнулся. — А на что это похоже? — осведомился он, — ты же уже сделал все выводы — зачем задавать вопрос, ответ на который тебе известен? — Известен, — подтвердил Дэглан и сделал короткий твердый шаг к Императору, — но я полагаю, у тебя есть этому какое-то оправдание? — Оправдание? — с вызовом ответил Фергус, — ты требуешь оправданий у своего Императора? За это можно лишиться головы, генерал! — Если тебе от этого станет легче, валяй — руби, — кивнул Дэглан и подошел еще немного ближе, — я даже готов признаться в измене родине, чтобы моя казнь не выглядела странной. Но я хочу услышать ответ — что ты творишь? Считай это последним желанием приговоренного. Фергус надменно вскинул голову. — Что я творю? — повторил он, — ну что же — я отвечу. — Он и сам сделал шаг к Дэглану, и теперь они стояли почти вплотную, — я устал быть несчастным! Я устал чувствовать себя виноватым в том, в чем не виноват. И я терпел, я сочувствовал, я горевал, но обмана и предательства я не стерплю. Ни от тебя, ни от нее! Дэглан попятился — так, словно вдруг испугался, что, не сдержавшись, поднимет руку на своего Императора, а Фергус, почуяв его слабость, продолжал: — Я тоже умею наблюдать и делать выводы, и я не идиот, хоть ты в это и не веришь. Но я не стал разбираться и обвинять, я оставил все, как есть, так не мешай мне делать то, что я считаю нужным. — Не стал разбираться, — усмехнулся Дэглан. Фергус скользнул глазами вниз, увидел, как друг сжал ладони в кулаки — а еще заметил вдруг, что из-под рукава его рубахи на миг выглянул край странной багряной язвы, точно собеседник неосторожно обжегся обо что-то, и рана никак не хотела затягиваться. — Я знаю, что ты видел, и догадываюсь, какие выводы ты сделал. И не считаю нужным тебя ни в чем разубеждать — ты все равно мне не поверишь. Если желаешь слышать правду — изволь. Я люблю Лею — давно. Любил, когда она еще не была обещана тебе, когда ты даже имени ее не знал. Мне нечего было надеяться не то что попросить ее руки, даже оказаться с ней наедине. Но судьба посмеялась над нами всеми. А ты — в мудрости своей — забываешь о чести, и о том, что она значит для других. Тебе стоит вспомнить об этом, — Дэглан отступил на два шага и склонил голову, — я ухожу. И если ты желаешь казнить меня — сделай это после того, как вернешься в Нильфгаард. Для мирной делегации публичная казнь — не самое разумное решение. Дэглан вышел, не обернувшись, а Фергус, слишком растерянный, не стал его останавливать. И лишь немного успокоившись, Император понял, что в своей пламенной речи друг не подтвердил, но и не опроверг его подозрений. В Каледон Императорская делегация въезжала в полдень следующего дня. Ее встречали без особого энтузиазма — хотя жители столицы высыпали на улицы из своих домов, но не было слышно ни приветственных криков, ни проклятий — в городе, как и во всей Этолии, царила прежняя непроницаемая тишина. На главной площади по приказу наместника был возведен высокий постамент, и Фергус, держа Лею за руку и сопровождаемый сияющим довольным собой Филиппом и парой рыцарей, поднялся на него. Груз с продовольствием прибыл днем раньше, и из столицы во все концы страны уже были направлены обозы. То же, что привез с собой Император, предназначалось жителям Каледона. Фергус, почти не сомкнувший глаз накануне, прекрасно понимал, что щедрые дары следовало сопроводить торжественной публичной речью, но пустота внутри, давившая сильнее царившего вокруг враждебного молчания, мешала ему припомнить даже обычные фразы приветствия, которые он произносил на праздниках в Нильфгаарде. Больше всего Фергусу сейчас хотелось бросить с трибуны что-нибудь вроде «Это вам, кушайте, не обляпайтесь», и убраться домой. Но собравшаяся на площади толпа взирала на него выжидающе. Наместник, поднявшийся на постамент следом за Императором, торжественно объявил о явлении правителя простому люду, сопроводив свое представление всеми цветистыми титулами Его Величества Фергуса вар Эмрейса, и у того засосало под ложечкой. Миг настал — нужно было открыть рот и выдавить из себя хоть что-то. Лея, до сих пор вяло сжимавшая его ладонь, вдруг разжала пальцы и решительно выступила вперед, подняла руку, призывая людей к тишине, хотя это и не требовалось, и, выждав немного, заговорила. — Граждане Этолии! — ее голос, обычно негромкий, всегда словно чуть приглушенный, сейчас звучал звонко и ясно, словно усиленный какой-то неведомой магией. Лея снова замолчала, тихо хмыкнула, — нет, не так, — поправила она саму себя, — граждане Империи! Мы знаем, как отважно вы сражались с теми, кого считали захватчиками, и какой ценой вам далось решение капитулировать и выбрать мир вместо войны. Я не стану говорить, что Нильфгаард принес вам благополучие взамен независимости, что победа Империи обернется благом и для вас — вы все равно мне не поверите. Вы — этолийцы, а Нильфгаард вторгся на ваши земли, казнил вашего правителя и назвал это победой, — она снова на миг умолкла, и Фергус, слушавший Лею, пораженный до глубины души, вдруг испугался, что эта ее речь спровоцирует толпу, и люди бросятся на трибуну и разорвут захватчиков на куски. Но Императрица продолжала: — я не буду говорить, что отныне вы — под эгидой Империи, и жизнь ваша станет легче и богаче, вместо слов это покажут наши деяния. Я назвала вас так — гражданами Империи — потому что теперь вы для нас равны тем, кто остался в Нильфгаарде, и ваша жизнь теперь — наша ответственность. Император любит всех своих детей одинаково — и отныне будет доказывать это вам каждый день, каждую минуту, каждым своим решением. И сегодня мы сделали первый шаг вам навстречу — княгиня Каролина Альберта Туссентская прислала семена и саженцы, чтобы вы смогли возродить ваши прекрасные поля и сады, чтобы не было больше голода и лишений, — Филипп за спиной Фергуса досадливо хмыкнул — похоже, вся слава, на которую он рассчитывал, безраздельно отходила его матери, — И я взываю к вам, граждане Империи, — продолжала Лея, — вернем Этолии ее красоту, сделаем ее богаче и прекрасней вместе. Император с вами! Когда Лея замолчала, толпа у постамента наконец заволновалась и зашумела. Почти никто не подхватил ее последнюю фразу, но непроницаемый купол молчания дал трещины и начал рассыпаться. Люди заговорили, зашептались, задвигались. Поймав этот момент, солдаты из стражи наместника по его команде принялись разгружать привезенные делегацией обозы, к ним начали выстраиваться очереди, а Императрица, не двинувшись с места, стояла — прямая и гордая — наблюдая за этим. Филипп спустился с трибуны первым, не взглянув на Лею, и казалось, он буквально вибрировал от досады и злости. Но Фергусу было наплевать на это — он дождался, когда, понурив усталые плечи, Лея наконец повернулась к нему, протянул ей руку, и она приняла ее. В резиденцию наместника они отправились вместе. — Ты спасла меня своей речью, — сказал Фергус супруге, когда они наконец оказались наедине — на сей раз Лея не стремилась поскорее уйти, и Император решился воспользоваться случаем, — я уже начал бояться, что бунт начнется прямо там. — И он бы начался, — подтвердила Лея прохладно, вздохнула и покачала головой, — то, что я там сказала — полнейшая чушь, — на удивленный взгляд Фергуса она лишь усмехнулась, — можно потратить миллион красивых слов, тысячу раз назвать их гражданами Империи и раздать им все продовольствие, что есть в Туссенте — от этого они не забудут, что Нильфгаард завоевал Этолию, и что мы — захватчики, а не миротворцы. Расчет Кароберты, когда она присылала свои дары, и мой, когда я говорила с ними, был на то, что большинству мирных этолийцев важнее жить дальше, работать и кормить семьи, а не воевать с теми, кого победить невозможно. Это не избавит Нильфгаард от этолийских партизан, не переубедит Антиноя и не сломит их дух. Но мы выиграли немного времени — и немного веры — для того, чтобы показать, что обещания наши — не пустой звук. Завоевать такое королевство, как Этолия — не сложно. Куда сложнее превратить его в провинцию Этолию. Фергус слушал ее, поджав губы и стараясь не смотреть супруге в глаза. — И все равно, — сказал он, когда она замолчала, — я благодарю тебя. — Не за что, — ответила Лея, — я — Императрица Нильфгаарда. Твои войны — и мои тоже. Ты даровал мне эту победу, мне досталось бы и поражение, если бы все сложилось иначе. Ты — отец нации, а я — ее мать, и жизни этих людей теперь в твоих руках так же, как и в моих. Она отвернулась, собираясь, видимо, снова уйти, но Фергус на сей раз решительно перехватил ее руку. Лея взглянула ему в глаза, но ничего больше не говорила. — Я совершил ужасный поступок, — слова родились сами собой, Император был до последнего не уверен, что действительно готов был произносить их вслух, — я изменил тебе. — Я знаю, — Лея опустила ресницы и кивнула, — походный лагерь был совсем невелик, и доброхотов в нем было предостаточно. Фергус нахмурился. — Дэглан рассказал тебе? — чуть более резко, чем надеялся, спросил он, быстро теряя самообладание. Лея покачала головой в ответ. — Но он сказал мне, в чем ты нас с ним заподозрил, — проговорила она, — а еще — что не станет перед тобой оправдываться, потому что это ниже его достоинства. — А еще потому что это — правда? — с вызовом переспросил Фергус. Лицо Леи не дрогнуло. — Ты считаешь, что у Дэглана достоинства больше, чем у меня? — осведомилась она. — Я считаю, что солгать может любой, — ответил Фергус, и пальцы его сжались чуть сильнее — Лея болезненно поморщилась, но руки не отняла, — он поведал тебе, что я нанял ведьмака, чтобы убить чудище, в которое превратился наш ребенок, но Дэглан не знал, что ритуал, который проводил мутант, чтобы освободить дух игоши, не сработал. Я решил, что так произошло из-за Права Неожиданности, но что, если дело было не в этом? Что если ни я, ни Лето не были отцами этого дитя? Пощечина получилась совсем не сильной, но звонкой и резкой — а Фергус пожалел о сказанном еще до того, как получил удар. Лея дернулась, стараясь вырваться, и он выпустил ее — супруга с трудом удержала равновесие, покачнулась. — Прости меня, — выпалил Фергус, пытаясь удержать ее от немедленного бегства, — я на самом деле не верю в это, но там в саду, когда увидел вас, я… — Слова не могут никого покалечить, — отчеканила Лея, — и мы с вами знакомы не так давно и не так тесно, чтобы вы имели представление о том, на что я способна, а на что — нет. Мне нечего прощать. Но продолжать эту беседу я тоже не обязана. — Лея! — Фергус перегородил ей путь. Императрица застыла, подняла на супруга совершенно сухие злые глаза, — не уходи — послушай меня…- она склонила голову к плечу, демонстрируя, что вся обратилась в слух. Фергус вдохнул и понял, что, как и тогда, на площади, все слова вдруг покинули его голову, а на языке остался лишь горький привкус вины, — я люблю тебя, — выдохнул он. Лея прищурилась. — И вы нашли худший способ это продемонстрировать, — ответила она холодно. Фергус кивнул, опустил глаза. — Дэглан всегда называл меня идиотом, — подтвердил он, — но только я сам смог доказать, насколько он был прав. — Вы пытаетесь прикрыться глупостью? — спросила Лея, не меняя тона. — Я пытаюсь…- он осекся, — я не знаю, что я пытаюсь сделать или доказать. Я люблю тебя — это правда. Но правда еще и то, что до сих пор я не знал, что это такое, и каким слабым и неразумным может сделать любовь. Я испугался не предательства и не измены. Я испугался того, как сильно меня тронула сама мысль о том, что такое возможно. И так же, как мне нет оправданий перед Этолией, так и сейчас я знаю, что мои слова ничего не изменят. Я оскорбил тебя — и Дэглана тоже — и ты имеешь полное право уйти сейчас и не разговаривать со мной до конца моих дней. — Увы, — Лея тихо хмыкнула, — я уже сказала вам — я — Императрица Нильфгаарда. И я не могу перестать ею быть, а значит — и быть вашей женой. — Я издам указ, — Фергус отступил на шаг, опустил руки и понурил голову, — дающий тебе и любой будущей супруге любого будущего Императора право на развод. Ты вернешься в Мехт — пусть даже после этого я лишусь поддержки твоего отца, и Этолия отвоюет свою независимость… — Ты не можешь этого сделать, — серьезно возразила Лея, — ты — Император и отвечаешь не только за себя самого. — Верно, — Фергус больше не смотрел на нее, и Лея, немного помолчав, тяжело вздохнула. — И самое нелепое в этом всем то, что сейчас, рассуждая так разумно и твердо, я до смерти боюсь, что ты не послушаешь меня и действительно это сделаешь, — сказала она. Император не поднимал головы. Он почувствовал вдруг, как прохладная ладонь мягко коснулась его щеки. От аромата ландышей опасно засвербело в носу. — Если бы ты всерьез предложил развестись, мне пришлось бы согласиться, — продолжала Лея, — этого требовала бы моя честь и мое достоинство. Но истина в том, что тогда мне снова пришлось бы делать то, чего я совсем не хочу. Я тоже люблю тебя, Фергус. И ты прав — любовь делает нас глупыми и слабыми. Она сама, не дав ему опомниться, обняла его, и Фергус принял Лею в объятия, прижал к себе отчаянно сильно, испугавшись, что, если не сделает этого, она все же уйдет. Но супруга устроила голову у него на плече и замерла. — Мы сделали все неправильно, — прошептала она очень тихо, — наш брак был нелепой ошибкой, выгодным договором, вынужденной мерой. Возможно, от этого — все наши беды, и весь наш страх. Фергус отстранился от нее, движимый внезапным порывом, ослепительным озарением. — Сбежим, — выпалил он на одном дыхании, и Лея, перехватив его взгляд, рассеянно моргнула, — сбежим из дворца, из города — ночью. Доберемся до ближайшей деревни, до первого попавшегося жреца — их в Этолии полно, как и везде — и уговорим его обвенчать нас заново. Без лишних взглядов, без празднований и формальных клятв — только с обещанием, что на этот раз все будет по-честному. Она смотрела на него задумчиво и долго, и на мгновение Фергусу показалось, что Лея откажется, или того хуже — рассмеется ему прямо в глаза. Но она вдруг опустила ресницы и прошептала: — Я согласна.