Сборник драбблов

— Детка, что это ты делаешь? Кей едва не вздрагивает от неожиданности, хотя все это время пристально следил за лицом Куроо. Тот так и не открыл глаза, лишь вопросительно приподнял бровь. Кей еще раз слегка нажимает пальцами ему на промежность и, осторожно сместив руку выше, начинает расстегивать пуговицу на джинсах. Лететь еще больше десяти часов. После ужина стюардессы убрали посуду, раздали желающим подушки и пледы, приглушили в салоне свет. В бизнес-классе все, кажется, спят, даже экраны телефонов не светятся. Куроо некоторое время полежал на боку, наблюдая, как Кей читает с экрана мобильного, потом закрыл глаза и тоже вроде бы заснул. А вот к Кею сон не идет. Он бы дорого дал, чтобы поспать хоть пару часов, провалиться в сон без сновидений, как по пути в Гамбург неделю назад. Но мысль об этом вспыхнула, побежала икрой по бикфордовому шнуру воспоминаний о том, почему он так крепко спал в том перелете и из-за чего не мог спокойно заснуть в самом Гамбурге. Кей перевел взгляд с телефона на лицо Куроо: тот тоже не выглядел отдохнувшим. Под тонкой кожей век и на скулах залегли тени, губы слегка обветрили, уголки рта опустились. Он казался непривычно серьезным и отрешенным. И невыносимо красивым. Настолько, что в груди стало тесно. Проступившая на щеках щетина сделала Куроо капельку старше. Когда они встретились в аэропорту Франкфурта, тот вскользь упоминал, что в последние несколько дней выполнял заказ. Кей положил голову на подголовник, не сводя с Куроо глаз. Сжал пальцы в кулак; слишком велик был соблазн прикоснуться к беспорядочно лежащим волосам, лизнуть сухую корочку на губах, раздвинуть их языком... С тех пор, как Куроо приехал в Токио для работы с «Карасуно», прошел месяц. За это время Кей лишь несколько ночей спал один. И было это именно в Гамбурге. Токио, Париж, Лондон — три недели подряд Кей засыпал и просыпался рядом с Куроо. Шнур кончился, искра добежала до взрывчатки. Осознание этого простого факта беззвучно сдетонировало в голове; Кея окатило жаром — и возбуждением. Он только теперь понял, что уже скучал. Начал скучать едва услышал ленивый, чуть хрипловатый голос в динамике чужого телефона. Запрещал себе и все равно открывал приложение за приложением в мобильном Куроо, ревновал, когда не находил поначалу своих фото. Умываясь, зависал у зеркала, рассматривая на собственной бледной коже оставленные Куроо следы, тонул в воспоминаниях о том, как появился каждый из них… Кей зажмурился, делая дрожащий вдох и осторожно выдыхая, чтобы не потревожить Куроо, а потом еще раз окинул взглядом неподвижный бизнес-класс и натянул свой плед на себя и Куроо. Пробрался ладонью к его животу и прижал пальцы к теплому паху. Наконец Куроо приоткрывает один глаз и вопросительно смотрит на Кея, но не пытается его остановить, даже не шевелится. — Цукки, — едва слышно шепчет он, — я очень польщен, и твои чувства абсолютно взаимны, но может… — Кей расстегивает молнию, сжимает чужой член сквозь тонкую ткань белья, и дыхание Куроо пресекается, он снова закрывает глаза и хмурится, закусывая губы. Кей облизывается, не спуская глаз с его лица. Плоть под рукой тугая и плотная, головка уже упирается под резинку трусов, и Кей проводит большим пальцем по ложбинке с уздечкой. Куроо зажмуривается сильнее, плотно сжатые губы белеют. У Кея в паху тоже становится тяжело и тесно, голова слегка кружится. — Повернись, — выдыхает он и слегка подталкивает Куроо в бок, чтобы тот лег на спину. Куроо беспрекословно подчиняется, предоставляя Кею более удобный доступ; выражение лица сосредоточенное и даже деловитое. Поправив плед так, чтобы было не слишком очевидно, что под ним происходит, Кей гладит Куроо по теплому животу, путаясь кончиками пальцев в жестких волосках под пупком, впитывает то, как вздрагивают мышцы — мгновенно каменеют и снова постепенно расслабляются. Собственное возбуждение ледяными пальцами ерошит волосы на затылке, стискивает легкие, стекает прохладными струйками по спине. Остается лишь радоваться, что глаза Куроо по-прежнему закрыты, Кей не смог бы сейчас удержать лицо. Гораздо важнее сейчас — не упустить ни малейшей детали в выражении Куроо. Кей переворачивает ладонь и просунув под резинку, обхватывает его член, мягко сжимает, чувствуя ток крови внутри, слегка двигает рукой на пробу. Ресницы и брови Куроо дрожат, губы слегка приоткрыты, но не издают ни звука, он даже дышать сейчас не может, и Кей краем глаза замечает, как судорожно сжаты его пальцы на подлокотнике кресла. Кей продолжает медленно и равномерно дрочить ему, жадно ловя каждый случайно вырвавшийся вздох, движение каждого мускула на лице, и сам дышит через раз, нервно кусает губы. Потом вынимает руку из трусов и снова гладит сквозь ткань напряженную головку, проводит по ней короткими ногтями, так что Куроо вздрагивает всем телом, и приходится прижать его ладонью, дать несколько секунд покоя, чтобы он мог сделать вдох. Кей следит, как хватка Куроо на подлокотнике немного ослабевает, мышцы предплечья расслабляются, и возобновляет движение: снова с нажимом гладит его, высвобождает головку из-под белья, обводит ее пальцами. Гладкая, сухая кожа кажется шелковой, скользит легко, свободно. Рот наполняется слюной — Куроо хочется взять в рот, насадиться так глубоко, как позволят мышцы, дразнить его, снова и снова отпуская за за минуту до разрядки. У Кея перед глазами уже все плывет от жгучего желания и слишком ярких фантазий. Он спускается пальцами ниже, сжимает мошонку, просунув пальцы под джинсы, придавливает промежность. Тихое и частое дыхание снова прерывается, пальцы на подлокотнике уже не разжимаются, едва не выламывая его из кресла. Кей на миг переводит глаза на лицо Куроо и сам вздрагивает: тот смотрит из-под полуопущенных век, взгляд как смола — темный, вязкий, не выкарабкаться. Кея бросает в жар, вспотевшая ладонь легко и быстро движется по члену вместе с мягкой тканью белья. Куроо резко и громко вздыхает, черты его лица заостряются, зубы впиваются в нижнюю губу, и член под рукой Кея начинает пульсировать. Ткань быстро намокает, но Кей поначалу не чувствует, влажной ладонью продолжая гладить Куроо, не сводя глаз с того, как мучительно кривятся его брови и рот, как на плотно сомкнутых ресницах проступает влага, а скулы пачкает румянец. Он настолько поглощен этим зрелищем, что забывает о том, где они находятся и что происходит вокруг, в ушах стоит гул, в висках тяжело пульсирует. Куроо лежит неподвижно, обессиленно уронив затылок на подголовник, дыхание все еще не выровнялось. Кей зажмуривается, осторожно убирает руку под пледом и вытирает о джинсы. Делает глубокий вдох, стараясь выключить воображение и заставить взбунтовавшийся пульс успокоиться. Проходит минута, другая, рядом начинается тихая невнятная возня, но Кей не двигается и не открывает глаз. Он вымотан. Возможно, усталость наконец возьмет свое и, когда эрекция спадет, ему удастся заснуть. — Детка, это было очень жестоко с твоей стороны. Нам еще часов десять болтаться в небе, а у меня теперь совершенно мокрое белье, — жарко дышит на ухо Куроо. В голосе ни единой ноты сожаления. Кей лениво открывает глаза, встречая взгляд Куроо в считанных сантиметрах от своего лица. — Уверен, ты что-нибудь придумаешь, — как можно безразличнее говорит он, хотя у самого жар бежит по позвоночнику, а в штанах все еще так тесно, что малейшее движение, намек на трение могут толкнуть за край. И севший голос Куроо ни капельки не помогает. Тот делает задумчивую паузу, блестя на Кея исподлобья нефтяно-черными глазами, и наконец обреченно вздыхает: — Что ж, придется, видимо, снять. Не скучай, скоро вернусь. — И, наклонившись к самому уху, добавляет: — Без трусов. И этого оказывается достаточно, чтобы толкнуть первую фишку домино. Кей вздрагивает, воображение вспыхивает картинкой Куроо, расстегивающего ширинку джинсов, под которыми ничего нет, кроме голой смуглой кожи, внутри все сжимается, и Кей зажмуривается, кончая без рук, без малейшего движения и звука, от одной лишь глупой фантазии, умело разбуженной словами Куроо.