Мари

Бедная, бедная Мари...Как тяжело ей было снова стоять здесь, в этом зале, где пять высоких стрельчатых окон выходят на заснеженную долину...Как тяжело было не смотреть на того, кто совсем сейчас не радовался празднику, устроенному двадцать четвёртого декабря в Ледяном замке...Ледяной замок...Когда-то он звался Марципановым, но теперь он весь, снаружи и изнутри, был покрыт изрядным слоем льда, переливающегося в свете солнца, луны, звёзд, закатов и рассветов, фонарей и факелов всеми мыслимыми и немыслимыми цветами. И владелец замка, молодой принц...по густым волосам, прежде мягким и шелковистым, прошлась серебристая изморозь, и даже алый цвет рейтуз, доломана и длинного плаща напоминал не огонь, а остывшую, покрытую инеем позументов и пуговиц, кровь. Как же хотелось сейчас броситься к нему сквозь нарядную толпу придворных, схватить его за руки, заглянуть в подёрнутые морозом огромные голубые глаза, сорвать с себя маску "голубки" и будь что будет! Но нельзя...гадкий, гадкий Мышиный Король, зачем же ему её бессмысленная жертва, на которую она пошла ради того, чтобы попасть именно сюда, а не замёрзнуть в заснеженном лесу, что начинался сразу за кладбищем родного Штальштадта, из которого они должны были вскоре уехать в Нюрнберг, поближе к жениху Мари - племяннику крёстного Мари, господина Дроссельмейера...Как "племянник" оказался женихом Мари - история загадочная...Вначале Мари поверила, что миловидный юноша, невероятно похожий на расколдованного Щелкунчика, и есть Щелкунчик, и без всяких сомнений дала согласие на брак с этим "чудесным молодым человеком", как называла его матушка Мари. Но потом ей стало казаться, что это не он. В голове не укладывалась мысль что этот слащавый, напудренный человечек - победитель Мышиного Короля, её спаситель...И спросить его об этом...Раз Мари достала из своей шкатулочки семь корон Мышиного Короля и спросила жениха, не знакомы ли ему эти вещицы, но тот лишь пожал плечами и перевёл разговор. А вечером девушке случилось подслушать престранный разговор, произошедший между крёстным, доктором Вендельштерном и её отцом. - "Значит Мари всё ещё больна?" - отец, кажется, был не на шутку обеспокоен. - "Боюсь что да, господин советник." - с прискорбием ответил доктор - "Её помешательство, если верить рассказу жениха, не утихло, и потому я настоятельно рекомендую увезти барышню из Штальштадта на новое место, в новую обстановку как можно скорее, чтобы ничто больше не возбуждало в ней этих сновидений и навязчивых мечтаний." - доктор говорил решительно и настойчиво, и к его голосу примешивались и сухие слова поддержки крёстного, который, в конце концов сказал: - "Видит Бог, я сделал всё что мог, подобрав ей жениха, как две капли воды, похожего на плод её фантазий." - "О чём вы, друг мой?" - отец - "А вы не видели её рисунков? О, вы многое упустили..." - бедная Мари не могла более этого выносить и с криком вбежала в кабинет. Все трое удивлённо воззрились на неё: о, какими гадкими и лживыми теперь казались ей лица близких! Ни слова не говоря, она сорвала с безымянного пальца обручальное кольцо и бросила его на пол под ноги ненавистному крёстному. Потом, пока никто не опомнился, кинулась к себе в комнату и вытащила из ящика стола все дневники. На миг остановилась - не жалко ли? Может оставить родителям на память? "Нет! Крёстный ведь всё это читал наверняка, сам расскажет!" - и Мари безжалостно швырнула все три толстые книжки в бархатных обложках в камин. Огонь жарко затрещал, радуясь подачке. "Хоть кому-то весело." - подумала Мари и, не теряя более ни минуты, кинулась в прихожую. Там она наспех натянула ботинки, стянула с вешалки широкий и длинный отцовский шарф, насилу увернулась от рук невесть откуда появившегося Фрица и кинулась из дома прочь. Из калитки, мимо блестящих тёмных витрин магазинов, чёрных провалов прилавков, по заснеженной мостовой между тесно нависших над пустынными штрассе балконов и мансард, мимо одинокой старой кирхи, в выцветших витражах которой смутно угадывается кроткий лик младенца Христа, мимо покосившейся во все стороны чугунной ограды, между могил, старых и новых, мраморных и гранитных плит, мимо первых деревьев, по мостику через замёрзший этой зимой ручей, дальше в лес... - "Через несколько минут мы объявим танец Разоблачения! По традиции, все в зале снимают маски и признаются друг другу во всяких шалостях, которые творили весь праздничный вечер!" - на одном дыхании провозгласил церемонимейстер, в лиловом шёлке, золотом кружеве и белоснежном парике, с болезненно серым, остроносым лицом. Мари же затаила дыхание - неужели придётся? Ах, ну почему она не послушала милую Элизабет, которую нежданно-негаданно встретила здесь, на главной улице Конфетенбурга? Почему не предпочла грим маске? Сжимаясь от страха быть замеченной и не в силах успокоить бешено колотящееся сердце, девушка наугад скользнула вслед за служанкой за лёгкую занавеску в низенький проход, обдавший тёмным холодом плечи и заставивший пожалеть об опрометчиво оставленном в гостевой гардеробной шарфе. Слава Богу, сквозняки по дворцу не гуляли, как и лишние люди: можно было беспрепятственно забиться в какой-нибудь уголок и дать наконец волю слезам - слишком многое накипело на обожжённой душе. Что же теперь делать? О бедная, бедная Мари, ты совсем одна...Нет рядом ни матушки, что приголубила бы тебя и поцеловала бы в головку, ни крёстного, что вытер бы своим платком слёзы и вытащил бы из кармана какую-нибудь презабавную вещицу, на утешение, ни мудрой, знающей жизнь Элизабет - ведь Мари не знала даже, где та живёт! "Да и не спутала ли я кого с Элизабет? Не обозналась ли сама Элизабет? Да и что же здесь, во имя всего святого, происходит? Не сплю ли я сейчас, в самом деле?" - на все эти вопросы, падавшие вместе с крупными слезами на отражающий сияние свечей ледяной пол, ответом была тишина, лёгкая и свежая, пахнущая елью и сладкими мандаринами. И в этой тишине послышались осторожные, лёгкие шаги.