Лебедь чёрная

Крепко да сладко спал той ночью Фёдор — а проснувшись, не вдруг вспомнил, где находится да что накануне сталось. Светает вроде, первые лучи солнечные в окно льются да век закрытых касаются… постель что-то уж больно мягкая… Раздет донага — видно, жарко ночью стало, вот рубаху и совлёк… Чей-то голос негромко молитвы читает. Отец?.. Должно, да… а раз не будит, за плечо не трясёт, значит, можно на другой бок повернуться да поспать ещё, под молитвы-то святые и спаться будет покойнее, в детстве, бывало, засыпал, пока матушка у постели молилась… Но — не отцов то голос. И тут вспомнилось всё, и в ужасе Фёдор глаза распахнул, и прыжком единым с мехов драгоценных, двумя телами смятых, вскочил. Заспался! В царёвой постели заспался, когда царь сам не спит давно уж да молится! Хорош опричник, хорош защитник царский, не стережёт государя, а спит без продыху, будто девка ленивая… али пёс, что на гостей незваных не лает, а только в конуре своей храпит… Огляделся, заспанными глазами хлопая. И впрямь светает за окном — рассвело уже, можно сказать. Царь в халате парчовом, поверх рубахи накинутом — сам, стало быть, оделся, и спальников не звал, ведь не мог Фёдор и приход спальников проспать? — у икон на коленях стоит, молится да знамением крестным себя осеняет. На Фёдора и глазом не повёл, но едва ли его пробуждение незамеченным для государя прошло. Он всё вкруг себя подмечает, даже ежели в молитвы погружён. Хотел Фёдор сразу уж на колени подле царя броситься, да вспомнил, что на самом, кроме креста нательного, ничего нет — даже серьги и перстень дарёный перед тем, как уснуть, снял, — и сперва рубаху поспешно накинул. Кое-как, так, что с одного плеча спадает, — но всё ж не нагишом пред иконами-то на колени вставать. Опустился за спиной у Ивана Васильевича, за левым плечом его. Перекрестился на лик Богородицы, начал слова святые следом за царём повторять. Оно и сподручнее так молиться, когда повторяешь, сам-то, стыдно признаться, куда меньше молитв по памяти знает… Долго молились — куда дольше, чем Фёдор наедине с собою молился, дольше даже, чем матушка его покойная в детстве. Снова стыдно стало: воистину благочестив государь, а я-то будто татарин какой… Наконец в последний раз перекрестился Иван Васильевич, коснулся лбом пола. Обернулся к Фёдору, опёрся на поспешно подставленную руку да, почти не держась за неё, поднялся — легко, будто молодой. А ведь и не стар вовсе государь, отца фёдорова моложе будет… седины только да морщин для его лет больно много, состарила его смерть царицы Анастасии… — Горазд ты спать, Федюша, — в добром расположении духа государь, улыбается, морщины от той улыбки глубже становятся — а на сердце у Фёдора теплеет, будто солнышком пригрело. — Я уж думал и не будить тебя вовсе. Отоспись, думаю, коль умаялся. Протянул руку, погладил Фёдора по растрёпанным чёрным кудрям — за которые накануне тянул так, что приходилось голову запрокидывать. — Прости, надёжа-царь, и впрямь заспался я, — ответил Фёдор что полагалось, да вдруг не сдержался — улыбнулся широко, озорно, бесстрашно. — Уморил ты меня с вечера. Услышал бы отец, как он с царём сейчас разговаривает, — поди, такую бы оплеуху залепил, что в голове бы зазвенело… Или нет? Может, напротив — порадовался бы только, что сладилось у них, да настолько, что сын аж робеть перед государем перестал? Расхохотался Иван Васильевич — весело, от души. — Ну, уж коли полюбовника младого уморил, стало быть, ещё на что-то гожусь. — На всё ты годишься, государь! — осмелел Фёдор, зачастил, голос звонкий возвысил. — Нету тебя сильнее, мудрее да краше на свете белом! Посмотрел Иван Васильевич миг-другой как-то странно, задумчиво. Снова ласково усмехнулся. — А ведь не льстишь. Не подлизываешься. И впрямь говоришь что думаешь. — Говорю, — тряхнул Фёдор головой да пожалел, что серьги ещё не успел вдеть — зазвенели бы славно. — А уж про вчерашнее-то… как не уморить, всё тело у меня ломит ломотой сладкой… Смутился наконец, покраснел жарко, голову опустил. Царь тут же за подбородок поймал, заставил вновь лицо поднять. — Не прячь от меня очей своих синих, Федюша. Любо мне в них смотреть, лебёдушка ты моя чёрная. Ещё теплее на сердце стало. Поцелуя хочется, но утро — не вечер, не решается Фёдор первым устами к устам прильнуть… Царь словно понял мысли его. Наклонился, поцеловал в губы — недолго, но крепко, будто печатью запечатывая. — Всё, одевайся, Федюша, да ступай. А то, глядя на тебя, снова ко греху склонюсь с утра с самого. Снова ко греху?.. Выходит… если грех… повторится ли вновь… Перед сном-то государь много чего обещал, а нынче, наутро, что скажет?.. И вновь Иван Васильевич будто мысли его прочёл. — Вечером вновь тебя жду. По ночам лучше любиться, Федюша, а при свете Божьем делами заниматься. А вместе нам отныне грешить, вместе же молиться да каяться. Вновь потеплело на сердце. Улыбнулся Фёдор счастливо. — Да, государь. Начал одеваться поспешно. Серьги вдел, волосы кое-как пригладил, перстень, с вечера царём подаренный, на палец насадил. — Мне сквозь сон вспомнилось, государь… — сказать али не сказать, но смотрит царь на него внимательно, стало быть, и слушать желает? — ты молился, а я во сне с голосом отца перепутал. Да вспомнил, как матушка в детстве у кровати моей молилась. Вновь легла на щёку царёва рука. Заправила волосы за ухо. — Давно мать потерял? — серьёзно царь спрашивает, а глядит ласково, с сочувствием. — Семи лет не исполнилось, — тихо ответил Фёдор. — Вон оно что, — ласка и задумчивость во взоре царском, а и что-то тёмное, мрачное, давнее, не только о Фёдоре да о сыновьях, что рано матерей теряют, он сейчас думает. — Даже раньше, чем я, выходит. Отчего умерла? — Зима выдалась холодная, — кажется, никто допрежь царя его о матери не спрашивал, и правда ведь с участием смотрит, не пустые это распросы… — Застудилась, видать, во дворе на морозе, захворала тяжко. Быстро совсем померла. — Не мучилась, стало быть, — снова темнеет взор иоаннов. — И не был никто в её смерти повинен. И с отцом родным ты рос, не с родичами, что порою хуже волков лютых… И то уже хорошо. Вновь обернулся царь к иконам, перекрестился. — Упокой, Господи, души умерших да убиенных… — Аминь, — тихим эхом отозвался Фёдор. Сказывают, великую княгиню Елену Глинскую, мать иоаннову, отравой бояре извели, так же, как и жену его первую… Но об этом Фёдор сейчас точно спросить не посмеет. — Ступай, Федюша, — вновь повторил царь — да вновь поцелуем коротким, крепким, горячим губы Фёдора накрыл. — Ступай, вечером тебя жду. Склонился Фёдор в низком поклоне. Вновь машут в сердце крылья лебединые, вновь тесно, жарко да сладко, а ведь миг назад ещё по матушке взгрустнулось… — За счастье почту, надёжа-государь. — Знаю, что за счастье. Ступай. Вновь распахнулись двери опочивальни царской да вновь закрылись за спиной. Впустили сына Алексея Басманова, а выпустили полюбовника царского. Вновь идёт Фёдор Басманов по коридорам дворцовым. Вновь мнится: каждый рында в спину смотрит. Каждый о том, что нынче ночью было, ведает. На царёва полюбовника смотрят. На Федору царскую. А и смотрите, хоть все глаза проглядите… Тяжестью непривычной чувствуется на пальце перстень дарёный. Поди, и на перстень все смотрят. Смотрите. Завидуйте. Меня царь к себе приблизил, меня, я ему глянулся! Пуще девок красных, пуще иных юнцов пригожих! Пуще вас всех, дочерей ваших да сестёр! Буду я отныне государю служить и саблею вострою, и на ложе страстном. Душою и телом, верой и правдой, пока кровь горячая в жилах моих течёт. Идёт Фёдор, вскидывает гордо голову, звенят в ушах его серьги материнские. Что бы матушка, покойница, сейчас сказала? Порадовалась бы за сына, за любовь его да за близость к государю, — али отреклась бы вовсе, сказала бы, что лучше б и вовсе на свет его не рожала? Ведь не отреклась бы ты от меня, правда, матушка?.. Идёт Фёдор к каморке своей. Может, царь его теперь покоями побогаче пожалует?.. А ежели и не пожалует — готов я, царь-батюшка, и в ногах у тебя как холоп последний спать, не лишай своей милости только… Скрипит дверь каморки — и видит Фёдор отца своего, на коленях перед образами стоящего. Нешто и вовсе не ложился, всю ночь сына ждал?.. Вздрагивает Алексей, скрип дверной заслышав. Крестится поспешно, поднимается тяжело, оборачивается. — Вернулся, стало быть. Кивает Фёдор в ответ. — Вернулся. Странен взор отцовский. Будто ощупывает он его глазами — всё равно как вчера. Тогда смотрел, довольно ли сын хорош, чтобы в покои к государю идти, а теперь что?.. Губы горят — от укусов собственных, от поцелуев царских. Распухли, поди, и отец это видит, светло уж в каморке… И щёки горят. Не стыдился, пока коридорами шёл, а под отцовым взором стыдно — и будто зябко как-то. Хорошо, на шее следов под воротом кафтана не видно… Не смотрел отец на него так прежде. Кроме случая того давнего, когда за примеркой серёг застал. Мелькает вдруг: схоже накануне вечером государь смотрел, когда Фёдор в покои его только вошёл. Только от государева взора тепло было да сладко, и ёжиться не хотелось, и понятен был взор тот… — Спал хоть? — подходит отец ближе, останавливается. — Под глазами у тебя синяки. — Спал, — хрипловато отвечает Фёдор. — Синяки… я водой сейчас умоюсь. Холодной. Сойдут. — Что, так и уснул в царёвой постели, срамник? — не понять, то ли радость в голосе отца, то ли презрение. — Что ж мне было, на полу спать, как собака? — огрызается Фёдор, не выдержав. — Позволил государь, так я и остался. Думал… — закусывает он на миг губу и добавляет честно: — думал, не усну вовсе. А уснул. — Ещё б тебе не уснуть, утомился, поди, — усмехается отец, и в усмешке его тоже довольство пополам с презрением — но довольства, пожалуй, больше. Ловит он Фёдора за руку, смотрит на перстень драгоценный. — Доволен, вижу, государь. Снова вспыхивают у Фёдора щёки. Опускает он голову. — Доволен. Нынче… нынче вечером снова велел прийти. — Хорошо, — кивает отец, снова окидывает Фёдора цепким взором с головы до пят. — Недаром, стало быть, на грех я тебя отправил. Хочется Фёдору крикнуть, что не кажется ему то, что было и будет ещё, грехом, что счастлив он, что петь ему хочется и кружиться, руки крыльями лебедиными раскинув… Но смотрит отец тяжело, и под взглядом его слова к языку примерзают и глаза опустить хочется. Сам, стало быть, отправил, батюшка, и сам теперь мною, сыном своим родным, брезгуешь!.. Смотришь на меня, как на девку непотребную, не приголубишь даже, как прежде… Может, отразились на лице у Фёдора мысли его, может, нет, но вздыхает вдруг отец — тяжко, прерывисто. Делает шаг вперёд да сгребает его в охапку, голову к плечу своему прижимает. — Ох, Федька… Долго нам с тобою молиться теперь. Много чего замаливать, а впредь ещё более того наберётся… — Государь так же сказал, — тихо отвечает Фёдор и, прижавшись щекой к широкому плечу отца, решается обнять его в ответ. — Вместе мы нынче утром молились. — Добро… Иди сюда. Сядь. Садятся рядом на кровать фёдорову. Берёт Алексей руки сына в свои; перстень государев от его хватки Фёдору в палец больно врезается. — Я же всю ночь глаз не сомкнул, — шепчет Алексей, и вглядывается сыну в лицо, и нет уже зябких мурашек от его взгляда, только отеческая любовь да беспокойство в нём. — Думал всё: не вертаешься ты, а почём мне знать, угодил ли государю?.. Может, и вовсе уже в подвалах малютиных тело твоё белое на куски рвут… — Да за что ж меня к Малюте в подвалы, — улыбается Фёдор; смешит его мысль такая. — Почём мне знать, за что… Может, испугался ты. Рванулся прочь да прогневал тем государя… — Не рванулся бы я, — тихо говорит Фёдор. — Даже если б всерьёз испугался. А я и боялся, но… Ласков был государь. — Ласков, — повторяет Алексей, и вновь тень презрения в его голосе слышится. — А ты и счастлив, срамник, сияешь вон, ровно пятак начищенный… — Касается он загрубелой ладонью щеки сына да мягче уже добавляет: — Уж больно ты на матушку свою похож. Бабка у неё татаркой была, в неё, видать, и волосы как крыло вороново… И после венчания нашего да пира свадебного так же она наутро сияла. Точно солнышко ясное, глазам смотреть было больно. Улыбнулся Фёдор. Мазнул вскользь губами по отцовой ладони. — Стало быть, крепко она тебя любила, батюшка. — Любила. И я её. И ты теперь так же влюблён, вот только венчания святого тебе не судилось… Ну да Бог с ним. Коль простит Господь помазаннику Своему, то простит и тебе, его полюбовнику. Молчит Фёдор. Что на это ответить? Всё верно отец говорит. — А государь, значит, ласков был, — вновь меняется голос Алексея, вновь тяжесть в нём слышится. — Не врёшь? Правда ласков? Не… не… Умолкает, не договорив. Берёт сына за плечи — как вчера, до боли сжимая, а и государева хватка на плечах тех ещё горит, и едва не отстраняется от отца Фёдор — да вновь взглядом ощупывает. Думается Фёдору: нешто отец выспросить хочет, что с ним Иоанн Васильевич ночью выделывал?! Срам-то какой неслыханный! Да нет, быть того не может, сам себе надумал, бесстыдник, верно отец молвит, в думах один срам, уж лучше бы про сарафан да про свёклу… А отец всё смотрит. И будто сказать что хочет, да не решается. — Не болит ли у меня теперь чего? — догадывается наконец Фёдор и решает ложью отцу не грешить. — В заду саднит. Да не волнуйся, батюшка, заживёт как на собаке. К… — вновь краска к щекам бросилась, — к вечеру ещё. — Тьфу на тебя! — рванулся прочь Алексей, да тут же вновь обнял сына порывисто, головой себе на колени уложил. — Ну полно, полно… Не держи зла, сынок, на отца своего. Знаю, сам благословил да сам теперь принять не могу. Прости ты меня, Христа ради. Прости грех мой тяжкий. — Не за что мне тебя прощать, батюшка, — тихо отвечает Фёдор. — А греха и на мне не меньше. Приятно лежать так, головы не подымая. Пальцы отца — сильные, мозолистые, совсем как у государя — кудри перебирают, затылок чешут. Редко от него такой ласки дождёшься. — Что ж, служи государю нашему Иоанну Васильевичу как прикажет, — говорит Алексей, продолжая Фёдора по голове гладить. — И я тобой доволен. Пусть содомитом вырос, а всё ж не зря. Так, значит, батюшка. Сам только и чаял, как бы под царя меня подложить, а теперь — содомитом вырос… Но не хочется гневаться. Хочется прижмуриться, ровно кот пригревшийся, да нечастую ласку отцову принимать. И затихает Фёдор, наслаждаясь тем, как скользит тяжёлая ладонь отца по его загривку. Как мурашки от того прикосновения вниз по спине сбегают — да не зябкие более, а приятные. Наслаждаясь воспоминаниями о ночи прошедшей. Служи государю нашему… Послужит. Душой и телом послужит. Пока кровь в жилах течёт.