Широко закрытые

Так, Северус Снейп сидел опустошенный над кружкой остывшего чая в уже забытом холоде Хогвартских подземелий и - даже после подробного хронологического восстановления событий - не мог понять, как все сложилось так, как сложилось. Патронус ворвался к нему в комнату сразу после того, как он захлопнул за собой дверь. Австрия трещала перед его глазами, как предательница и лгунья, и зельевар был рад не думать о ней сейчас. Ни о ней, ни о её секретах. "Северус! Где бы ты ни был, умоляю, прочти моё письмо! Я отправляла его по старому адресу в Паучий Тупик. Это срочно!" Минерва Макгонагалл звучала отчаянно. Прошлое вдруг свалилось на него обухом, одномоментно и со всех сторон. Северус Снейп едва ли мог думать членораздельно. Мысли метались в его голове как бешеные мухи, и ничего из них невозможно было сложить, кроме ощущения жгучего гнева. Отсутствие причин при наличии следствия, абсолютная сюрреалистичность происходящего и общее ощущение неправильности, почти липкости чувств, которые он позволил себе испытывать в последние месяцы, не могли оставить после себя другого ощущения. У мужчины было ощущение, что судьба сыграла с ним теперь похуже, чем во время войны. Он все пытался протереть глаза и счистить эту картину, как дымку бреда, но раз за разом находил себя в бессилии тупика. В комнате раздался резкий гром отшвырнутого в угол стула, и Северус Снейп посмотрел на свои руки в исступленном испуге. Стены «Сикля» медленно начинали давить на него. Вдруг стало совсем нечем дышать. Возникла зудящая, непреодолимая тяга смыть с себя всю свою жизнь – эти последние месяцы, ставшие почему-то его жизнью. Северусу Снейпу хотелось рвать свою кожу железной щеткой, только бы откреститься, только бы забыться… Но мужчина прекрасно знал, что это ему не поможет. Мало что теперь могло ему помочь. - К дьяволу. «К черту это всё». Мало что могло помочь – многое помогло бы забыться. Чего Северус Снейп положительно не собирался делать – это оставаться здесь. Им не место в одной стране с… Квартира в Паучьем продрогла и пропахла сыростью за полгода запустения. Письмо с Хогвартской печатью лежало в ящике, нетронутое и тоже отсыревшее. Он бежал из Австрии, словно из горячей зоны боевых действий. Комната опустела практически моментально, хотя Северус Снейп и отметил, с удивлением, что вещей у него стало значительно больше, чем по приезде. Госпожу хозяйку он нашел внизу, уже с чемоданом и рюкзаком в руках, и она была, несомненно, ошеломлена увиденным. Колдунья долго толковала ему что-то об устройстве жизни и законах человеческих отношений – должно быть, пыталась уговорить его остаться, но мухи мыслей метались голове неостановимо, и зельевар не слышал ни слова. Расплатившись с фрау за свой неполный месяц и вручив ей свою копию ключей, он тут же поднялся обратно, в комнату, и, ступив в камин, произнес свой лондонский адрес. Перемещение получилось мучительно долгим и тошнотворно тяжелым. Мало кто рискует каминной сетью, переносясь через несколько стран. Но Северусу Снейпу это было безразлично. Письмо Макгонагалл гласило, что в школе ЧП, и ей ничего не остается, кроме как просить его вернуться в школу на временное преподавание его предмета. Волшебник не знал, что злило его больше: самонадеянность директрисы или его вечная для нее доступность. Как она вообще допустила мысль, что он вернется на место своего вечного унижения, козней, интриг и заносчивых малолеток? Последнее воспоминание колко пробило его грудь. Он вдруг отчетливо вспомнил младшекурсницу Гермиону Грейнджер. Маленькая девочка, огромные глаза – вот и все ее приметы. Когда она поступила в Хогвартс ему было тридцать чертовых лет. Сегодня ему почти сорок. А ей все еще одиннадцать. Северус Снейп в последний раз видел Гермиону Грейнджер в сентябре, на министерских слушаниях. Однако, беря в расчет тот факт, что он на нее не смотрел, в голове мужчины не всплывало ни единой картинки, ни единой подробности ее внешности. Он видел ее также во время битвы за Хогвартс, и помнил еще меньше. Он учил ее на пятом курсе, также, как и на всех предыдущих, но помнил гриффиндорку лишь той, что уже всплыла в памяти и застряла теперь перед глазами. Ребенком. Мужчину трясла паническая дрожь. Ему казалось, в его дверь с минуты на минуту ворвутся министерские работники и предъявят ордер на арест. За недопустимую связь с малолетними. Но тишина продолжалась, и зельевар взял себя в руки, возвращаясь к мыслям о письме. Как пришло в голову Минерве Макгонагалл отправлять ему это приглашение, если она лучше прочих знает, сколько несчастий и боли принесла ему эта работа? Но колдунья писала, что отправила десятки писем и провела почти столько же собеседований. Никто не оказался достаточно квалифицированным для должности. Никогда. Никогда в жизни Северус Снейп не согласился бы на эту должность снова. Если бы ему не было так необходимо сбежать от мира и мыслей. Если бы он мог загрузить себя работой и бесполезной суетой как-то по-другому и где-то в другом месте. Но у мужчины не было времени на поиск подобных альтернатив. Он знал, что скоро шок спадет, и на него обрушится осознание. Обрушится горечь, обрушится отчаяние. Но к тому времени он успеет закопать себя работой. Пусть заживо, но во имя жизни. Апарировав к границе трансгрессии – с теми же чемоданами, даже не перебрав вещи – Северус Снейп отправился к замку. Здесь, в Англии, не лежало сугробов. Здесь гудели беспощадно ветра. Черные полы его мантии то и дело раздувало в стороны, раскрывая обтянутый одеждами торс, и мужчина сжимался от холода, практически превращаясь в дышащий камень, но шаг его только ускорялся по мере приближения к Хогвартсу. Северус Снейп не был здесь, казалось, уже так давно, что его не встретило никакое чувство дежавю. Словно новые башни возвышались над его головой, словно другие ворота впускали его внутрь. Макгонагалл встретила его практически радостно. Он видел, какое облегчение пробежало по лицу директрисы, когда зельевар появился в двери ее кабинета. Но женщина была чересчур сдержанна, чтобы радоваться столь открыто. Чопорный странник вернулся в свою среду. Здесь не будет никаких бестактностей мисс Кой-Швейгхоффер. Не будет радостных приветствий на улицах. Не будет….. Макгонагалл говорила мужчине что-то о том, какая срочность заставила ее написать ему, говорила про оклад, контракт и расписание, но мысли в его голове по-прежнему жужжали безбожно и обрывали последнюю связь с реальностью. Женщина попыталась поинтересоваться и о том, как сам зельевар провел последние месяцы, видя, что с Северусом Снейпом что-то не в порядке, но он лишь слабо махнул головой в ответ. Макгонагалл вскоре сдалась, и, подписав какие-то бумажки, мужчина поднял чемоданы и, так же молча, вышел из кабинета, направившись в подземелья.

***

Он трансгрессировал сразу же - как только Гермиона пришла в чувство и беззвучно шевельнула губами. Осталась тишина. И отдаленное эхо апарации. Щеки девушки ещё секунду назад пылали огнем. Теперь нездоровая белизна медленно поглощала её лицо и голову, будто разъедала кожу и кровь под ней. И пустота эта стекала, опускалась ниже - в грудь. Ещё минуту назад девушка чувствовала все - от ужаса до любовного столбняка, до надежды. Теперь она не чувствовала вовсе. Ладони начинало тянуще пощипывать от снега; и за шиворотом каплей кралась по позвоночнику всыпавшаяся туда при падении белая горсть; и прядь кудрявых каштановых волос щекотала скулу - и эта прядь была её заверением и приговором. Да. Всё это действительно случилось. Нужно было подниматься с земли. Возвращаться в паб. Жить дальше. Но как жить дальше, не прожив "сейчас"?.. Как писать с красной строки, не поставив точку? Гермиона Грейнджер медленно плелась между стенами переулка, и снег рассыпался, толкаемый её ногами. Котомка волшебницы лежала там же, где девушка её и оставила. Теперь припорошенная снегом. Гермиона подцепила её одеревеневшими пальцами, не останавливаясь, и вновь вышла на главную улицу. Австрия насмехалась над ней. Австрия поймала её в ловушку. Теперь уже не оставалось сомнения в поражении, не было иллюзии тайны: может быть, она и знала, когда уезжала, когда бежала из Лондона, что испытывает к бывшему профессору восхищение трепетнее профессионального, может, об этом догадывалась и вся магическая Британия - только он этого не знал! Только он не мог осмеять её - а, значит, осмеять её не мог никто. С приходом осознания Гермиона ждала слез. Гермиона ждала слез для облегчения, для обнуления, для ритуала своей внутренней скорбной тризны, она хотела жалеть себя - если никто другой не собирается её отпаивать и голубить - но слез не было. В груди девушки немело сердце, и онемение расползалось по телу. Волшебница заранее скорбела о своей любви. Когда она бежала, она уже оплакала влюблённость в профессора, теперь ей предстояло оплакать Демена Хирша. Он умер. И, более, - он никогда не существовал. Только теперь ей придётся самой убить свою любовь. Убить. Сложнее, чем оплакать. Для мира не в новинку хоронить прошлое. Но девушке никогда ещё не приходилось оплакивать мёртвым настоящее. Войдя в паб, она не застала на первом этаже ни фрау, ни Оффы. Это было странно: пустая стойка, в такой час, - но девушка уже сороковую минуту, как ничего не размышляла и ничего не видела. Немногие гости за столиками не повернули на неё голов, словно и не было перед ними никакой волшебницы, словно не было на ее лице этой нездоровой белизны. Комната её так и стояла нетронутая, все ещё хранившая призраки счастья: вот её котёл, её ритуальная соль, письмо на столе, выведенное летящей подписью. Слез не было. Полоснула грудь резкая боль: словно, войдя в комнату, Гермиона нанизалась на пику. Сколько стоит теперь каждое это воспоминание?.. Девушка не хотела об этом думать. Пройдя к прикроватному шкафчику, она открыла дверцу и схватила единственный и полный свой пузырёк "Сна без сновидений", после чего, опустошив его залпом, упала на кровать. Первое, что она услышала, вернувшись из темноты сна, было тихое отрывочное постукивание в окно. Свет медленно пробивался через ее ресницы, и Гермиона Грейнджер тяжело откатилась на спину, поворачивая голову в сторону окон. На улице сгущались сумерки. Значит она проспала не меньше трех часов. Прищурившись на пространство за стеклом, девушка осознала наконец источник стука. Уже знакомая ей упитанная сова местного почтового поста требовательно терлась клювом об оконное стекло и нетерпеливо теребила конверт, привязанный к лапке. Волшебница поднялась настолько торопливо, насколько могла, и распахнула окно, впуская птицу. Сова эта тут же подлетела к привычной кормушке в углу подоконника и заняла себя лакомствами, в то время как Гермиона, проследовав за ней, принялась аккуратно развязывать почтовую ленту. Только теперь она заметила, что письма лентой перевязано два. Одно ожидаемое - от родителей, второе же незнакомое и пока неопознанное, потому как именно подписанной стороной примыкало к родительскому. Когда наконец конверты были освобождены, девушка замерла в шокированном ступоре. На неопознанном письме стояли Хогвартские печати. "Как это было возможно?" Разве она не порвала все связи со своей "школьной" жизнью и Британией? Однако письмо от Минервы Макгонагалл лежало у неё в руке. Гермиона Грейнджер отошла от окна, так и не решившись вскрыть конверта, и вдруг бросила на себя взгляд в зеркало. Мерлин, а ведь на ней больше не было заклинаний. Лицо гриффиндорки, лицо британки, доступное раньше только её взору, теперь мог видеть каждый прохожий, и копна её каштановых кудрей действительно спадала с плеч на спину!.. Как же она забыла? Ведь она вернулась в таком виде в "Сикль" - что произошло бы, будь там в тот момент Оффа или фрау Агнетта! Нет, никакие связи не были порваны. Никакие чувства не были забыты. Это был самый долгий и бесполезный побег в ее жизни. Где он сейчас? Где сейчас тот, от кого Гермиона бежала и кто убежал теперь от неё? Через пару стенок? За пару миль? Неужели они так и останутся - замкнутые под одной крышей? Осев от этой мысли на кровать, Гермиона резко сломила печать и оторвала язычок конверта. На ближайшие две минуты комната вновь погрузилась в тишину. Даже дочитав письмо, волшебница оставалась неподвижна. Только взгляд её, глубокий, обдумывающий, был уставлен в пол. "Что ж" - шепнула она в итоге, откидывая письмо и поднимаясь с кровати. "Пусть будет так". Вещи её летали по комнате, укладываясь в дорожную сумку и иногда уменьшаясь. Обувь, мантии, склянки и книжки. Перья и пергаменты - все в секунду воспарило, пока сама девушка железной рукой зашнуровывала корсет своего любимого "ведьминского" платья. Она чувствовала, что обязана объясниться с Оффой, с фрау Агнеттой - со своими друзьями, которые помогли Гермионе выжить её жестокой осенью. Была обязана не договорами, но по-человечески - перед ними и собой. Только как же она могла сделать это?.. Сейчас, когда она представляла собой незнакомую им чопорную английскую дурнушку с кучерявой копной волос, когда она точно знала, что больше не вернется в тело светлой от кончиков волос до пят Иннид Вайс... Не сможет. Не было времени. Не было сил. Не было слов и совести на объяснения, поэтому единственное, что волшебница смогла сделать - написать. "Дорогая фрау Думаю, когда вы найдете это письмо, все уже будет понятно... Простите меня. Мне нужно покинуть Ковенхорн, и я уже не понимаю, что меня заставляет на самом деле: необходимость или неизбежность. Я знаю, что я отвратительный человек: безответственный и слабый. Но я не могу остаться. Я наврала всему миру и, что страшнее, я наврала самой себе. И теперь мне остаётся лишь утешать себя самой. Потому как вы не знаете обо мне ничего правдивого. Не печальтесь, фрау. Вам действительно не за кого тревожиться. Той девушки, которая жила под вашей крышей столько месяцев, нет на свете. Прощайте, милая фрау Агнетта. Я хочу, чтобы вы знали только одно: больнее факта, что я уезжаю отсюда, мне только факт того, что я больше не вернусь". Она оставила письмо без подписи. Её инициалы теперь ничего не скажут хозяйке. А инициалы Иннид Вайс... Были теперь к ней неприменимы. Оставалось одно, душеразрывающее письмо. "Оффа... Я не знаю, как рассказать тебе... И ничего не могу объяснить... Мне кажется, за такую ложь проклинают. А я не переживу, если меня проклянешь и ты. Прости меня. Прости, что бросаю тебя, работу и наши ночи. Но мне необходимо уехать. Я знаю, что, прочитав это, ты скорбно и сатирически усмехнешься, что я опять бегу. Но, уверяю тебя, в этот раз это не так. Мне теперь не от кого бежать. И теперь нет смысла. Я уже не убежала. Как ты и предсказала, конечно... Ты, как всегда, была права. Оффа... Спасибо тебе. Я была чужой себе, когда приехала. И хоть, чтобы приехать, мне пришлось стать не собой ещё больше, ты снова показала мне меня настоящую. Оффа, ты невероятная. Ты непостижимая. Как бы я хотела быть такой же... Будь я смелой ничего этого бы не случилось... Но... будь я смелой, я никогда и не познакомилась бы с тобой..... Пожалуйста, Пожалуйста, продолжай свое дело! Я прошу, ради меня... Пусть ты и не знаешь, кто я. Я оставляю тебе все, что стало мне дорого: мои ингредиенты, мои склянки, мой котёл... Продолжай, как будто меня и не было. Потому что ты способна на это. Потому что я никогда не справилась бы одна. Я жалею только об одном. О том, что не могу обнять тебя на прощанье. Прощай..." Теперь её лицо было в слезах. Она теряла жизнь. Целую жизнь австрийки Иннид Вайс и жизни каждого из жителей этой деревушки. Ей было так жаль себя... Ей было жаль Оффу больше. Волшебница оставила на кровати все до последней копейки деньги, что у неё были. Если сама она больше не представляет ценности для её друзей, то Гермиона оставит валюту, курс которой не падал. Это ведь были не её "богатства". Это была кровная прибыль фрау Швейгхоффер, отданная ей за работу. Но девушка чувствовала себя не в праве брать. Ничего. Её незапечатанное письмо Джинни все еще лежало нетронутое на столе. Оно было единственной вещью в комнате, которая не поднялась в воздух во время сборов. Девушка замерла в центре комнаты, будто ноги её вросли в пол. Нет. Она не могла ни заглянуть в него, ни забрать, ни спалить Инсендио. Она не могла даже приблизиться к столу. Гермионе казалось, что, заглянув в этот пергамент, она падёт и рассыпется, словно от взгляда Горгоны. От взгляда, брошенного в счастливое и наивное прошлое. «Нет». Проверив, чтобы дверь в комнату была открыта, волшебница медленно опустила ключ на письмо фрау, и, подняв с пола свою сумку, исчезла в воздухе. Девушка материализовалась у кромки Запретного леса на тропе к Хогвартсу, и ветер, завернувшийся воронкой при её появлении, пошатнул ветви елей вокруг. Сумерки уже сгустились во тьму в холодной Англии, и темнота смотрела осуждающе, но, казалось, не грозно. Недолго постояв в тишине, пахнущей ностальгически знакомо, Гермиона Грейнджер до побеления сжала ручку сумки и медленно двинулась в сторону замка.