мир у твоих ног

      «Приходи».       Хочется добавить «только если по-быстрому», потому что ночь воскресенья, и Хазину бы сейчас уже в Москву выезжать, а не трахаться, но, если действительно по-быстрому, то всё можно успеть. С этой мыслью Петя возвращается с балкона в комнату, прикрывая за собой дверь, дёргается, когда слышит звонок домофона — не думал, что Лёша так скоро, значит, был совсем недалеко.       Скользит по коридору, проходит ко входной двери, отворяет, в темноте парадной не видит, но чувствует, как Макаров шагает внутрь на ощупь, даже не касаясь его. Хазин прикрывает дверь, находит на стенке выключатель, и прихожая заливается неприятно-желтым светом.       Лёша скидывает кеды с трудом, дрожит немного, но заметно и ощутимо, может, от холода или ещё чего-то. Шатается слегка — Хазину начинает казаться, что парень пьян, но алкоголем от него совершенно не пахнет, и взгляд кажется весьма вменяемым. Макаров скользит мимо Пети, проходит в спальню, и Хазин, щёлкнув выключателем, плетётся следом, останавливается в проходе, опирается о дверной косяк и внимательно наблюдает за Лёшей.       Тот стоит в середине комнаты настолько растерянно, будто находится здесь в первый раз, дрожит уже ощутимее, и это не спутать ни с чем. Что-то странное происходит, Хазин видит и чувствует, но к Лёше не подходит, не касается его, будто боясь спугнуть. Макаров поворачивается, незашторенные окна пропускают свет с улицы, и теперь лицо парня становится более различимым и узнаваемым, теперь его можно разглядеть получше.       Петя смотри — хмурится. Что-то не так. Что-то с уголками губ, опущенными слишком низко, что-то с бровями, почти враждебно опущенными к переносице, в глазах не то, в глазах темно, без просветов и блеска. Губы дрожат, подбородок тоже. Лёша весь — один сплошной нервный комок, который не успокаивается ни на секунду. Он смотрит на Хазина так открыто и смело, кажется, впервые. Во взгляде — пусто. Во взгляде ничего, кроме зелени глаз и собственного отражения.       — Есть что-нибудь поесть? — севшим голосом спрашивает Макаров, прерывая тишину. Петю от этого самого чуть не передёргивает. Кивает. Идёт на кухню.       И зачем ему вообще с ним сейчас возиться, с этим мелким? Хазин ни мамочка, ни брат, ни отец крёстный, ему вообще дел до чужих проблем нет, у него самого их по горло, а брать ещё и другие — ту мач. Скользит лезвием ножа по пальцу, когда режет хлеб. Вот, Петенька, так сказать — мгновенная карма. Матерится под нос, слизывает кровь, продолжает делать бутерброды. На мгновенье останавливается, чтобы прислушаться, но в ответ из спальни только тишина — ни шорохов, ни шагов, ни вздохов. Будто там вообще никого нет.       Идёт по коридору, говорит, мол, бутеры сделал, а в спальне находит Лёшу спящего на расстеленной кровати в одежде. Тарелку ставит на тумбочку, сам подходит ближе.       — Эй, — зовет и тормошит за плечо. Макаров, только-только уснувший, подрывается как-то слишком резко, и Хазин вновь дёргается. Хмурится. — Ты чего вообще пришел?       — Что? — парень смотрит расфокусированно, зарывается ладонью в волосы, что-то бессвязно мычит и вновь начинает дрожать. — Сорри. Я сейчас… Сейчас уйду.       — Куда ты собрался? Ночь на дворе, — и Хазин правда едва ли не хватает парня за капюшон худи, усаживая обратно на кровать. Тот поднимается на ноги, отшатывается, держится за стол одной рукой, используя как опору, делает несколько шагов вперёд. — Ты идиот?       — Мне идти надо, — говорит Лёша, даже не оборачиваясь. Петя смотрит на его нервно вздымающуюся, худощавую спину. — К Лизе надо.       — Да никуда ты нахуй не дойдёшь в таком состоянии, — уже ядовитее выплевывает Хазин, когда Макаров оказывается в дверном проёме.       — Ага, — в полубреду кивает парень. — Пока, Петь.       Последующие пару часов Хазин делает вид, что не злится, делает вид, будто не думает о том, что это, блять, такое было. Поспать не удается вообще, поэтому он едет в Москву невыспавшимся и злым. Макаров впервые занимает в голове слишком много мыслей, Петю это раздражает, его раздражает Лёша, но ещё больше его бесит собственное поведение.       «А с каких пор тебе не плевать?», — звучит внутренний голос.       Пете плевать. Он просто слишком много думает.       Но что-то ведь с ним было не так, да? Ненормальная дрожь, потускневший взгляд, измученность, усталость, какой-то полубред и сильное недомогание. Что-то у него случилось в эту ночь. А Хазин заметил слишком поздно и не помог. Лёша сам к нему пришёл почти убитым, а Петя его будто бы добил.       Думает — а должен был вообще помогать? С одной стороны — он для Макарова вообще никто, а с другой — кто у Лёши кроме него-то есть?       Лиза есть. Есть же?       Хазин рычит на всех в отделе, не отвечает Нине и мысленно за всё это благодарит Лёшу. Пытается с головой уйти в работу, но не выходит, всё равно отвлекается, думает-думает-думает слишком много. Сидит над документами и минут по десять зависает над одной и той же строчкой, потому что в мыслях до сих пор крутится эта Лёшина дрожь.       —…да, Гречкин. Насмерть сбил, там уже даже в больницу не было смысла везти, — слышит Хазин в паре метров от своего рабочего стола. Романов и Бирюкова говорили о чем-то слишком красочно, а знакомое «Гречкин», стоящее рядом с «насмерть», Петю очень заинтересовало. Хазин прислушивается.       — Пьяный был? — спрашивает Вера, внимательно продолжая глядеть на Романова.       — Конечно! И, говорят, не только пьяный, а ещё и под чем-то. Уебок, — последнее слово было сказано тише, но агрессивнее. Бирюкова согласительно закивала головой. — Ну, ничего — папочка отмажет перед судом, а тот и дальше девчонок давить поедет.       — Вот урод, — лаконично отвечает Вера, и они проходят дальше, к кофемашине.       Хазин хмурится ещё сильнее, смотрит сначала за ними ещё пару секунд, а потом хватается за телефон и быстро открывает поисковик. Вбивает «Кирилл Гречкин», и Гугл сразу выдает несколько недавний новостных сайтов со статьями о том, что «сын миллиардера Гречкина сбил насмерть воспитанницу детского дома «Радуга» Лизу Макарову…». Петя щурится, не верит, хлопает глазами пару раз и перечитывает вновь, будто думая, что что-то изменится, но текст остается прежним, и ярче всего отпечатывается в сознании — Лиза Макарова.       Смотрит на время публикаций, примеряет, сверяет — пугается, потому что всё подходит.       Авария произошла вечером, ближе к ночи, а Лёша к нему пришёл через несколько часов после всего этого. Внутри что-то начинает ныть неприятно от ночных воспоминаний. Проебался — понимает Петя, проебался по полной. И он, конечно, не из лика святых, но тут становится совестно до невозможности, до злости на себя, до сильно обкусанных губ.       Вертит телефон в руке, заходит в диалог с Лёшей, где последней висит их ночная переписка, в которой Макаров просится к нему, и сначала просто зачем-то пролистывает к самому первому сообщению — это сделать легко, переписывались они не так часто — а затем возвращается обратно. Он не хочет что-либо писать, но пальцы сами тянутся, открывая раскладку с клавиатурой, и зависают над буквами секундно, потому что неясно, что именно писать.       «Привет», — медленно появляется в поле для сообщений, и Петя хмурится, пытаясь понять, насколько это нормально и адекватно звучит. Ставит запятую, добавляет: «...не хочешь встретиться?». Перечитывает пару раз, морщится от собственной глупости и быстро стирает сообщение.       «Могу приехать», — пишет вновь уже увереннее, ставит точку, а потом снова удаляет с тяжелым, чуть ли не болезненным вздохом. Как глупо, думает про себя Хазин. Убирает телефон в карман брюк, вновь берет в руки ручку и склоняется над рапортом, пытаясь вникнуть в то, что писал ранее. Не выдерживает.       «Ты как?», — и сразу отправляет, чтобы не было времени передумать. Гасит телефон и откладывает его на рабочий стол.       Ответ не приходит ни через час, ни через три, сообщение висит в статусе прочитанного, и от этого Петя бесится ещё сильнее. Вечером едет на внеплановый ужин с родителями, чтобы показаться, мол, жив и здоров, ещё не сторчался. Отец, не изменяя своим традициям и правилам, выглядит чернее тучи, и Петя в этот момент затевает ещё непонятную для себя игру, потому что неожиданно говорит, что расстался с Ниной. Думает, что давно пора было это сделать — расстаться, не морочить ей голову.       Мать театрально вздыхает, отец не скрывает радости, а Петя теряется между этим всем, потому что мысленно вообще не здесь, а где-то в Петербурге, где-то там, у себя.       — Ещё в Питер планирую переезжать, — говорит снова бездумно, но понимает, что говорит правду. — Чтобы углы сгладились у всей этой… — изо рта едва ли не вырывается «хуйни». — У всей этой ереси. Так легче будет. Развеюсь.       — Насовсем что ли, Петенька? — ласково спрашивает мать, явно ещё не понимающая, как к этой новости относиться.       Хазин жмёт плечами. Думает, что «насовсем» — это слишком долго.       Последующие пару дней идут для Пети одним сплошным, потому что не спать становится трудно, а спать — ещё труднее. Он смотрит на собственное сообщение, думает, что, наверное, глупо было писать его в порыве эмоций. Но статус прочитанного и отсутствие ответа напрягают.       Петя собирает остатки своей гордости, которых ему хватает лишь для того, чтобы не сорваться в Петербург в вечер того же дня, а дотянуть до конца рабочей недели и уехать в ночь с пятницы на субботу. Он старается не морочить себе голову тупыми мыслями, но, тем не менее, про себя подмечает, что в Питере легче, что спится в его обшарпанной двушке спокойнее, что чувствует он себя здесь, хоть на толику, но лучше.       «Выходи», — пишет Лёше на следующий день около полудня, припарковавшись с боковый стороны детского дома.       И ведь, блять, запарился, загуглил, где это находится, приехал вот сюда. И всё ради какого-то шкета, который его просто заигнорил. Нет бы забить на всё это, наплевать с высокой колокольни. Петя с почти паническим страхом говорит себе, что забить уже не получится, что погряз он тут сильно, глубоко и надолго. Влип, Пётр Юрьевич, просто по полной.       «Чё?», — приходит в ответ очень незамедлительно.       «Выходи, говорю. Я тут рядом с твоей шарашкиной конторой».       Прочитано.       Печатает…       Прочитано.       Петя матерится про себя, устало потирает глаза кулаками и бессильно падает на руль. Думает уже заводить машину и ехать к себе, послать всё это к черту, забыть и забить, но слышит, как открывается дверь, и кто-то садится внутрь. Кто-то. Лёша.       С мешками под глазами, взглядом максимально уставшим, в одной футболке с выцветшими Звёздными Войнами, а поверх ничего, а за окном, между прочим, осень уже холодная. Растрёпанный, невыспавшийся, с грязными волосами, в кедах со стоптанными пятками, бледный и болезный, холодный, голодный и снова почти мёртвый.       — Зависаешь, — констатирует Лёша в ответ на долгий и оценивающий взгляд Хазина. Голос у него тоже так, усталый, поломанный, немного сорванный. Петя кошмарится конкретно. Тем не менее, отвисает, прочищает кашлем горло, а Макаров вновь говорит. — Чего хотел?       — Увидеться хотел, — Хазин старается говорить ровно и нейтрально, но в голосе происходит какой-то надлом, который сам Петя замечает не без удивления. И Лёша его, кажется, тоже замечает.       — Увиделись. Насмотрелся? — Макаров заводится быстро, может, в силу возраста и юношеского максимализма, может, в силу темперамента, но уже в голосе слышится конкретное раздражение, едва ли не змеиное шипение, и Петя морщится от этих отдалённо-знакомых нот. — Могу идти?       — Лёш, — это вырывается само собой, а Петя, кажется, вообще впервые к нему по имени обращается, потому что пошло-вульгарное и нарочито милое «котёнок» тут вообще не подходит. Тут вообще неясно, что подходит, Хазину это трудно даётся, потому что он понимает, что одно неверное слово, и коннект хрупкий, только-только установленный, полетит к чёрту. А Пете этого как-то, ну, не хочется. — Ведёшь себя как ребёнок.       Почему-то в следующее мгновенье Пете хочется приложить себя хорошенько о руль, потому что «ведёшь себя как ребёнок» звучи по-уебански, потому что Лёша и так ребёнок. Но Макаров, к удивлению, на эту фразу никак не реагирует, лишь отворачивается от Пети, смотрит куда-то на улицу через лобовое стекло. Кеды, скинутые с ног, валяются на коврике под сидением, ноги Лёша под себя поджимает. Петя включает в машине печку.       — Давай поговорим, — Хазин тоже смотрит теперь не на Лёшу, потому что смотреть на Лёшу оказывается очень сложным, когда Лёша начинает смотреть в ответ.       — Говори, — выпаливает быстро Макаров, а Пете кажется, что он — один сплошной оголённый нерв, к которому не прикоснуться. И ещё есть ведь в этом мальчишке какие-то силы на агрессию, на раздражение, на эти все выпады, даже не смотря на то, насколько он измученным и безжизненным выглядит. Есть в Лёше силы какие-то нечеловеческие.       — Ну, в общем, — Хазин выдыхает. Разговаривать он не особо умеет, следственно, не особо любит, но сказать что-то нужно было, разъяснить, расставить все точки. Петю такие разборы полётов раздражают особенно сильно, но понимать нужно, что они порой необходимы. Петя понимает. — Я вёл себя, как говно.       — Ага, — Лёша кивает утвердительно. — Про какие именно моменты ты говоришь? Про ту ночь на прошлых выходных? Или что? Или ты так, в целом решил себе характеристику оценочную дать? Я, если что, с ней согласен полностью…       — Да успокойся ты, — прерывает его Хазин, и Макаров хмурится. — С тобой вообще невозможно по-нормальному, да?       — Давай, я слушаю, — на выдохе говорит Лёша, снова отводя взгляд от Пети куда-то вне машины. — Давай по-нормальному. Если ты умеешь.       — Лёш, — уже второй раз, а звучит всё также непривычно. Петя эту дискомфортную непривычность в себе давит. — Я, в общем, узнал, что случилось. Это пиздец, конечно, да и я действительно повёл себя, как непонятно кто в тот вечер. Хотя должен был, не знаю, помочь как-то.       — Да забей, — отмахивается Лёша сразу же. — Ничего ты мне не должен. Я не тупой, понимаю же, что всё это… — зависает, ищет подходящее слово, а Петя просто позволяет ему выговориться. — Фиктивно…       — Тем не менее, если у тебя что-то случится…       — Не нужно играть в благодетеля, Петь, — смело перебивает его Макаров, поворачивается, смотрит прямо в глаза с лёгким раздражением и тяжело вздыхает. — Я серьёзно, забей. Не надо строить из себя Мать Терезу и помогать бедной сиротке. Не знаю, какие ты там у себя цели преследуешь всей этой хуйнёй, но в любом случае не прокатит.       — Блять, нет у меня никаких целей, — Хазин сыпется, не выдерживает конкретно, почти срывается. — Тебе действительно так сложно поверить, что кто-то хочет тебе просто помочь?       — Сложно, — Макаров не уступает, хмурится, говорит громче, от чего голос звучит ещё хуже и надломленнее. — С чего бы ради тебе вообще что-то для меня делать?       Хазин уже хочет что-то сказать в ответ, тоже зашипеть и выплеснуть накопившийся яд, но резко останавливается, хмурится, потому что вопрос действительно вводит в ступор. Потому что ответа на него будто бы нет. А действительно — с чего ради? Петя пытается об этом думать, но не может, и сознание будто само блокирует неподходящие ответы, и в голове от этого лишь тишина и пустота.       Лёша смотрит не выжидающе, а больше с правотой во взгляде от этого Петиного молчания. Потому что вопрос завис в воздухе и остался неотвеченным, значит, где-то Макаров прав, значит, Хазин действительно ни черта не знает. Не знает, зачем ему это всё.       — Ясно, в общем, — говорит Лёша и тянется к ручке двери. — Какой же ты мерзкий, Хазин.       — Боже, блять, — на выдохе рычит Петя, когда Макаров выскальзывает из машины. — Ну и пиздуй.       Закипает, закипает сильно, закипает до грани. От злости бьёт руками по рулю, и машина издаёт сигнальные звуки, Петя видит, как уже порядком отошедший Лёша вздрагивает от резких гудков, но не оборачивается. Бесит-бесит-бесит, блять. Сильно, чертовки сильно. Что он вообще пытается из себя строить? Бесит.       Хазин ещё несколько минут остаётся на месте, глубоко дышит, старается не разнести весь салон от заполнившей нутро злости и до побеления сжимает руки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.       Бесит.       Петя не знает, что делать. У него вообще нет инструкции или плана к тому, как поступать в подобных случаях. Потому что такое уже давно не трогает, потому что вестись на чужие крики или болезненно переживать ссоры с кем-то он перестал лет в пятнадцать, когда скандалы с отцом были ежедневными, когда для Пети-подростка это стало уже обыденностью. По итогу он либо заработал себе железобетонную непробиваемость, либо потерял чувствительность к чужим крикам, что, в сущности, было монетой с одинаковыми сторонами.       А сейчас всё пошатнулось, старая установка съехала, и открылось что-то уже забытое, а от того странное и дискомфортное. Петя, даже оставшись наедине с собой, трактовать себе свои собственные чувства не может, потому что в голове установился дурацкий блок, который его тщательно огораживает то ли от разочарования в себе, то ли от колючей правды.       Хазин сам думает о том, что разберётся со всем этим позже, когда мыслить сможет менее туманно, когда будет проще думать.       Телефон вибрирует, когда Петя стоит на светофоре в десяти минутах езды от дома. Хазин ловит себя на тупой надежде — зачеркнуто — мысли, потому телефон из кармана пальто достаёт судорожными движениями нервной руки, разблокировывает, заходит быстро в диалоги, но видя, что пишет Гоша, выдыхает и тихо про себя матерится.       «Педро, не хочешь зависнуть?», — спрашивает текстовый Гоша, конечно оставляя в конце предложения ещё три скобочки-улыбки после вопросительного знака.       «Не в Москве», — быстро набирает в ответ Петя и откидывает телефон на сидение рядом. Тот снова вибрирует меньше, чем через минуту.       «Ооо, хорош! А где?».       «Питер», — Хазин сам не совсем понимает, зачем он Гоше отвечает и почему не врёт насчёт своего местоположения. Следующее сообщение приходит так же быстро.       «Ну так хочешь? Могу подтянуться», — назойливость Гошину Петя чувствует через экран и почему-то соглашается. Договариваются списаться, когда Гоша приедет, кратко прощаются.