Навь

— …И никто из Них не имел права заявить о том, что Им они принадлежат. И тогда вышло вперед двое из Них, и сказали они, что как есть у всего то, что на свету и то, что в тени, так и они будут у них, и вольны они будут выбирать, к чему обернуться, так будут два пути у них. Тогда вышел к ним еще один из Них, и сказал он, что можно и думать, что порой хорошо быть на свету, а порой в тени, и тогда не выбирать. И стало у них три пути… Будто стальным лязгом отдается от стен голос, вслед за которым его же слова тысячи голосов то ли шепчут, то ли кричат, повторяя. Словно камнями тяжелыми, ударяет каждое слово, падая, а затем и колет как иголками, забираясь под кожу. И не поможет ни глаз закрыть, ни уши зажать руками – все будто изнутри звучит, в самих глазах внутри стоит темный чей-то облик, размытый, как отражение на воде, рябью покрытое. — Знаю, — наконец, силы найдя перебить гул ужасный, сипит колдун. — Это как же…не знать. — А не все знают, — будто трещина, ползет по лицу тени оскал, алым загораясь, — А выбирают все равно. Но выбирать-то – это каждый сам волен. — Ежели не знать, как выбирать? — почти шепотом тихим, чуть ли не обреченно шепчет Рогволод, еще пуще прежнего к стене прижимаясь. — Будто дитя неразумное. Какой ж это выбор? Приткнется, к чему не знает, что попадется первее, туда и приткнется… — И будет всех вернее. — молнией грохочет жуткий голос рядом совсем, и вздрогнув, глядит Рогволод вверх. Как древо могучее, возвышается над ним то ли видение, то ли и вправду гость незваный, только голову едва различимую склоняет. — И будет от того ярче гореть, что само загорится, себя пожжет, только бы приняли, ведь другого и нет ни места, ни покровителя. А те, кто во славу одному из многих себя лишь подпалят, в пламя из чего другого травки да ветки бросая…кто ж их удержит? — Так ты за это их так покарал? За то, что ради тебя сгорать не хотели? — дергается темный облик от того, как вдруг громко да гневно голос колдуна зазвучал. Но спустя лишь мгновение разражается хохотом, и от хохота этого вновь хочется Рогволоду голову обхватить руками да зверем завыть. Тысячами голосов, грохотом и треском разом, полным веселья безумного казался ему этот звук зловещий. — Что ты хочешь? Не она от тебя отворотилась и отвергла твои учения, не она же сама! — заглушить его желая, перекричать, в отчаянии восклицает он, стараясь не видеть трясущегося над ним в приступе гогота алого оскала. — То дело прошлых лет, других душ выбор! — Я хочу, — вмиг стихает безумный смех, и вот уже льдом твердым ответ его звучит. — Я хочу, чтобы сполна она то сотворила, что могло бы все те годы твориться многими, да они отказались. Я хочу лишь, чтобы она на волю то выпустила, что так отчаянно схоронить пытались. — Это погубит её. — не было больше в голосе Рогволода той силы, вновь зашептал он обреченно, губы бледные поджав да скребя руками по полу. — Не ранее, чем предназначено. Но это ведь ты и сам знаешь, — крупная дрожь бьет колдуна, когда чувствует он, что облик неясный еще боле черт своих приобрел. Но не смеет он глаз поднять, не желая с глазами другими встретиться. — А? Знаешь ведь, больно ты зрячий. И хоть скоро и вовсе уйдёшь отсюда, снова дороги да поля топтать, все равно все подглядишь, такой уж ты. Не было на это у Рогволода ответа. Дар его, проклятием обратившийся, такой и был – знать да видеть. Знал он и то, что бесполезно спорить с тем, кто взирал на него двумя алыми глазницами полыхающими, не будет смысла и молить его, и уговаривать. И от бессилия собственного хотелось ему закричать, и вместе с тем, как отступило видение, дорогу давая памяти его собственной о том, что было и что будет, все росло и росло это желание. И наконец, когда сперло дыхание да зашумело так в голове, что невыносимо, поддался ему Рогволод, согнувшись да за волосы всклокоченные схватившись крючковатыми пальцами. От крика этого, боле на вой израненного зверя проходящего, вспорхнула с дерева неподалеку птица, с писком скрылась мышь в траве да зашипела у кого-то в избе кошка. — Старик бушует, — выдохнула Елена, косу черную стряхивая с плеча да отстраняясь от дерева, что обнимала. После же слов её зашелестели, затряслись кусты рядом, пока не показалась оттуда всклокоченная голова. Ругнувшись, еще одну ветку отпихнул от себя Святослав да от листа оторвавшегося отмахнулся, целиком показываясь. — Слышишь что? — Чувствую, — и обратила она взор в ту сторону, в которой деревня стоять должна. Неспокойно было на сердце, тянуло будто назад, но все ж оставалось незаконченное дело другое. А потому, брови нахмуренные расслабив да быстро выдохнув, обернулась вновь Елена к нему. — Что, и впрямь нашел? — А нашел. — и от тона его захотелось ведьме улыбнуться, так сильно, что едва она сдержалась. Так угрюм да мрачен, а все равно ж ночью за ней в лес потащился, под огоньками её летучими искать, что ей нужно было. Недавно ж только ворчал, что не любит он это, когда огонь без всего мало что просто так висит средь деревьев да светит, так еще и летает за хозяйкой, а все же нет, пошел. Но, конечно, лишь оттого, что окрестности лучше он знает, и конечно же без сомнения малейшего верила Елена этой причине. А то, что она еще в осень, когда пришли они, все здесь на версты разнюхала, так то неважно. — Уж теперь точно хватит, — все же улыбнулась она довольно, разглядывая то, что Святослав ей в ладони протягивал. Когтя крупный осколок, шерсти клок, да еще и с пятнышком каким, будто бы кровь…уж если этого не хватит, то она точно кого-то пожжет. И перед тем, как забрать у кузнеца их находки, кинула Елена на лицо его быстрый взгляд. До чего ж упрямый, подумалось ей, даже здесь брови хмурит, смотрит дико, губы и вовсе сжаты, будто они тут не то, что зверь оставил, на обереги искали, а говорили о мерзких самых да неугодных ему вещах… — Точно ли не подерет он так больше никого, как Николу? — Ну коль Рогволод скажет, что это его, и коль все возьмут, что мы сделаем, то не подерет, — затянув мешочек на поясе, пожала Елена плечами. — А что ж он тогда трется тут? — и посмотрел Святослав в темную чащу, куда свет не доходил, так, будто прям там зверь недобрый стоял да зубы скалил. Если б даже и стоял, с улыбкой Елена подумала, то какой бы грозный ни был, точно бы хвост поджал да скрылся, так он туда посмотрел. Но и его понять можно ведь, друга та животина подрала, и не только вокруг села его родного шастает, но и средь домов, не раз ведь они следы зимой находили…головой покачав, протянула Елена руку да хлопнула слегонца, будто старого друга, кузнеца по плечу, чем тут же вместо леса на себя взглянуть заставила. — А как же, девок красивых выслеживает. Рассмеявшись, развернулась она да прочь пошла, по тропинке едва заметной обратно к деревне. А услышав треск да шелест за спиной, вновь головой покачала: ну совсем не умел Святослав по лесу ходить, пер, как хмельной хромой медведь, ветки ломая да травы сминая, в то время как сама она, даже в облике человечьем, словно лисичка юркая плыла почти бесшумно. — Тогда и впрямь не надо тебе одной по лесам местным шастать, не придешь же назад. Разом смели все мысли другие эти его слова. И пусть голос кузнеца все еще был тих да строг, веры в то, что говорит, так же был полон. И спиной ощущала Елена взгляд его пристальный, будто ждал он ответа её. — Да как же, — и захотелось Елене уже с самой себя рассмеяться, уж так мялась она с ответом и так мягко он прозвучал, яснее чистого неба улыбку её расползающуюся выдавая. Только вот невольно бросила ведьма взгляд на руку свою, что из-под платка спущенного виднелась, узором черным расчерченную. Пальцы её и вовсе почернели полностью, и будто ползли от них вверх по бледной коже все эти линии угольные, как если б коснулась она чего запретного и навек замаралась. А впрочем, что ж «как»…и всё же, даже пусть чернела у нее рука, проклятие вечное собой знаменуя да напоминая о нём всем вокруг, Святослав, что поначалу даже видеть их род не желал, и в лес за ней ночью топает, и все чаще у порога трется, выспрашивая, не нужна ль помощь или о чем другом. Так в мысли свои она и погрузилась, покуда шли к деревне, а сзади нее Святослав своим шагом всех птиц да зверьков вокруг распугивал. Только вырвало что-то вскоре Елену из дум, когда вдруг выступил Святослав вперед да руку поперек поставил, предостерегая её будто от того, чтоб дальше идти. Глазами хлопнув, подняла она взгляд вперед, да так и застыла. И не успела рта раскрыть, как шагнул кузнец вперед, еще боле её загораживая, да голос суровый подал. — Опять ты? — Так ворчишь, будто каждый день проходу тебе не даю, — выглянув из-за его плеча, принялась рассматривать Елена того, из-за кого остановились они. И сразу почуялось ей, будто что-то не то было с тем молодцем. Взялся тут откуда ни возьмись, так, чтоб она не услышала, слишком уж много для лет его было на голове волос седых, что на глаза свисали, и не внушала доверия никакого одежда местами изорванная да в пыли. И все ж не казался он злым, не хотел будто вреда причинить. В первый раз видела его тут ведьма, да только у Святослава, видать, какие личные были с ним дела. — Однако ж трешься тут то и дело. Ни имени, ни дома, рожа и вовсе разбойничья, — но не дернулся он ни от голоса рокочущего, ни от того, как приближался Святослав, только зубы оскалил в усмешке да вдруг отскочил в сторону, взгляд обратив на Елену. — Да брось ты, Святик, не впервой же встречаемся. А вот эту красу я прежде не видал, — но стоило ему приблизиться, как вдруг прямо за ворот ухватил его кузнец, на месте удерживая. И вмиг стало Елене все ясно, когда шире в злобе мимолетной открылись волчьи глаза, на миг золотом вспыхнув и тут же обратно человечьими делаясь. Ударил в нос запах тот же, по которому искала она зубы звериные да когти. А также ясно было, что покажи она сейчас кузнецу, что за «разбойник» путь им преградил, то и мокрого места от зверя не останется. Но пока молчала Елена в раздумьях, успела заметить, как мольба немая проскользнула во взгляде волка, на нее направленном. Звери все чуют, и уж точно понял он, что за создание перед ним, и как легко его выдать могут. И мысли одной послушавшись, вдруг расплылась Елена в улыбке, кудри черные скинув с плеча. — Да ну его, Святослав. Ты что, не видишь, что он юродивый? Вон и башка вся седая. Пусть себе скачет. А когда обратил на нее кузнец взгляд, полный непонимания да сомнений, для пущего убеждения махнула она рукой. И в следующий же миг, когда разжал Святослав пальцы, отскочил прочь зверь в человеческом обличье, взгляд благодарный Елене послав. — Вот как и его задерет животина, будет знать, — мрачно, будто сплюнув, бросил ему Святослав вслед. Больших усилий стоило Елене не засмеяться – как же, этого-то задерет…разве что небо с землею попутает да кинется сам на себя. — Надо было к дереву привязать. Проворный уж больно. — Ну, — успокоить чтобы Святослава, вновь помрачневшего, коснулась ведьма его плеча своей рукой, — Что он тебе, пусть скачет. Вдруг возьмет да сослужит потом за то, что отпустили? — А мне не надо от него ничего. — и вновь выдохнув тяжело, будто тяжесть на него какую взвалили, развернулся Святослав прочь, к деревне лицом. — Пошли уж. «Может, и не надо, а потом может и станет, — кивнув молча, подумала Елена, ступая вслед за ним и взгляд опустив на дорогу. — Кто ж жизнь разберет, как она повернется.» Обернувшись, кинула она взгляд туда, где совсем уж темная чаща начинала густеть. И то ли почудилось ей, то ли правда мелькнул среди теней серый хвост волчий, скрываясь меж кустов.