Навь

Иди ко мне.  — Не видать тебя, где ты?   В тени между деревьев, будто углем черным очерченных в лунном свете, мелькает светлое пятно, а новый порыв ветра отдаленный, мелодичный смех с собой приносит. Иди же ко мне!   — Погоди! Иду!  Кажется, оттуда? От веток отмахиваясь руками да едва не запинаясь о траву высокую, бросается он направо, откуда вот только что, казалось, махала ему прекрасная дева рукой.  Отыщи-отыщи…  Голос её, смехом заливающийся, прекрасным, будто ласка теплого ветерка, в один миг со всех сторон звучит, и кидается он в другую сторону, от ствола березового рукой оттолкнувшись. Будто струйкой, стекается многогласый зов к одному месту, за ним идти говорит – и он идет, нет, бежит, и тела-то почти не ощущая, таким легким оно сделалось. Наконец, расступается лес, и на залитом светом луны берегу озера, что блестит так таинственно, туманом подернутого, наконец видит он её фигуру, тонкую и белую, будто молодая береза, тянущую к нему руки. Отступают прочь все мысли, и он бежит навстречу, да только промахивается с объятиями, под звонкий ее смех спотыкается да падает в прибрежную воду. Однако совсем не больно ему, только улыбку от уха до уха и собственный смех это вызывает. Опускается она рядом, ноги длинные подогнув да склонив голову. Рубаха мокрая плотно к телу пристала, все изгибы его подчеркивая, и тут же шумно сглатывает он, взгляд пытаясь на лице ее удержать.   — Нашел, — мягкая улыбка играет на губах Красы, когда ведет она тонкими пальцами вдоль его лица. Как же его…не помнила мавка имени, только то, что живет в деревне, папка порой колотит, а мать поет, как соловей, да что-то еще, что он рассказывал. А еще то, что кожа его белой не была, слишком уж красной рядом с ней казалась, да блестели глаза. Живой. Такой-то ей и нужен.   — Нашел, — будто хмельной, повторяет он глупо и тягуче, и в следующий же миг дергается Краса, когда ложится слишком уж горячая его рука на ее грудь. Но виду не подав, молча о своей тревоге, ловит мавка его руку да пальцы сплетает. А у самой глаза бегают, по всему лицу его хоть какой знак отыскать пытаясь. Но вновь будто ножом проводят по сердцу: ни тепла, ни того, что так искала она, не было в том взгляде. Только недоумение детское да тупое, слепое почти восхищение.   Не этого хотела она.  — Однако ж чтоб и сегодня получить меня, придется еще раз отыскать…  — Так уже отыскал, — вновь чуть не вздрагивает мавка, когда резко садится он, даже плечи забыв от земли мокрой отряхнуть, да вновь тянет проклятую свою одурманенную улыбку. Поперек бедер ложится сильная рука, будто удерживая на месте, подле себя, и поджимает русалка губы.   — И поцеловал бы в этот же миг, если б попросила?   — Ага.  Даже взгляда ее тоскливого не замечает, ни губ сжатых, ни сдвинутых бровей. К губам своими тянется, пока не останавливает его Краса, ладонью в грудь широкую уперевшись. Медленно, размеренно под её рукой сердце стучит, и вздыхает мавка. Руку его с тела своего опять откинув, поднялась она на ноги. И тут же повторил паренек за ней, следом вставая да все так же, не видя будто, глядя прямо в лицо. Но оставалась у Красы еще слабая, но все ж надежда, самая последняя, и оттого, руки уперев в бока, спрашивала она прямо:  — На что косы мои похожи?  — На золото иль рожь. На со-олнце, — и обожгли эти слова её сильнее, чем могла бы она вообразить. С чувствами своими расстроенными не совладав, с силой пихнула Краса его прочь, к тени, к деревьям. Золото ему, рожь да солнце. А ведь еще мгновение назад, когда в воду гляделась, ясно видела она цвет, какого у людей живых не бывает, на глубь водную или на цветок причудливый похожий. Нет тут никакой любви. Обман сплошной, чары её да ложь. И этот из Нави проклятой сбежать не поможет, да и как, коль даже не видит её настоящую? Но вмиг отвлек её от дум мрачных звук, что из-за спины раздался, стоило отвернуться ей. А обернувшись, обомлела Краса, так и замерев на месте.   Выпучены были глаза живого, рот раскрыт, будто в крике, да только хрип сдавленный вырваться смог. Почти черная в лунном свете, протянулась по губам ниточка кровавая, а из груди, будто рог причудливый, от крови блестящая сталь торчала, кверху искривленная – прошел клинок прямо насквозь, на глаза ей показавшись. Несколько мгновений еще стоял паренек, не понимая будто, а потом повалился набок, нелепо шлепнув по мелководью рукой откинувшейся. И выступил из черноты теней, будто из ниоткуда, тот, кто клинок держал.   — Повезет – чаще видеться будете, — и так дало от этого голоса холодом жутким, что аж захотелось Красе плечи обхватить, как если б замерзнуть могла. Но она стояла, неподвижная, и чуяла, что с места ей не двинуться, так сковал тело страх. А потом пожелала она вмиг раствориться, скрыться под водной гладью или на самом высоком дереве, да хоть куда, лишь бы не тут стоять, глядя на усмешку эту жестокую да в глаза, в них особенно, бледные, будто лед, и не яростью горящие или потемневшие от печали, нет – ничего не выражали.   — Не ожидала поди, — медленно, шаг за шагом, приближался к ней Кощеев ученик. Тело, что на пути валялось, небрежно он сапогом черным спихнул в сторону, будто корягу какую. А вновь подняв клинок, провел по нему Володар пальцем, кровь темную собирая да взгляда с её лица, кажись, еще боле от страха побелевшего, не сводя. — Что же молчишь? Что же, разве я помешал чему?   Но от ужаса ни слова вымолвить Краса была не в силах. Одна за другой мысли в её голове проносились, да не задерживались: как же так. Измена ведь. Неверность. А когда она слово давала? А когда отвергала…кровь течение окрасила. Меч. А что меч, разве что сделает ей меч какой-то? Заколдованный поди, а если да? Как же слежки-то не заметила.  Ч т о д а л ь ш е ?  — Ну что ж ты делать будешь. Что молчишь-то? Испугалась? Смерти-то? Так не привычное разве ли дело? — почти вплотную подойдя, склонил он набок голову, взглядом своим жутким ведя от глаз до губ и обратно. — Но вот коли меня, так другое дело.   Рука, в крови испачканная, поднялась да губ её коснулась. И если от живого тепло казалось Красе жаром, пока сама она – холодом, то это прикосновение почудилось мавке сталью до того замерзшей, что горячей кажется. Почувствовала она, как скользят пальцы по её лицу, оглаживая ласково, да вместе с тем след кровавый на коже её оставляя. Но не смела ни глаз закрыть, ни отвести их, только смотреть могла.  — Вот как, значит. Живца захотелось. Околдовать да духа русского понюхать, — из пучин ледяных буря шла, верно чуяла Краса. Все отчетливее и громче грохотал голос его, а касание ласковое превратилось в хватку крепкую, сжались окровавленные пальцы на её подбородке, — У них ты любви ищешь, Краса? У слепых, очарованных тобой тушек, что слова поперек не скажут да воли своей не имеют? Лишь бы кровь живая текла. Такие тебе по нраву?   Стал ему ответом всхлип тихий, но не разжалобило это колдуна нисколько. Фыркнув да искривив губы, шрамом расчерченные, в выражении презрения, толкнул он Красу в сторону, и упала мавка со всплеском тихим неловко, да точно рядом с телом, что кровью своей воды озера красило. Уперевшись руками в грязь, чувствовала она, как настоящая дрожь колотит, пока и тут видит она безжизненные глаза закатившиеся, в которых небо ночное отражается. А ведь недавно еще этот бегал за ней, хохотал, пусть и заколдованный.  Вцепляется в волосы сильная рука, рывком на ноги поднимая, отчего чуть не скулит Краса, вновь всхлипнув. Но стоит колдуну развернуть её к себе, как вновь теряется мавка, видя в доселе пустых его глазах страх да отчаяние, неподдельные, сильные. Почти потерянным выглядит Володар, когда хватает её за плечи, покрепче сжав да подле себя удерживая.  — Не хотел, не хотел же, — наспех он проводит ладонью по щеке её впалой, кровь стирая, и вновь за плечо цепляется, — Почему ты так? Нужен ведь я был тебе слабым, всему дивящимся мальчишкой, нужен был, когда только выучился клинком управлять, не держа в руке, когда перешел полностью в мир наш, в царство это, нужен был, ведь был же! Что тебе не так?!   Почти до шепота голос его опускается, сбивчивого, быстрого, когда ищет он взглядом в ней хоть намек, хоть самый маленький, на ту прежнюю ласку. Но перепуганным, ужасом искривленным остаётся лицо Красы.  — Я ведь тебя мог навеки из болота твоего вытащить. Умолил бы учителя, и хозяина твоего, и всех, и ты бы со мной оставалась, и не пряталась бы больше. А он и тебя бы чему научил…коли нет, то все ж равно….  — Нет! — громко, будто хлыстом воздух разрезав, прозвенел её голос, и замер Володар, не ожидав того. Но вместо испуга уже недовольство, с упорством особым показанное, проступило на лице мавки, когда гордо подняла она подбородок, со взглядом его потерянным встретившись.  — Не бывать тому. Тоже мне, во дворец с тобой, вечность подле тебя да под боком у того, чье имя мы тут и вслух лишнего раза не скажем, а ты носишь с гордостью да грозишь им? Выдумал! — и хоть отзывалось каждое слово болью в груди её да все пыталась память вытолкнуть на поверхность воспоминания о том юнце, что в чаще обнимал её да на месте которого нынче кто-то другой стоял, слишком уж ярко видела Краса то, что Володар ей расписать пытался, и слишком уж не по душе были ей картины эти.   — Я хоть и сама той жизни, которая в Яви нам одна дается, лишилась давно, а все равно могу…да хотя бы вон! Свою он во мне видел, — резко руку вскинув, показала мавка на молодца, что на мелководье затих, — А может, и вовсе не все у меня потеряно! А ты что? Знаки владыки своего носишь, склоняешься перед ним, дела его гнусные за него делаешь да защищаешь, глазами его да ушами стал, уж даже сестры мои тебя чураются! Холодный весь, с поднятой головой летаешь, режешь, кого ни попадя! Так и что мне тебя любить?!   Не выдержав, до крика Краса голос повышает, вывернувшись из крепких пальцев, державших её, да руки в отчаянии вскинув.  — А я-то верила, что ты меня от ужасов этих, что живут тут, избавишь, что таким и останешься, каким был, что с тобой смогу я…да что уж говорить теперь? — махнула мавка рукой, глазами сверкнув гневно, да зубы покрепче сжала. — Говоришь, как он, мыслишь, как он, твоего-то что? Сам себя потерял. А мне то ли игрушка чужая, то ли то, что мертвого мертвее, на что?!   И давит молчание, в воздухе висящее, сильнее любого шума. Лишь ветер листьями шелестит да переливается тихо озеро. Отвела Краса взгляд на гладь его, будто ища успокоения да борясь с желанием тут же там и схорониться, лишь бы ответа его не слышать. И все ж самым краем глаза, брови нахмурив, видит мавка, как ложится на бледное лицо тень, печальным его делая. Но почти уж собравшись добавить, мол, не совсем о том она заговорила, как будто и не было, улетучилась та чернота. И увидала Краса, голову повернув, того, прежнего – колдуна мрачного да жестокого, настоящего ученика учителя своего. Похолодели светлые глаза, любой след грусти недавней или улетучился, или просто скрыт был так хорошо, и не разберёшь…нет, поняла вдруг Краса, совсем не знала она того, кто стоял с ней рядом. Не отзывались родным у нее эти черты да жесты, плавные, неясные порой, будто туманом подернутые, и от того, как просто да грациозно кивнул незнакомец этот, отступая в клубы черной тени, что из ниоткуда поднялись за спиной его, побежал по рукам да спине холод нехороший. Лишь когда вновь зашевелил ветер тяжелые ветви, будто шептать тревожно заставляя деревья, вздрогнула Краса да поняла вдруг, что давно уж и дым черный рассеялся, и не видать нигде Володара, а только она да тело, что кровью воды красило, под луной на берегу. Да только что-то стал воздух тяжелым, будто перед грозой…или казалось ей, сама себя обманывала? Так или иначе, думала мавка, шаг за шагом в воде скрываясь, а все равно уже ясно – грядет что-то. Не оставит все вот так ученик владыки.   С грохотом таким оглушительным, что, кажется, весь дворец, до того в тишину погруженный, вздрагивает, вначале окно резное распахивается, а затем и врывается в него черный вихрь, ударяясь о рамы да стены. Мигом вскакивает Кощей, резко в сторону отпихнув и кубок, и клинок, перед ним лежащий, и шкатулку, в которой звенит что-то жалобно. Но вскоре опускаются его плечи, когда долетает до стола несколько черных перьев, и ловит одно из них владыка пальцами, взгляд поднимая на смерч, что посмел его в личных покоях беспокоить. Если надо молодой крови перебеситься – так он подождёт, и пока начинает среди ветра да теней, бешено танцующих, угадываться фигура, то там, то тут мелькающая, опускается он обратно в тяжелое кресло, в очертаниях которого то и дело кости можно человечьи углядеть. Не впечатляет владыку и то, как громко голос знакомый брань то шипит, то выкрикивает, едва не срываясь на крик. С тяжелым вздохом, перо выпустив, медленно, царственно наклоняется Кощей вперед, руку вытягивая, и вскоре ловит прямо в цепкую свою хватку край черных одежд, с силой на месте удерживая. Вмиг расступается темный туман, и вот уже, ясно перед взглядом представ, резко к нему Володар оборачивается, да только рта раскрыть не успевает.  — С девицами иначе и не бывает, — голосом, столь спокойным, будто не носился никто у него под носом, как буйный зверь, негромко заявляет владыка, разжимая пальцы да кивком плавным словно подтверждая свои же слова. — Что хоть выкинула?   — Меня! Меня, как щенка позорного, как соринку какую, как…  — Прогнала, значит. Ну, так и впрямь иначе не бывает. Иной раз и по сотне на дню…  — Нет.  И пусть звучит это тихо, хрипло почти да едва слышно, тут же замолкает Кощей, знающей ухмылке, с которой обычно дарят мудрость житейскую совсем еще зелёным юнцам, позволяя прочь пропасть. Иное здесь что-то, куда более глубокое да серьезное, чем юность бушующая или брань, какая только с девицей своей бывает, и по тону этому, и по устремленным на него глазам, пустым, будто серое небо, понимает он и хмурит черные брови, но молчит, одним этим да взглядом объяснения требуя.   — Не по душе я ей боле. Таким, — разводит Володар руки, да только тут же роняет их обессилено, из стороны в сторону перед Кощеем проходясь. — Живого надо, обратно хочется, а тот, кто твои знаки носит и кто вообще…я, — рукой взмахнув, цепляется вдруг чародей за свои же волосы, и, шипя ругательство, едва прядь не выдирает, выпутывая кольцо. И от этого жеста щурит Кощей золотые глаза, вновь подмечая мысленно: совсем дело, видать, плохо, раз в собственных кудрях путается его ученик, по обыкновению своему такой грациозный. — Так тот не люб ей, видите ли, сам себя потерял, сестер ее перепугал, людишек порезал, так и что ж теперь? А вот что – все, гуляй отсюда!   Постукивает Кощей пальцами по острому своему подбородку, слушая его, и пуще прежнего хмурится задумчиво. Вот оно что, значит. Все ровно так случилось, как он и говорил что Серому, что себе, день ото дня напоминая, что приближается мрачная эта пора, что вот-вот настанет. С самого начала ведь ясно было, что не могло иначе случиться, и всегда он это знал. Так отчего ж погано так становится, будто это самому владыке хлесткую оплеуху отвесили, к дверям тем самым развернув… глядел он на те неровные шаги, какими мерил Володар его покои, да слушал голос его, надрывный да клокочущий, будто стая взбешенных ворон, которым продолжал чародей то мавку ругать, то себя за то, что раньше не видел, кого во дворец со всеми почестями хотел привести, то еще невесть что, и словно в оцепенении задумчивом, в мыслях собственных потерявшись, обнаружил себя Кощей, но лишь тогда, когда резко выдернуло из него, стоило лишь ощутить вдруг впившиеся в собственную руку, на костяном подлокотнике лежащую, пальцы. Сталкивается владыка со взглядом, снизу вверх глядящим, и отчетливо ощущает, как холодеет все изнутри. Никогда еще не видел он, чтоб Володар так смотрел, а ведь сколько уж лет под боком у себя держал его. Ни отчаяния такого, ни мольбы еще не встречал Кощей такой силы, даже тогда, когда то в темнице его запирал, то гремящим, будто гром суровый, голосом обещал в жабу обернуть за то, как ничтожен ученик его в своих силах. Теперь же будто на груду осколков владыка смотрел, что больше прятаться не силились, и даже невольно сжалась тьма, что была в груди его, как сам он решил, заместо сердца. Видать, недооценил он силу тех чувств, какими готово было создание его с миром делиться, и недооценил сильно.   — Почему же так? — настолько же, насколько взгляд разбит, надломленно звучит тихий его голос, и сильнее стискивает Володар в пальцах черный рукав одежд учителя, с немым отчаянием в лицо его вглядываясь, будто можно в острых чертах да глазах горящих ответ какой найти. — Нет, не то, почему она…нет, мне-то почему, отчего так…  — Больно да пусто, словно вырвали то, что силы тебе давало, и вся тяжесть да слабость твоя на тебя разом навалились?   Поднимает Кощей брови, и по лицу Володара, что плохо изумление скрывает, вмиг точно угадывает: так оно и есть. Но еще бы так не было, вмиг думает владыка, головой качнув да наклоняясь так, чтобы ближе его видеть, уж не проходил ли он сам через это же самое, да только не имея рядом того, кто мог бы пояснить да утешить? Губы тонкие поджав, наблюдает Кощей за тем, как кивает чародей, и медленно, то ли сам сомневаясь, то ли его спугнуть боясь, руку костяную, ныне тканью черной не скрытую, к лицу его поднимая.  — Многого ты еще о мирах этих и том, что в них прячется, грозясь выпрыгнуть да вцепиться в тебя, не знаешь, — проводят острые пальцы по виску, и Володар замирает, взирая на учителя глазами широко раскрытыми. Вновь не по себе Кощею делается, и едва он не злится: что ж тут неясного, видно же, что не скажи – проглотит он только так, особенно коли это облегчение обещает…так что же тогда он сомнениями терзается, когда надо брать да ковать новое звено той цепи, самой крепкой в мире их, что пусть и так уже держит мальчишку надежно, а все ж может еще крепче стать? Пусть так и не решает спор свой мысленный, продолжает владыка, условившись так говорить, как в сие же мгновение думает. — Так вот это – то, что бывает, когда слишком уж близко подходишь ты ко всему, что за нашими с тобой стенами цветет.   Проскользив по скуле да челюсти, ложится костяная ладонь на то запястье Володара, где знак его учителя под рукавом красуется, и хоть звучит голос увереннее, чуть понижает его Кощей почти до шепота, будто тайную какую сообщая ученику своему.  — Цветет и блаженство обещает, а стоит подойти – обжигает хуже стали наточенной. Нужно ли это, Володар? На то ты сам ответишь, но ты уж прежде подумай. Вот сунулся ты туда, и что же получил? Приласкали ли тебя после того тычка обидного, после горьких слов? Приняли ли тем, кто ты есть, кем ты стал и к кому сам всегда стремился? — наклоняет Кощей голову набок, и ясно видят золотые глаза, как в задумчивости, все усиливающейся, хмурятся брови Володара, а взгляд чуть яснее становится, — Так оно ведь и будет. Все, кто не с нами – так те либо уже предали, либо еще играются, притворяясь. Девицы так и вовсе, либо от страха к тебе падают в объятиях, либо влечет их одно только могущество, а кто уж там его носит…  И правда, напрямую те же самые мысли, что в голове владыки звучат, срываются с губ его, и старается о том Кощей не думать, едва ощутимо сжав в пальцах запястье тонкое.   — Сам ведь все знаешь, и к кому вернёшься, и кто не отпустит тебя, и кто видит тебя настоящего. Знаешь ведь.   Меняется что-то, едва уловимое, во взгляде Володара, и вновь он кивает, ближе по полу двигаясь, будто соглашается молча да возвращается под родную тень, прячась от всего неверного да ненастоящего, что за стенами крепости этой ждёт. Пусть так, думает Кощей, руку его выпуская да позволяя ладони своей скользнуть по черным кудрям, пусть не соглашается полностью сей же миг, пусть погрызет себя да еще подумает, поплотнее да покрасивее уложит в себе те мысли, что учитель ему изложил, ведь оба знают они – то единственная правда, и чем раньше поймёт это чародей, тем лучше будет.   — А эту твою, — вскоре вновь подаёт Кощей голос, тишину тяжелую, что повисла меж ними, разрезая, — Коли хочешь, казню. Будет она моего ученика еще невесть в чем обвинять да говорить против моего имени…  А не нелеп ли порыв этот, подумать успевает владыка только тогда, когда слова уж вырываются. Но что ж он сделает, успокаивает себя Кощей, коль и впрямь хочется ему хоть немного, хоть ненадолго Володара утешить, что из-за девки непутевой из хитрого ворона да зоркого взгляда из теней вновь в мальчишку побитого обратился, что сидит у ног владыки, отчаянно утешения ища и, не скрываясь, подставляет под те же руки, что то и дело ему боль приносят, голову.   — И сам помню про то пламя, что не просто жжет, а подчистую выжигает, в пепел обращая во всех мирах, — наконец, говорит Володар, а поняв, что на сей раз вместо руки учительской уже в колено Кощею вцепился, мигом хватку разжимает да поднимает голову, словно надеясь, что за взглядом на него не заметит того владыка. — Коль ты первым предлагаешь, выходит, и я сам за себя покарать могу?   И неосознанно, да только красноречивей любого ответа, медленно расплывается по бледным губам Кощея ухмылка. Кривоватая, недобрая, но сразу ясно – строго одобряющая, и следует за ней кивок короткий, но и этого им достаточно.   — Покарай. И совет тебе дам, — он и представить не может, должно быть, думается владыке, как благодарен он своему ученику за то, что оживившись, избавляет от того, чтоб на тяжести, что в воздухе так и звенит, внимание задерживать, — Поярче да погромче, так сделай, чтоб…ну, знали чтоб.   — Все-то тебе зрелищ да чтоб мигом слух разлетелся, — но совсем без укора Володар говорит, только хмыкает тихо. Еще не силится он притворяться, по голосу слышно, все еще больно уж тихому. Ну, хоть невесть что, убитое да взъерошенное, не так уж напоминает, отмечает про себя Кощей, вновь к волосам колдуна потянувшись.   — Прав ты, Володар, — зарываются в черные волны костяные пальцы, и внимательным взглядом следит владыка, как чуть наклоняет Володар голову, касанию отдаваясь да почти закрывая мутные свои глаза, — А что ж тут сделать, коль ты и того, и другого достоин.   И приходит обоим им мысль одна и та же, однако прячет её каждый из них, ничем не выдав другому: уж правда ли так спокоен и мягок сегодня Кощей, иль расплачиваться ясно кому вскоре придется за то, что обманулся мягкостью золотых глаз, что стали такими лишь затем, чтоб уж больно громко каркающего ворона усмирить…