Навь

Волны бурлящие. Мостик деревянный, хлипкий совсем. Отражение собственное, рябью от льющихся в воду слез покрытое. По весне суровой да сильной была та река, а ей только того и надо было. Прыжок, коса, в сером небе мелькнувшая, да несущее прочь течение, что облик смывало человеческий да забирало её у того мира…обрывками лишь помнила Краса тот день, но что ясно в мыслях осталось, так то чувство, что грызло её с того самого мига, когда она решила все, и до самого прыжка рокового. Не спутать было ни с чем ту тревогу, что словно червями под кожей копошится у самой поверхности, но так, чтоб ни увидать, ни выдернуть, впивается иголками, будто разом рой пчел жалит, да пищит у самого уха голоском тонюсеньким, мерзким, словно у комара, что ни поймать, ни отогнать.   И все быстрее становилось то шевеление да все громче писк, когда вспоминала мавка ледяные глаза да голос, словно гром в тиши ночной гремящий. Не оставлял мысли её и облик паренька, зарубленного да у воды брошенного за то лишь, что знался с ней. А чем больше думала, тем яснее становилось, будто из тумана выступая, осознание страшное, как вокруг бродящий зверь кровожадный, что пока не кинулся, но вот-вот оскалится: не может тот, кто Кощеем воспитан был, взять да и просто так все оставить.   Грядет что-то. Отсюда и чувство то гадкое.     В очередной раз месяц взошел, озарил холодным своим светом зеркало озерное. Спокойна была та ночь, духа живого не чуялось, гостей не захаживало, да только все беспокойнее Краса становилась, места себе не находя. Но тому уж даже не дивились сестрицы её, ведь так ушла она в себя куда-то, разумом от родного озера далече очутившись, что даже не приметила, как то и дело не видать нигде Некраса, как пропадает он порой, а возвращается мрачнее тучи. Многие гадали, куда братец так зачастил, да только на все расспросы грубостью он отвечал, и то, коли отвечал – иной раз и вовсе разве что волком глядел да отмалчивался. Красе-то он, может, и поведал бы, да только больно задумчивой она была, не видя, кажется, даже того, как стыдливо отводил он взор, стоило завидеть сестрицу, и у другого берега мигом скрывался, то среди ветвей дерева старого теряясь, то куда-то дальше в лес. Тяжело стало на озере, да только почему ж именно, толком было не понять.  Но стало все иначе той ночью.  И коль простить Красе слепоту к Некрасу да рукой махнуть могли еще другие мавки, то когда стала вода вдруг волноваться вся да ходуном ходить, тогда уж растолкали, задумчивую, в своем обыкновении галдеж вокруг подняв. Поначалу отмахнулась она, напомнив, что если и вторгся кто к ним, то скоро сам покажется, но когда вдруг поняла, что совсем не то что-то с озером, все ж спустилась с тех небес неведомых, где была в те дни мыслями.   Теплее будто. И еще теплее…   Ответа ища, впервые за то время мрачное подняла она взгляд на Некраса, и тогда словно молнией ударил её взор его. Не видела еще Краса на лице его такого ужаса, с которым глядел её братец в одно время вокруг и вдаль куда-то, словно видел то, что другим недоступно было.   Понимает он что-то, и «что-то» это ему, видать, больно не нравится. Не успела так мавка подумать, и головы не успела поднять, как вдруг озарило небо, рябой поверхностью озера размытое, светом ярким, словно резко полдень настал, всех за глаза заставив схватиться да головами замотать. С самим светом этим не так что-то было: больно уж теплый для солнца в эту пору, слишком уж яркий да много его.   И тогда, не сговариваясь да чуть только в себя придя, ринулись озерные обитатели наверх, одна за другой исчезая, чтоб понять уж, наконец, кто на покой жилища их посягает. Одним из первых Некрас вперед рванулся, и стоило лишь показаться ему на свет, как будто бы еще боле он побелел,  и без того мертвенно бледный.   Все огнём было охвачено, все вокруг. Охватило пламя берега озера, кольцом ужасным сомкнувшись да поднявшись до небес, и на деревья старые, где любили мавки посиживать да прятаться, перекинулось, и траву жрало, треща громче молний да искры во тьму выплевывая, да только не ползло оно дальше, словно сдерживаемое чей-то рукой невидимой. Поначалу к одному берегу кинувшись, а затем и к другому, лишь чтоб понять, что нет из порочного этого круга выхода, сбились мавки в кучку поближе к мелководью, лепеча да вертя головами, и только остался в стороне Некрас, что так и замер, стоило ему увидать, что творилось кругом. Вспоминай… Не должно пламя вести себя так, если оно обычное. Несётся обычно, как зверь дикий, все сметая на своем пути, что для него съедобное, не танцует изворотливо, повинуясь…коли ему, разве что, не приказывает кто. И не ползет оно по самой воде, гибнет, лишь встретившись с ней, если никто не бережет его, дальше идти заставив. Не жжет оно, в конце-то концов, изнутри озёра, гаснут в них искры, а не начинают все ярче мелькать в глубине, подбираясь все ближе да ближе, опаляя тех, кого невозможно…  Слышится рядом совсем вскрик испуганный, а оторвав взгляд от огня, с причудливым узором по воде все ближе ползущего, лишь мельком Некрас заметить успевает фигуру, чернеющую на фоне пламени бушующего. Сильнее него только удар обжигает, наотмашь да такой силы, что в сторону отшатнуться заставляет, на землю повалившись. Из тысячи узнал бы он это суровое касание, леденящее кожу сталью колец да бледными пальцами, даже когда вот так он, ударом да лишь на миг дотрагивается. Уже знал Некрас, что увидит он, стоит только глаза, вмиг заслезившиеся, поднять: черные кудри да взгляд, с которым столкнуться сейчас смерти самой страшнее.   — Что ж ты спряталась?  Вытягивается вперед рука в рукаве черном, и с движением бледной его кисти, словно вослед потянувшись, выше вспыхивает пламя, подступая все ближе, сжимая чудовищное свое кольцо.   — Больно светло тут, я тебя вижу. Выходи!   Громче треска деревьев горящих, громче воды, что уж бурлить начинает, да всхлипов мавок перепуганных, гремит его голос тоном приказным. Щурит Володар глаза, еще один шаг вперед делая. Не в силах взглянуть на него, сквозь дрожь да со сжатыми зубами, чтоб как другие от боли обжигающей не скулить, садится Некрас на колени, а затем и встать пытается, да слишком уж обжигает босую ногу, стоит только опереться на дно раскаляющееся.   — Повторить? Повторю, да только больше не стану. Выходи. Все же бросает Некрас взгляд в сторону сестриц, что больше на клубок змеиный похожи стали. Обжигают водица, от огня колдовского кипящая, да дно пылающее, сам воздух колется, и цепляются они одна за другую, кто навзрыд рыдает, кто мольбы бессвязные шепчет, а кто и ругается непотребно, чуть ли кожу не раздирая другой, и каждая прыгает, прыгает с ноги на ногу…мелькает где-то позади всех лик Красы. Видать, от ужаса дар речи потеряв, мечется она из стороны в сторону, да только то и дело пытаются её мавки, перепуганные да от боли дуреющие, по воле чародея вытолкнуть вперед.  Что ж тут стараться, вдруг думает Некрас почти с усмешкой горькой, чувствуя, как вот уж и плывет все в глазах. Что выйдет, что не выйдет – все они в эту ночь стерты будут так, что ни в одном из миров не найти…не будет уж хуже. Всем им сгинуть здесь суждено. Того и гляди, еще и вспомнит Володар, как сам же Некрас, дурень, рассказал ему, как именно Краса мягче других да добрее к нему была, как приняла с объятиями распростертыми, как утешала в первое время, когда очутился он с этой стороны озера…и чтоб еще больнее сделать ей, его же первым и испепелит прямо под её взглядом. Еще и ближе других он валяется, ослабевший да разбитый, ударом отброшенный. Вот сейчас, сейчас уж вспомнит…  — Ну что ж.  Закрывает Некрас глаза, уж готовясь мысленно руку встретить в волосах, еще грубее обычного сжимающую, да боль с этих рук в последний самый раз ощутить. Да только не происходит этого, и слышит заместо сего он крик чудовищный, тонкий, боли ужасной полный да в хрип стихающий, а очи распахнув, успевает только увидать, как чернеет да будто пылью догорающей расплывается по воде фигура скорченная.   — Увидали участь свою неизбежную? Сестрицу благодарите! Красу!   Никогда прежде не слышал еще Некрас, чтобы кричал он так, и взгляд замутненный невольно к лицу чародея поднимается, и бьет этот вид сильнее руки его, жжет хуже огня зачарованного. Танцуют по бледному лицу его блики да тени от пожара вокруг, в глазах ледяных отражаются, еще боле подчеркивая оскал жуткий, что словно трещиной расползся по лику его, да пустоту во взгляде. Не такую, с какой порой, холодный да отрешенный, глядел Володар вдаль, то прочь отвернувшись, то прямо на Некраса, покуда тот щебетал ему что-то. Ту самую пустоту, что тогда наступает, когда полностью решено все, и думать не надо далее.   Не помутнение это, не приступ ярости какой или отчаяние. И пусть жгла вода бурлящая белую кожу да медлил мысли его жар, вокруг стоящий, будто наяву почувствовал Некрас, как похолодело в нём что-то.   Понимал он все. Знал Володар, что делает.  И одна за другой, будто в кошмарном каком сне при лихорадке, как в жизни бывало, рассыпались, прекращали быть все, кого знал Некрас в посмертии своем, одна за другой исчезали, скривив прекрасные свои юные лица в ужасном вопле да сами сгибаясь медленно, кто просто закричав, кто проклятия хрипя, и так до тех пор, пока не осталось подле Красы две или три, уж не мог разглядеть он точнее, последних, уж или на коленях, или упав, руки протянув к стоящему у берега колдуну, что глядел на все это, ничего, кроме ухмылки зловещей да пустого взгляда, не отразив на лице. Когда же догорят эти, вдруг мысль ясная среди других спутанных мелькает, будет он. Сначала с ним, потом с Красой способом каким особым, изворотливым да ужасным Володар расправится, вдруг понимает Некрас, и вмиг напрягается ослабшее его тело. Тех, кто лишь следами на грязи на месте воды исчезающей остался, уж не спасти, да и Красу, что прям перед взглядом его страшным тряслась…сжалось у Некраса небьющееся сердце, кольнуло противно, стоило бросить на сестрицу, жалкую сейчас да на себя непохожую, взгляд бросить. И её тоже не вытащить. А вот себя… Стоило оказаться на пути, отбросил его Володар ударом, даже, поди, не взглянув, да и после ни разу головы не повернул. Так, в стороне оставил корчиться, а коли и вспомнит, то для того только, чтоб взять за волосы да расправиться, и все лишь бы чтоб Красе побольнее сделалось. Нет здесь Некраса, думает он, боком отползая за спину чародея все еще с зубами сжатыми, чтоб звука не издать, средство здесь лишь, то для утешения, которое после встречи и за шкирку за дверь выставить можно, то для мести девице. Что там слова его, чувства какие-то, что он сам, само бытие его? Все мавки эти да сама Краса ничем догорающим только станут, а он, Некрас, не был ли изначально для него пустотой? Да был. И стоит прозвучать этой мысли, как вдруг чувствует он, как взвивается у самого в груди огонек, что ярко-ярко пылал когда-то и что он сам же и потушил, очнувшись однажды в озере.   Вспоминай.  Дрожа, заставляет себя Некрас на ноги подняться, боль пылающую терпя. Вспоминай, вспоминай, вспоминай. Может, и не стал он великим колдуном, даже просто сильным не сделался, но умел ведь когда-то. Щурясь от жара, шагами мелкими, то и дело грозясь вновь на колени рухнуть, двигается он прямо навстречу огненной стене да руки трясущиеся поднимает. Уж давно забытым покалыванием отзываются кончики пальцев да шея, словно еще есть там знак колдовской. Хмурится Некрас, губы сжимает побелевшие, да все крупней от усилий трясется, пытаясь отчаянно не согнуться, не упасть да сквозь слезы, градом льющиеся по бледным щекам, пояснее разглядеть пламя колдовское…  Не замечает Володар, как прямо за спиной его в одном месте на миг расступается, трясясь неровными краями, стена из пламени колдовского, как мелькает в проеме темном бледный согнувшийся силуэт. Место, что чуть поодаль одной лишь уже оставшейся Красы ныне пустует, всегда пустым было для него. Все ближе подступая да не заботясь о том, что тлеет один из краев мантии черной, вновь протягивает чародей руку, от которой еще дальше, чем от огня могла бы, что нынче повсюду тут, шарахается Краса. Остановившись, зловеще, неестественно будто усмехается Володар, губы поджав на миг. Замирает взгляд его, будто невидящий, на лице мавки, по которому слезы текут, за пряди растрепанные цепляясь.  — Поделом тебе.   Тонет  шепот его в реве пламени, выше прежнего всколыхнувшегося, затихает в вое мучительном, с которым корчится тело её и рассыпается, рухнув на землю дымящуюся, что прежде дном озерным была. Поднимает Володар к небесам голову, глаза закрыв, и опускаются расслабленно плечи его, пока в жесте плавном разводит чародей руки, позволяя кольцу огненному бешено вперед ринуться, сжимаясь да подле самых его ног исчезая в земле, вновь позволив тьме ночной опуститься на деревья обугленные да омертвелую землю, скрывая от глаз лишних узоры причудливые, какими все покрыто остается.   Тишина вместо сладкого пения, звонкого смеха да воя предсмертного. Сухой овраг, над которым дым серый клубится, словно туман, вместо плещущихся вод озерных да цветов на берегу. Палки черные, того и гляди развалятся, заместо могучих деревьев. Вот, что истинно, что откликается у него, вот, как подобает части леса этой выглядеть во время, пока существует он, думает Володар, взглядом пустым по черноте скользя. Медленно, словно зачарованный, опускается он поначалу на колени, а затем и на спину падает, разметав по земле серой длинные черные кудри.  И впрямь тишина.  Остывает все вокруг, прохлада привычная опускается. Закрывает чародей глаза, плечами поерзав, и видят боги, коли мог бы – провалился бы в сон безмятежный. Отступает буря внутренняя, и словно издалека да сам по себе звучит в мыслях только голос знакомый, спокойный да тихий на сей раз: сам ведь все знаешь…   — Володя!  Медленно открывает Володар глаза, лениво голову вбок повернув, и трогает бледные губы усмешка мягкая, когда видит он, как чуть неловко, едва боком не повалившись, сбегает по склону берега Серый, уши поджав. Уже отсюда видит он волнение да вопросы, что, видать, градом на него посыплются вскоре, в волчьих янтарных глазах. Через миг нависает над ним серая морда, все нюхая да разглядывая вблизи, словно не знает Серый, что в порядке он. Да что там в порядке, хорошо даже.  — Ну хоть сам цел, — только это выдыхает волк, а затем, язык вывалив, словно собака, рядом падает, запыхавшись. Протягивая руку к шерсти его и глядя, как охотно подставляется названный брат, вскользь подмечает Володар, что бежал он, видать, без продыху, летел почти, от самого дворца.   — Он рядом тебя наблюдать заставил и удерживал, — поднимает волк уши, услышав, как спокоен да ровен голос Володин, когда медленно ведет он по загривку ладонью, — Или ты сам поначалу прибегать не хотел, боясь, что тебя в пылу задену?    Но не успевает Серый ответить.  — Иль, может, вообще…меня? Самого? — хмурится Володар, вновь в небо глядя, но не обеспокоенный голос у него. Так, задумчивый, сонный будто, хоть он быть таким и не может, и заставляет это Серого голову приподнять, на грудь чародею положив.  — Нет, — честно, всем существом словно ощущает колдун, что не врет ему Серый, как на духу правдой ответив. — Что ж мне тебя бояться. А видал я так, с поля…   Однако не дает он Володару, уже было рот раскрывшему, спросить, отчего ж тогда вдруг встает дыбом шерсть под рукой его, коль и не врет волк при этом – выворачивается вдруг из-под ласкающих пальцев, взгляд в сторону куда-то устремив.  — Тебя не боюсь. Но вот что, брат, боюсь, что возвращаться нам надо.   Медленный, все еще будто в дыму таящем теряясь время от времени, плавно садится Володар на земле, головой мотнув, и очень уж хочется Серому подтолкнуть его мордой в тот миг, на себя предложить опереться, чтоб вороном поскорей обернулся, но терпеливо ждёт он, взгляды разве что бросая в ту сторону, куда чуть ли не скалился. Не спрашивает его колдун, в свое погруженный, не спрашивает и тогда, когда, уж птицей взмывая в небо, подмечает, как темнеет на краю пепелища, у деревьев обожженных, фигура высокая. Ни глаз не видать, ни одежки, одни лишь очертания неясные, что через миг уже тают в воздухе, но о том и не думает Володар, отвернувшись да крыльями взмахивая. Коли Серый так заторопился, одно лишь создание быть это может, коли не Кощей, кого учуял бы чародей за версту.   Упоминал ведь уже учитель, что вот с кем-кем, а с Лешим волк их встречи избегать всегда старается.     Во тьме покоев, что скрыты за тяжелыми дверями резными в глубинах дворца, стук раздаётся тихий. Ставит Кощей кубок на дубовый стол, глаза приоткрыв золотые. С самого начала, с тех пор, как вылетел из окна черный ворон, наблюдал владыка за своим учеником, и столь же ясно видал все на озере произошедшее, как если бы сам рядом стоял. И ухмылка довольная, широкая трогает губы Кощея, покуда вновь тянется он за графином. Даже мысль о гневе братьев Велесовичей, чьи владения от рук Володара пострадали, не трогает его сейчас – слишком уж ожиданием занят, гадая, придет иль нет, да взгляд золотой на двери устремив.