Навь

Знают все то сказание, что бытует дольше, чем кто-либо из ныне живущих в Яви, о том, как во времена древние, еще когда ходили по мирам самые первые из великих зверей, а боги и дети их жили бок к боку с простым людом, настало вдруг темное время да пошатнулся порядок вещей, всеотцом Родом поставленный. Взбунтовался тогда Чернобог, один из первых сыновей его, помыслив все переменить, возжелал господства своего единоличного не только над двумя мирами, пусть один из которых и так принадлежал ему, но и над самим временем. Говаривают, что его безумный бог ухватил за хвост, будто птицу, и объял своей тьмой, что чернеет пуще тысячи теней и тысячей голосов кричит, так, чтоб подчинилось ему оно, а за ним и вся природа. Заточил Чернобог во тьме и само солнце, одолев защитников его, бывших ему племянниками, отобрал у огня жар, а у воды прохладу, в ужас повергнув тех, кто сторожил да хранил все в мире так, как было положено, одних одолев, а других обратив в бегство. Однако никто из богов не смел отразить ужасное его нападение, ведь даже услыхав о бесчинствах сына, остался спокоен Отец, взирая сквозь мрак его на земли измученные от небесных своих ворот. Ополчились братья и сестры только на Белобога да Велеса, любимых Чернобога братьев, поначалу молили слезно, а после и сурово наказывали им, чтобы шли да усмирили буйный его нрав, но остался Белобог, вслед за Отцом, глух к мольбам их. И оказался Велес почти бессилен без лесов своих густых, рек синих да верных ему служителей-колдунов – многих из них еще ранее обратил мятежный его брат к себе, обещав им, что коль примут его учение, то не тронет их тьма…остальные же, завидев то, что творилось вокруг, да обезумевших своих сородичей, скрылись в тенях, как и все живое.     Но те, кто помнит древнюю песнь, знают и то, что не только о безумии Чернобога, темнейшего из богов, сказывает она – то песнь еще и о царице зимы, богине Морене, что была сотворена Родом вместе с ледяными своими стражницами, чтоб беречь ту часть важную самого времени, когда завершается один из бесчисленных кругов его, раздевая саму природу, чтоб дорогу новому дать да облачить её в обновившееся одеяние. Стоило подойти поре зимы, как отказалась она кланяться Чернобогу, гордо плечи расправив да обещав дать ему отпор. Рассвирепев, Нави правитель рявкнул войску своему, нежити да темным тварям, осадить Чертог зимы да разгромить со всеми его обитателями, покуда сам он сразится с Мореной, что посмела вызов ему бросать. Страшна была та битва на озере вечно замерзшем, и длилась столько, сколько не проведет на холоде жгучем ни одно существо живое. Да только не было ни в одном, ни в другом войске никого из живущих, а оттого не мог и никто одолеть другого. Но случилось в один миг будто странное что-то, неясное: шептали после духи, что, сойдясь лицом к лицу с богиней в схватке ожесточенной, Чернобог сверкнул вдруг кровавыми своими глазами, а после, обещав Морене скорое продолжение боя их, тьмой жидкой обратился да исчез, отступление тварям своим крикнув. Богиня зимняя отчего-то хвалиться тем, что испугала само зло всех миров, не посмела, лишь развернулась, косой черной по ветру резанув, да вернулась в свой Чертог, уводя за собой своих стражниц.   И после этого стихло все.    Укрылся Чернобог в своей черной крепости в Нави, откуда и расползалось когда-то безумие его пятном гнилым. Поначалу стояла повсюду тишина могильная, и вскоре подняли боги головы: сдернул Род всемогущей рукой черную пелену с времени течения да с самих небес, явившись к воротам сыновьего дома, а не встретив отпору, пожелал с Чернобогом говорить. Без стыда, не пряча горящих глаз алых, вышел сын к Отцу, храбро готовясь наказание да суровый взгляд его встречать. Да только заместо укора и гнева услышал он слова мудрые да то предложение, от какого не в силах был отказаться: объяснил ему Род, что заскучал бы безумный сын его, коль все вокруг бы обратилось в царство хаоса да мрака, а потому не стоит путать то, что по своим местам поставлено. А коли хочет Чернобог, притомившись в безмолвном и застывшем царстве своем с такими ж обитателями, и к времени неумолимому прикоснуться, то готов Род пожаловать ему любую жену из тех чертогов, что по временам года стоят, лишь порой врата свои открывая. Быстрым был Чернобога ответ: возжелал он царицей себе Морену, как снег холодную да как ночь таинственную, с силой самой страшной метели да самой вьюги ужасной отпор ему давшую.   И выполнил Род обещание свое: без сопротивления привел сыну богиню зимнюю, сам скрепив союз их, да распорядился, что отныне стоит Чертог зимы к Нави ближе, чем к Яви, и оставлен наместником там Карачун, советник былой Морены, разведчик верный да близкий друг её. Убоялись было и Карачун, и ледяной народ за свою повелительницу, да и сама она, хоть и холодна оставалась снаружи, трепет утаила в сердце своем: не уловка ли это безумного бога, не желает ли мести Чернобог, а коль желает, что ж сотворит с ней? И представить, на снег кружащийся глядя, боязно.   Но оказались напрасны богини опасения – не таил Чернобог ни жажды мести, ни ненависти, а напротив, высказал жене своей уважение да даже, говорят, преклонил пред ней голову, как перед той, что удержала стеной холода своего пламя его безумия. Позволил правитель Нави царице и ходить, где ей вздумается, и о делах его знать, и в Чертог свой возвращаться, когда пожелается. И даже боле того, как придет время – решить, кому из детей их будущих оставить владения свои.   Так восстановилось все в том виде, в каком создал его Род. Полетело время своей дорогою предназначенной, по весне расцвели леса, продолжило путь свой солнце по небу да обратились вновь к свету все почти те, кто во тьму обращен был. Подарила Морена Чернобогу двух сыновей: первого из них, что родился под вой ветров ледяных да крики со стонами, из коих соткана была сама кровь безумного бога, нарекли Вием. И хоть дети Богов изначальных ближе были к этой земле, чем к небесной Прави, почти не отличался первенец их от темного своего отца, такими же глазами алыми явился да нравом буйным. Хоть и многие видели, как и сам Чернобог, что осталась Морена к сыну своему так же холодна, как ко всему вокруг была, сам он не чаял души в нём, ибо то была первая живущая душа от начала крови его…любил Чернобог его по-своему, по-иному, как и все в нём существовало – искривленно да исковеркано, но любил, видя в первом сыне продолжение свое да Нави будущее. Сердце богини зимы же таять начало, хоть и скрывала она это умело, лишь с появлением сына второго, что был рожден в ночь столь тихую и холодную, что слыхать было, как трещат на морозе лютом кости тех, кто иссушен да испепелен им был, скован во льдах. Нарекли его Кощеем, и было в нём то, за что Чернобог ощерился на дитя свое, впервые завидев его, хоть и он тоже лицом был что отец свой.  Не пламя кровавое и не хрустальный лед были глаза его, но чистое золото, горя среди черных стен отцовской крепости да белых владений матери…   И то золото, сквозь бушующую метель, что служила границей и защитой зимы Чертогу, навек запоминалось всем, кто видел его, и издалека было его узнать. Увидав лишь этот всполох, переполошился ворон, навстречу летевший, взмахнул могучими крыльями да накренился, в лес редкий уходя, что стоял вечно голым. А из вьюги, ветер бешеный превозмогая да не щурясь от острых осколков льда, что заместо снега летели, показалась другая птица черная. Золотом глаза, лапы костяные да когти серебром – не ошибся Видогост, даже пока летел, в мысли глубоко уйдя свои. Унять попытавшись трепет измученного своего сердца, что то ли от страха, то ли от чего иного забилось, вжался ворон спиной в древесный ствол, будто слиться пытаясь, авось не заметит…но сверкнул взгляд золота яркого совсем рядом, да посыпался с голых веток, крылом острых задетых, снег ему прямо на голову. И то ли почудилось ему, то ли и впрямь взор тот был столь яростен, что обжег не хуже ледяных местных стен. Уж верно не почудилось, но то ясно – то, что скрывали ныне некогда Морены владения, яростно оберегал Кощей, пусть зачастую и не показывая этого.  Сказание древнее, о том поющее, как пленила в бою, пусть и победой не покрытом, богиня безумца, плыло мотивом чудесным сквозь века да по устам всех, кто жил в двух мирах. И до того силы набрало, что чуть ли не в точности повторило себя, когда пришла пора встретить и свой бой судьбоносный новому Нави царю. Но уж не с царицей Чертога зимы сошелся он в схватке, но с девой, что обладала силой чудесной…многие после говаривали, будто не носит та песнь, что вторая, всей правды, да и забыли её вскоре из-за исхода иного, для многих ужасного. Но все ж совпало все, кругом обернулось, как сама природа бытует долгие века, и вновь было двое от крови, что с Чернобога пошла…    На мутном небе да средь вечных белых снегов больно уж заметно темнела фигура птичья, и подняли вмиг ледяные стражницы, оставленные у высоких ворот Чертога, головы, устремив взоры свои пустые на близящегося коршуна. Спикировала птица вниз, о дорогу ударившись сверкающую, да вмиг вырос из тела коршуна сам Кощей в истинном своем облике. Хоть был окружен Чертог метелью страшной, на дворе его не было ветров, и лишь едва качнулись полы длинной мантии, когда поднял повелитель Нави голову, увенчанную острой его короной. Стоило же золотым глазам его коснуться высоких дверей, прозрачных почти, только узором морозным расписанных, как с грохотом распахнулись они, являя владыке наместника матери его. Ныне уж не исполнял Карачун долг царицын, редко выезжал, как прежде было, дань времени зимнему, жестокому да морозному, собирать по наказу богини, но не снял он с себя грозного обличья, все так же был могуч да высок. Отражался от белых снегов свет да блеском касался волос его седых да короткой бороды. Ярко горели глаза наместника пламенем голубым, холодным да неживым, а плащ меховой, земли касаясь краями, поднимал за каждым тяжелым шагом его снег.  Безмолвно глянули они друг на друга, и пары мгновений не прошло, как расслабились морщины Карачуна, поднялись темные брови, а губы сухие улыбка тронула, хоть и кривоватая, да искренняя.   — Давненько не захаживал ты, владыка, — пусть и был Карачун высок ростом, но был Кощей не ниже, и смотрели они друг другу в глаза наравне. И хоть колола правда в словах его, не высказал Кощей недовольства, лишь бровью повел черной, царственно головой качнув.    — Делать мне нечего, только слепнуть здесь, — соврал он: хоть и отличался Чертог от темных его владений, по душе были владыке Нави здешние спокойствие холодное да сияние ледяное. Больно уж о временах былых да о матушке напоминали, пусть и отзываясь под тем льдом, что он сам взрастил на себе, болью глухой. Уверен был его шаг, когда направился Кощей вслед за наместником во дворец ледяной, взгляд лишь косой кинув на вновь замерших у ворот стражниц. — Где они?   — А то ты не угадал, — не похож был тон Карачуна на тот, к какому Кощей привыкшим был, но прощал ему владыка. Одним из тех немногих был Карачун, кого знал он все бытие свое долгое, и боле того – среди тех, кто не отворачивался от него, но страшился в меру. Быть может, потому лишь, что не так уж часто видятся они, подумалось вдруг Кощею, и почти издал он смешок беззвучный, когда прервал его вновь голос Карачуна. — Все там же, владыка.   Отдавались эхом шаги их, звенящие по то ли и впрямь хрустальным, то ли из льда древнего да крепкого выточенных коридоров высоких. Светились стены дворца в обители зимы, где всякий огонь гаснет, словно бы изнутри тем же мягким, но все ж морозным голубым светом, что и глаза Карачуна источали, о вечной связи его с местом этим напоминая. Бесшумно скользнула мимо птица, тоже насквозь белая да прозрачная почти, в груди несущая тот же огонек синий, да с едва слышным от нового взмаха треском ледяным за угол свернула, и не успел Кощей разглядеть, то ли сова, то ли еще кто. У лестницы, что сворачивала да наверх вела, остановился Карачун, глаза подняв на Кощея, что с подбородком, уверенно поднятым, на первые ступени взошел. Но помедлил владыка, постучал по перилам узорным костяными пальцами, да все ж обернулся.  — Говорил ли с ними ворон, что летел отсюда? У вечной метели повстречались.   — Нет. — и кивнул Кощей медленно, видя в обращенных к нему горящих глазах, что не лжет ему Карачун. — Редко говорит с ними ворон, коль сюда является, вот и на сей раз молчал. Со мной пощебетал лишь малость да скрылся.   В ответ лишь промолчав, вновь одарил Кощей помощника кивком да вперед обернулся, начав путь свой по высоким ледяным ступеням. И стоило скрыться ему за поворотом, как сжал владыка перила в пальцах, чуть заскрипеть не заставив кожу черную, в какую были руки его вечно облачены. Тяжела эта дорога. Не от того тяжела, конечно, что вверх да по льду, – на то Кощею все равно было, – но от того, что поджидает на конце сего пути.  Открылся взору его коридор новый, еще боле высокий, тем же сиянием ледяным да светом ровным перед глазами предстал, не приглашая, но и не гоня, а безмолвно холодея да завораживая, как и все здесь. Прошел Кощей и его, но не успел и коснуться дверей, на которых на единственных белый морозный узор расписан был и алым, как сами они распахнулись, открыв ему покои просторные, и резко отличались они от всех остальных здесь, так схожих меж собою.    Окна из льда прозрачного не причудливым танцем завитков да черт расписал здесь то ли мороз, то ли рука чья-то, но тем сплетением, которое узнал бы Кощей из тысяч, ведь сам на груди гордо носил, как знак властителя Нави. Но после тут же иное ему заметилось – то, сколько фигур здесь, да вот диво, из чистейшего льда точеных. Больше их стало с прошлого раза, куда больше, и вновь сжалось у Кощея в груди, как и бывало каждый раз: все ж чаще бывать надо. Среди звона тихого застывших картин да треска захлопнувшихся за ним дверей услыхал владыка, как стучат по полу когти, но уж знал, что увидает: вышел ему навстречу волк, как снег белый, побольше своих сородичей, да вот только телом похудее да с глазами пустыми, белыми. Холод, как известно, глаза-то первыми жжет, когда жизнь забирает. Был этот зверь великий одним из тех, кто пропал во вьюге лютой да сдался, на волю отдавшись суровой зиме, а потому и попал в ту метель, что Чертог охраняла. Коли выбраться смог, оставался такой здесь навеки, неважно, кто, зверь ли иль человек – так и с этим случилось. И хоть не любил Кощей, как известно, весь волчий род, на этого спокойно взирал, замерев да сложив руки.   Поднял зверь морду, носом воздух потянув, да тут же развернулся, на место свое возвращаясь. А место его было у ног той, кто впустила его да ныне другом верным считала.    Мгновение да воли усилие Кощею понадобились, чтоб поднять взор, что уж выцепил край снежно-белого одеяния, будто покрывалом владелицу укутавшего, а стоило ему сделать это, как не без удовольствия молчаливого отметил владыка: лишь верхняя то накидка, все так же носит под ней она черное, а словно кровь алые свои украшения серебром разбавляет. Из того же серебра и знак власти тяжелый на груди его сделан был, и корона на голове.   — Здравствуй, Мара. — отступает, словно видение дурное, та робость, что забралась было холодом могильным под все одежд слои, грозясь пальцы свои когтистые сжать на черном его сердце, едва выдыхает Кощей имя дочери.   — Отче, — на взор золота яркого отвечает она таким же, от него и полученным. Остры у Мары черты, брови да волосы чернее ночи, только глаза от предшественницы её, бывшей отцу матерью, и отличают. Так же властно да плавно, как когда-то выучилась, кивает она, руки скрестив у груди да спину выпрямив. Но в один миг изгибается насмешливо вороная бровь, да и губы алые ухмылка недобрая трогает: — Давненько ты не захаживал. Я уж и Видогоста почаще тебя видеть стала.   — Карачун мне уж высказал, — уходит напряжение, все кости сковавшее, из поднятых плеч Кощея, и подходит он ближе. Хочет было руки поднять, да только искусно, вовремя уходит Мара от касания, в тот же самый миг склонившись, чтоб волка своего между ушей потрепать.  — Так и болтал бы себе с Карачуном, — поджимает Кощей губы, глядя на то, как скользит по белой шерсти тонкая рука в черном рукаве. — Нам с Васильком и вдвоем хорошо. Что хочешь-то, отче?   Будто обжигают лукаво сощуренные, пронзительные, такие знакомые глаза золотые, но не отступает Кощей и взгляда не отводит.   — На очередной выход мой из Чертога, на танец среди снегов лютующих, на лошадь новую…ни на что поглядеть не явился. О делах твоих, — отпускает Мара любимца, что отходит от нее да ложится у лап творения ледяного, волка сверкающего, да вновь выпрямляется, отцу в лицо заглянув. — Лишь мельком слышу, коли замёрзшие доносят, да и то только в нашу пору. Так если не дать мне то, что положено, то вновь: что хочешь-то, отче?   И пусть звучат слова её дерзко, а стоят они в обители самой зимы, словно греет голос её звонкий Кощею усталый дух. Не сдерживает владыка улыбки легкой, в ответ глаза щуря да качая головой.   — «То, что положено»? Рано тебе. Юна ты да неопытна. И на том благодари, что хоть выезжать да дела творить заранее позволил, — фыркает Кощей тихо, отмахнувшись да шаг делая в сторону, пройти мимо пытаясь, дальше по тропинке среди творений её, расставленных в порядке ровном да идеальном. Да только тоже шагает Мара, там же встав, по-прежнему не давая Кощею дороги.  — Не за что мне тебя благодарить.  На сей раз сталью морозной слова её стучат, будто удар, и дёргается в сторону рука её, будто закрывая то, что за спиной её скрыто, в защитном жесте. Хмурится Кощей, голову наклоняя набок да опуская взор с глубины покоев высоких на суровое её лицо. Опасно тихо, уверенно и четко звучит голос его.   — Не забывайся, Мара. Пусти.  — Ты цену знаешь мою.     Коротко, раскатом грома, от стен гладких отражающегося, хохочет Кощей, подбородком дёргая да обнажая зубы, но остаётся лицо царевны Нави все тем же, словно ледяная маска застыв.  — Цену? «Цену»! За то, чтоб сына увидеть?!   — Не запирал бы нас здесь – не было б её.   Повисает тишина, тяжело опустившись да расползшись в покоях Мары. Смотрят друг на друга неотрывно две пары глаз одинаковых, золотом сверкающих среди бледных зимних красок Чертога. Прежде звучали уже эти слова, вспоминает Кощей будто бы отстраненно, как сквозь воду мутную, но тогда криком были, яростью, звоном тысячи стекол бьющихся да волнами золота раскаленного…не как сейчас, ведь сейчас одно лишь спокойствие ледяное сковало как голос её, так и лицо с чертами такими знакомыми. Меняется все, как и время идет. Сдается Кощей со вздохом тяжелым, первым закрыв глаза, да ведет рукой, молча разрешение отдавая. Не открывая глаз, чувствует он, как ведут по черной ткани одежд его холодные, но мягкие её руки, как сотней иголок на миг укалывает будто бы изнутри голову, заставляя пальцы дрогнуть слегка.  Как река, текут мысли, смешиваясь да переливаясь, даже бушуя порой…  Как вода в реке, помнит разум…  Как мороз украшает то, что подвернулось ему, белоснежным подводя самые тонкие деревьев ветки да расписывая окна, доселе прозрачные… Как зима ловит все это в момент один, навеки след оставляя, да заковывает в лед, так ловит Мара попавшийся ей осколок да себе оставляет, свой мир строить продолжая там, куда некогда заперта была от мира – не забирает, лишь след берет…  — Кто это?   Открывает Кощей глаза, брови черные сдвинув. Кто – и впрямь, кто, коли хотел он для дочери в самые её руки тот же меч, что стоял у трона его рогатого, да только сделанный из родного ей льда, крепкого да сверкающего…да только вместо меча видит Кощей, взгляд повернув вслед за дочерью, новую фигуру ледяную. Чует Кощей укол новый, на сей раз то ли на отрицание очевидного чего-то, то ли на недоверие глазам своим похожий. Пустыми очами смотрит вдаль куда-то еще одно лицо, больно уж знакомое ему, застыли, волнами на плечи опав, волосы отросшие. Темнеющей трещиной в чистом зимнем хрустале рассек губы шрам да примерзли за спиной руки, в напряжении сомкнутые. Молчит Кощей, глядя на то, как среди волков, людей согнувшихся да других образов, на какие он не смотреть все старался, застыло это отражение.   — Ученик мой.   Голосом негромким да задумчивым, пусть и уверенным, отвечает Кощей. Еще хоть что-то, пусть хоть только имя, тянет сказать, но он лишь направляется вперед по пути освободившемуся, не без труда взор отведя от ледяного лика. Столь многое за этими словами и столь ценное, что не откроет он все сам, как и то, насколько велико значение это.  — Другой же был, — Мара тоже задумчива, с любопытством почти детским крутится вокруг украшения нового, проводит рукой по изгибам волос да касается шрама.   — Убит. Ныне останется этот. — даже слишком уж быстро отвечает владыка Нави, минуя ряды лиц да морд. Вновь принюхивается к нему белоснежный волк, стоит Кощею мимо пройти, но взгляд его лишь вперед устремлен.   Касается качнувшаяся его мантия самым краем спадающего на пол меха черного, которым то ли кровать причудливая, то ли то, что служит ей, выстлано, и зубы сжав, делает владыка шаг ближе. Поначалу видит он лишь руку, безвольно лежащую да пальцы протянувшую, такую же бледную и худую, как и все разы прошлые. Обтягивает серая кожа кости так, что почти проступают они, а местами и вовсе рвется, обнажив их да почернев. Смотрит Кощей дальше, и хоть скрывают тело лежащее белые его одежды, местами и они уж темнеют, будто проступает сквозь ткани то ли кровь, то ли гниль. Волосы черные, прямые да сухие, по меху раскинулись, лицо его открыв, те же, что отцовские, черты, да только иссушенные. Почти проступают вены, полные крови темной, проклятой, вокруг век на едва приоткрытых глазах его, и безжизненно, совсем иначе, лишь едва желтеет в них золото остывшее.   Молчит Кощей, опустив руки, молчит и царевич, не выходя из сна своего колдовского. Отчего-то при взгляде на лик этот измученный вспоминается владыке блеск нового ледяного образа, Марой сотворенного, и скрежещет изнутри в грудной клетке, будто ножом иль осколками кривыми по ребрам. Многое дать может величайший из чародеев, всему обучить, что сам знал, воспитать верно, строго да так, чтоб самому диву даваться. Обратить может владыка Нави, застыть заставив, сохранив да отразив по-своему красу да силу молодости, навек приковать, только цепь такой длинной сделать, чтоб и самому забыть о ней. Может и учитель для себя самого все новое в ученике, что так давно рядом с ним, открывать да век не скучать, только вот все это, пусть и ценно ему до безумного, сам Кощей воздвигал, едва коснувшись рукою подлокотника на зловещем троне своем да головой – отцовской короны. А всякое существо не только деяния и тени их составляют, но и то, откуда само пришло оно, из чьей сплелось песни…знать бы ему только, что важнее, особенно глядя на истинное свое наследие. Поднимает владыка Нави руку свою, одной перчаткой черной другой касаясь. Скрыты под ними кости обгоревшие, плата за то, что некогда сотворил он и за то, с чего начал все это. Все от того же пламени, что и огнём-то не назовёшь, темные эти пятна? Иль все же это кровь отца его, все черноту да зло скопившая, покинуть стремится жалкое это создание? Не сразу подмечает Кощей, что стоит Мара по другую сторону, по другую руку брата своего, взор устремив на лицо его не напуганный иль скорбный, но нежный да ласковый.  — Ты б лучше пришел, когда остынет вновь солнце и вернётся дух его к телу, — касаются пальцы ее бледной руки братца, оплетают ладонь, и слабо, заметно едва сжимает царевич руку её в ответ. Отводит владыка взор золотой, вновь зубы сжав.   Это ли не судьбы шутка злая? И не та ли чернота да мертвечина, какими обернул он некогда разум брата своего родного, изнутри в скорлупе этой испепеляя, ныне темнеет на теле кровного его сына, пока дух его, безмолвный да бестелесный, по миру бродит, чтоб когда повернется солнце холодной своей стороной, дорогу холоду из Чертога давая, вернуться сюда, в ледяную опочивальню, да поведать сестрице о всем, что видал?   Ни самому, ни Маре, украдкой взгляды ему посылающей, не в силах был владыка признаться, что было ему неведомо, что за проклятие поразило второе дитя его, из-за все того же Мором нареченное. Была ли это кровь Чернобожича, была ли это грязь от мерзости поступков его, а может, и вовсе была эта та темная часть богини зимней наследия, что хоронил он в себе? Слыхал Кощей от духов, что способна Морена была в гневе наслать болезни ужасные, что силы не имели только в белых её владениях…отчасти ведь потому и запер властитель Нави отпрысков своих во дворце ледяном, да не учел только, что не крепка та связь, что дух сына его у тела держала.   Матери наследник один, урод, и меча поднять неспособный, второй – ближе ныне были Кощей с Чернобогом, чем хотелось бы царю верить в то.   — Вдруг смогу я помочь ему, лишь в права вступив свои? — выводит владыку из дум тяжелых тихий глас дочери, встречается он с глазами её горящими да качает головой. Что за упрямая девица, никак, взяла того сполна и от него самого, и от матери…  — Коли даже царь Нави, братья солнца да Белобожий род не в силах, то и ты не совладаешь с этим. — поднимает Кощей голову, отходя от постели, мехами крытой, да к одному из ликов ледяных направляется. Поставила Мара покой брата своего Мора сторожить облик прежней царицы, с руками сложенными да опущенными ресницами бесцветными, с короной острой, чело увенчавшей. Не выражает ничего лицо статуи безмолвной, да все равно видится Кощею будто то ли укор немой в глазах Морены, то ли печаль глубокая…  — А коль совладаю? Сначала позволь, потом…  — Нет!   Звоном отдается от стен да потолков высоких громогласный ответ владыки, и морщится царевна, будто от удара хлесткого, но в ответ не кричит – лишь сжимает крепче брата руку, бровью черной поведя.  — Такой же ты, как Чернобог в той песне, что пели мне. Хаос повсюду у тебя, то сам в бурю едешь, то Карачуна шлешь, меня выпустил – а все равно прав не дал, словно боишься чего иль все веришь, что приду я в черный дворец на место твое и поклон приму от ворона-смерти. И коль так, то и впрямь ты такой же.   Не ответил ей Кощей. Словно льды холодные, жгла не столь глаза, сколько сердце его истина, что несли слова её. Вихрем черным, наспех с Карачуном простившись, вылетел он прочь из дворца ледяного, все то же «нет» звучное держа в разуме, пока пламенем сомнений да мыслей тяжких охвачен он был. Врезался черный коршун, чьи глаза золотом, а когти серебром, грудью в лютую вьюгу, вырываясь прочь из зимы владений.   Вновь оставит Кощей часть свою сколь прекрасную, столь и дырой черной гниющую, за спиной, да возвратится в темную свою крепость. Вернется во мрак покоев, ныне по большей части одиночеством его укрывающих, да допьет хрустальный графин, на столе оставленный. Обратится разум его вновь к делам владений этих, некогда колдовством древним захваченных – ко гневу Велесовичей, что висит над его да ученика головами мечом кованым, к чародею с губами, что шрамом рассечены, да к ледяным глазам его. Запрет вновь владыка Нави в сердце своем эти врата, как запираются за ним за разом высокие двери, кистью морозной расписанные, да вырвет память о них из мыслей своих, пусть и на время.   Жаль только из сердца, пусть и небьющегося, выкорчевать будет не в силах – но со смирением, давно уж к нему пришедшим в думах сих, становится из коршуна Кощей обликом привычным своим да гордо голову поднимает, покуда во тьме зала тронного, без взора богов да без радости дней будущих, звучат тяжелые его шаги.