Навь

      Каждый взмах крыльев его могучих новый ветер поднимает, каждый взгляд, вниз посланный, страшит тех, кто осмелился голову к нему поднять, золотом сверкают руки – да только то не кольца, а когти, по-птичьи острые…  Проносятся под ним леса, легко перелетает он реки, даже холмы самые высокие дотянуться до него не могут. Кто он? Посланник божий? Идолище окаянное? Увы, знал ответ лишь тот, кто сон этот видел, да только не знал, зачем летит…   С птичьей трелью за окном распахнулись глаза Рогволода, из стороны в сторону мечась глазом зрячим и прикрывшись устало глазом слепым. Вновь один. И вновь видение это, вновь тень с птичьими крыльями, что являлась ему да тянула руки-лапы, по имени зовя. Неспроста это. Ничего у провидца просто так не бывает.   Давно уж дни его, коль ничего не случалось, один на другой походили: деревню обойти, со стариками поворчать, у реки отдохнуть, да лишь порой поднимался он к старому капищу на холме, где птицы не пели, чтоб посидеть на дереве сваленном, пока ветер волосы треплет, да поглядеть на дорогу, что к деревне вела. И по сей дороге одному ему уходить – уж что-что, а это Рогволод видел ясно.   Не носилось боле сердце Елены вольным зверем по полям да лугам, не звали в дорогу голоса дальние да не искал её взгляд дикой, огнём горящей жизни во всем, за что цеплялся, а искал лишь Святослава. Она и отрицать перестала, лишь дергала подбородком, стоило ему речь завести, да предлог находила уйти от него. Но и это понимал Рогволод: видать, и ее мучило знание, что предстоит им расстаться, не проводить отныне ночи у костра дорожного и в перепалки по пути, репейники на одежды собирая, не вступать. Вряд ли знала она помимо этого, что в самом деле на его сердце, но да кто ж разберет этих ведьм, молодых особенно, они ж черта с два мысли истинные покажут. И черта с два, пусть и знает учитель, к кому да куда она ходит, когда ночью по порогу да траве за ним тихо шуршат шаги её, сама не признается.   Пусть, так решил он, хоть и не решал тут ничего в самом деле. Пусть хоть немного да вкусит такой жизни, хоть и простой все равно она не будет, уж сама Елена-то позаботится. Пусть и рядом будет не он.    Но резко оборвались думы мрачные: раздался со стороны деревни вскрик женский, такой пронзительный, что аж здесь нашел его.   — Чудовище!   Чудовище? На Баюна не подумают, не показался бы так просто. Мигом уперся Рогволод посохом в землю да поднялся. Подводило его, порой, тело, вцепилась в подол одежд потрепанных старая коряга, но туда, откуда голоса раздались, быстро колдун направился, к переносице темные брови сведя.    — Кто кричит? Какое чудовище? — от голоса его, резкого и строгого, аж отшатнулся один из ребятишек, что из избы вслед за матерью выбежал, да молча в сторону кивнул. Охала и махала руками одна из женщин, костей белее, да все показывала куда-то, у колодца мечась.  — Туда ушло! Чудище… и зубы, зубы…  А когда взглянул Рогволод туда, куда все показывала она, сердце его завыло, тревожной птицей забилось, будто из клетки стремясь вырваться. Там был дом их, чуть поодаль, ровно там стоял. Позабыв о слабостях да тяжести мыслей собственных, рванулся туда провидец, будто молния сверкнула. И увидел.  И крылья увидел, что синевой неба да зеленью леса на солнце сверкали, и черную косу, меж ними на спине лежащую, и золотые когти, и кожу медовую, что от солнца потемнела. И оскал, улыбку-оскал разглядел сразу, что светила клыками острыми.   — Рогволод! — голос Елены, и обычно бойкий да дерзкий, и вовсе на удар хлыстом походил. И сама она, с ликом хмурым, напряженная вся, как тетива лука, обернулась к нему, сверкая глазами, что вот-вот уже обещали огонь. — Снова дела твои старые!   — Не такие уж старые, — голос чудища, бархатный да хриплый, был куда тише, спокойнее, пока распрямлял он спину, будто случайно крыльями, что за спиной красками горели, шевельнув. Хрустнув могучей шеей, повернул он к Рогволоду смуглое свое лицо, на котором горели глаза, узкие, как у степняков бывают, да вдруг звучно воскликнул, руки в стороны разведя:  — Здравствуй, папка!   И тогда же Рогволод, что застыл до этого изваянием у самого забора, ожил вновь: быстро подошел, никуда стараясь не смотреть, кроме как на лицо того, кого в деревне чудовищем нарекли, и схватил в объятия. Только длились они недолго: мгновение прошло, и тут же подхватил колдун посох свой, отстраняясь да наконец поворачиваясь к Елене. Все он был готов встретить: гнев, вопросы, что так слышать не хотел…а встретил лишь взгляд недоуменный, что от него к крылатому метался. И точно понял Рогволод, что видит его ученица, внимательная, будто коршун, и что сравнивает: глаза, что у чудища были ровно того же цвета редкого камня драгоценного, что и его глаз зрячий.    — …Ты б зашел, коль пришел, — лишь выдавила из себя Елена, куда тише обычного. Наощупь дверь избы найдя, отворила она её, заходя первой, да тут же к крынке с отваром травяным направилась, на Рогволода даже не глянув. Молча, лишь взгляд за спину кинув, не слушает ли кто, зашел следом за ней да чадом своим и провидец, тут же дверь заперев.   И стояла в избе тишина. Обменявшись с сыном взглядами, следил Рогволод теперь за Еленой, пока наливала она отвар. Наконец, подал крылатый голос, игриво глаз один сощурив.  — Да не хлопочи ты, красавица, я тут только за батей…  Фыркнув лишь, выпила Елена отвар сама, за плечо откинув черные кудри. А затем, вздохнув шумно, наконец развернулась, юбку красную взметнув.  — Ага. Еще б сказал мне твой батя, что он батя. — горящий взгляд её метнулся к Рогволоду, что тут же губы поджал, но лица не отвернул. Указала Елена рукой прямо на незнакомца, что на ее же лавке с улыбкой своей этой сидел, и вновь голос повысила: — Отвечай. Без утайки. Кто это?  И наконец заговорил Рогволод, вздохнув тяжело да отведя глаза от Елены к другому лицу. Опустились его плечи, будто тяжесть навалилась на них, и потянулся он, чтобы из черных волос чужака крылатого вытащить застрявший листок сухой.   — На деле…больно многого ты, Елена, не знаешь, — тихим был его голос, но твердым, пока взгляд все мутнее становился, словно глядел он не на них, а сквозь. Сквозь года, сквозь само время, видя то далекое, куда попасть более нельзя. — То хотя бы, что давно еще, в самой лихой моей юности, служил я одному князю, что приказал нам идти туда, где степь начинается, и тем, кто оттуда прибегает да селения жжет, задать хорошей трепки. Да только нашли они нас первыми.   Опустил Рогволод руку, сбросив на пол сухой лист, да за посох обеими взялся, тяжело на скамью садясь. И Елена, и крылатый, оба слушали его, только у одной глаза распахнулись, а другой зубы сжал, хмуря встревоженно черные брови – будто знал, что дальше будет.    — Нескольких пощадили, чтоб увести дальше да то ли подарить кому-то, то ли ритуал какой совершить, и был я среди них. А у главаря их была служанка, что и указала на нас, поскольку взор её птичий увидал недруга, покуда летала она в облаках на ярких своих крыльях. — и так, словно через дерево крыши небо чистое было видать, в котором парит дева прекрасная, поднял Рогволод голову. Дернулись в улыбке слабой тонкие его губы, изгибая шрамы вокруг, да зазвучал голос мягче. — И хоть давно служила она своему хозяину, связанная то ли кровью с ним, то ли договором древним, все не могла примириться с тем, какие творит он бесчинства, а потому сама к нашему столбу воду носила и порой задерживалась, чтоб послушать, как мы песнями тихими да сказаниями развлекали себя. Тогда я ей и про глаз свой слепой рассказал, и про многое…уж не знаю как, но убедила она там их, что я калека, да развязала меня.   Замолчал Рогволод, резко голову опустив. Закрыли его лицо, что вдруг усталостью омрачилось, длинные волосы упавшие. Пальцы сжав на посохе, вновь заговорил он.  — А однажды, когда вновь у границы были, вдруг выгнала. Бежать сказала на Русь, бежать да прятаться, прогневался, мол, на что-то хозяин ее, решив от меня избавиться. Уж не знаю, так или не так, — качнул провидец головой, — Но однажды, когда я на ночлег в поле лег, вновь свиделись мы. Прилетела она с подбитым крылом, языком вырванным да с чернеющей раной. Прилетела, сына нашего вложила мне в руки и дух испустила к утру.   Поднял колдун взгляд, тяжелым ставший и темным, на Елену, что побледнела заметно. Нередко расспрашивала его ученица о том, что видал Рогволод за свой долгий век, и всегда он отвечал ей, да не всегда хорошее. Об этой же темноте прошлого, что пожрала и робкий свет, плясавший там когда-то, не слыхала Елена прежде. Сжав на коленях руки, перевела она взгляд на сына учителя своего, что рядом с ним был, уже и руку когтистую протянув, чтобы плеча отцовского коснуться. Не было и тени сомнения в душе её: глаза одинаковые, волосы черные, да и привычка, вдруг заметила она, губы кривить – все схоже до идеального.  — Песня ей нравилась про соловушку. — вдруг тихо продолжил Рогволод, вновь взгляд в пол опустив. — Соловьем и назвал. Тепереча, правда, и разбойником кличут…  — Так разбойник потому что. — тут же Соловей отозвался, так же негромко, небрежно плечом пожав.   — Дурь в голове потому что. — огрызнулся вдруг Рогволод, тихо, но строго, подбородком качнув в его сторону.  Шире распахнулись глаза Елены. Вспомнилась ей байка, что слышала от путника, такого же, как они, на одной широкой дороге. Брови подняв, окинула она взглядом и когти птичьи, и крылья, что сложились за его спиной, и вдруг головой затрясла, будто морок силясь согнать.  — Соловей-разбойник? Сын твой…Соловей-разбойник?   — Знаю, что они толкуют, — фыркнув легко, будто дело привычное было, отвечал за отца Соловей, плечи широкие расправив. — Что чудовище, каких не сыскать, что еще невесть что. Да только для них все, что не так – все чудовище.   Замолк он, прислушиваясь будто к чему-то, одному ему ведомому, глаз один прищурил, острым взглядом Елену окинув. А потом, руку убрав с плеча отцовского, скрестил на груди, в вырезе рубахи обнаженной, руки.   — Ты б это запомнила, Елена.  — Мне ли не знать, — быстро, отмахиваясь будто, та отозвалась. А потом чуть по лбу себя не хлопнула, рукой взмахнув, — Так это к тебе он на той прямоезжей дороге уходил, меня всегда оставляя да запрещая следом идти! Там ты обитаешь, в листве деревьев прячась, рассказывали! Но тут же стушевалась одна, моргнув озадаченно.   — Ну а здесь? Здесь-то ты зачем? — и вновь блеснул во внимательных глазах её огонек недобрый. Сын Рогволода иль нет, разбойником он был, неясно что у их порога забывшим.    — Затем, чтоб взглянуть на тех, кого от меня папка прячет. И не зря, уж какую красу он укрыл, — сверкнул Соловей улыбкой своей молодецкой, да тут же охнул тихонько, когда хлопнул ему Рогволод посохом по ноге. — Да потолковать с ним…  — Так потолкуем. — и вновь резок стал голос Рогволода, когда поднялся он со скамьи, посохом ударив о пол. Темной тучей выплыл он из избы, дверь открытой оставив, и тотчас, послав Елене взгляд смеющийся, скрылся за ним Соловей, её одну оставив – осмыслять да в голове все укладывать.   И стоило ему показаться на улице, как ухватил Рогволод сына за воротник расшитой рубахи крепкими пальцами да за избу поволок, от глаз подальше людских. А как только укрылись, разжалась крепкая хватка да вновь поникли плечи старика, взгляд, что вдаль направлен был, мрачным сделался.   — Зачем первым нашел? Всегда я к тебе приходил и впредь буду. Случилось что?  — Снова слышу тебя, — отвечал Соловей, с лица чьего пропала улыбка нахальная, а из глаз хитрый блеск. — И ладно б тебя только, ныне слышу и дух, в мир пришедший. Только не пойму, что за дела: вороньим он голосом говорит.   — Колдовская кровь…везде прорастет да пробьется. — уперся Рогволод лбом в руку свою, что на посохе лежала. Лицо исказилось его, будто в мучении, нахмурились брови да прикрылись глаза. Но быстро прошел миг слабости: выпрямил вновь он спину, Соловью взгляд серьезный послав. — Но если б помнил ты, чему я учил тебя, то отличил бы, что не нынешний голос его вороний, а грядущий.   — Так братьями будем! Братьями иль братом и сестрой, — загорелись снова у Соловья глаза, даже крылья цветные за спиной дернулись. Но не успел он и улыбнуться, как опять нахмурился Рогволод, пальцами тонкими проводя по старым своим шрамам.   — Не будете. — и не стал он боле объяснять ничего, лишь рукой махнул устало, закачав головой. А Соловей не расспрашивал, знал, что порой о том, что отцу его на плечи нападало из видений его чудовищных, говорить тому не хочется. Постоял Рогволод молча, а затем добавил, в сторону кивнув тяжело: — Иди хоть…потолкуй с ней. О Илье расскажи, о путниках. И смотри мне, о духе ни слова.   — Зачем о Илье? — покривил разбойник губу, взгляд омрачившийся обратно к избе метнув, да повел плечами, будто холодно стало ему. А еще холоднее от взгляда Рогволода сделалось, так глянул, что вмиг спор унял.  — Затем, что был я тогда дураком. Вот и расскажи ей, каков я дурак, сам проклятиями своими сына под палицы богатырские бросил. Пусть держит в уме, — глаза спрятав, зашагал провидец прочь шагом тяжелым, пока ветер взметнул его волосы длинные. — Вдруг вновь дураком сделаюсь. А с рассветом уйдем, Соловей.    Не видел, но слышал колдун, как вздохнул Соловей тяжело, да все равно обратно к избе пошел, крыльями сложенными траву у ног задевая. Сам же Рогволод к дому Святослава направился, покуда он пустым стоял, а хозяин был в кузнице. Три раза его обошел, под нос себе шепча. А на четвертый, глаз зрячий сощурив, пригнулся ловко да ухватил что-то в траве. Маленьким оно было, едва ли видимым, будто глядишь сквозь воду иль мутное стекло, да мохнатым, и щекотала шерсть длинная колдуну руки. Но он лишь встряхнул слегка, писк сдавленный вызвав, да поближе к лицу поднес своему.  — Скажи главному, — низким рычанием, чтоб поубедительнее, голос его стал, — Чтоб Святославу шептал. Коль до гуляний Ярилиных на Елене не женится – навсегда и её, и себя потеряет.  — И впрямь потеряет? — задрожал в ответ домовенок, вновь дернувшись у колдуна в руке.   — То тебе знать не положено. — сурово Рогволод ответил и хотел было пальцы разжать, да сжалился. Вновь наклонившись, отпустил он в траву детеныша, что тут же прочь зашуршал, в самой мелкой щели под домом прячась.   Лишь под вечер воротился Рогволод домой. Побывал он и на капище, и у кромки леса, где видал, как тело волчье в человеческое обращается, руку кому-то протянув, как горят во тьме далекой золотые глаза да полыхает сама вода на лесном озере. И в дом тетки, что Соловья чудовищем обозвала, заглянул…везде шатался, время убивая, даже к браге приложился, что один из мужиков протянул ему. Пусть и знал он давно, что так оно все будет, но одно дело – знать, но и впрямь сотворять это…то делом совсем другим оказалось.  А потому распахнулась дверь избы с грохотом, какого давно слышно не было. Мигом учуяв, поморщила Елена нос, дернувшись да тут же слово бранное прошипев – кольнула иглой палец, покуда вышивала символы чудотворные.   — Соловей в лес улетел, привычнее мол ему там. Дела старые рассказал. Обещал прилететь, стоит только позвать, ибо остр птичий его слух, — тихо проговорила, шитье откладывая, да поднялась с лавки ему навстречу. С тяжелым вздохом протянула Елена руку, чтоб учителя своего непутевого поймать, пока хмурился он от старания, порог перешагивая да переставляя посох. — А ты? Что с тобой? Не узнаю порой.   — Не узнавай. Не думай, — чуть не запнулся Рогволод о свои же полы длинные, но вовремя шагнул, уцелев, да сам за руку Елены ухватился. До боли крепко сжались длинные его пальцы вокруг запястья её на той руке, где вены черные проступали. Не успела Елена охнуть, как поднял Рогволод руку её, рукав вниз заставив скатиться да те самые вены оголить. — Об этом подумай…не поддайся, Елена. Не поддайся.     И тут же на себя её дернул, посох со стуком на пол уронив. Обвились вокруг Елены худые его руки, в объятиях сжимая, лицо, шрамами испещренное, зарылось в волосы, и зазвучал его тихий голос, разбитый да сдавленный:  — Хотя поддашься, я знаю. Всегда знал, — уже не ее саму, а лик её обхватил Рогволод руками, отстранившись да в глаза заглядывая. И впервые тогда сжалось у Елены нехорошо сердце под взглядом его, так отчаянно да печально глядел. — Знал, а все равно…  Затянулся глаз его зрячий мутной пеленой и опустились руки ниже, пока Елена стояла, замерев да ком в горле проглотить пытаясь. С плеча её он локон убрал, взглядом скользнул, а следом вдруг лишил их расстояния. На краткий миг прижались к её губам его губы, но не успела ведьма ни отшатнуться, ни руки поднять: как от огня, сам прочь шарахнулся Рогволод, резко выпустив её да замотав головой, словно от наваждения избавляясь.  — Нет. Прости меня. Нет. Не могу. — метнулся взгляд его за спину ей, но когда обернулась Елена, все вдохнуть пытаясь, не было там ничего. Вновь к ней обратившись, поджал Рогволод губы, наклоняясь медленно, чтоб посох свой подобрать. — Хватит, Елена. Разошлись пути наши. Оставайся, люби Святослава, не прыгать же тебе вечно подле меня ученицею…а я уйду. Соловья разыщу в лесу да снова в путь двинусь.   И прозвучали слова эти тихие громче любого грома да страшнее любой грозы. Встретились их взгляды, и вдруг поняла Елена, что расплывается лик учителя, застилают глаза её слезы горькие. Оба они знали это, давно знали да все прятались, неизбежного боялись…а теперь же, коль взглянули тому, что давно в спины дышало, прямо в лицо, негде скрываться было. Ясно поняла Елена все, на что доселе глаза закрывала, не думая да думать не желая – оттого и слезы полились.  — А ты? Ты же любишь меня, — показался ей голос собственный не своим будто. Не бойкой девицы, что мужиков перекрикивала да нечисть руками отваживала, а будто той он был девочки, что колдун в черных одеждах из заточения вытащил да увел в мир, где в огне фигуры пляшут, а деревья шепчут ласково. — Ты же…да я ж не была без тебя никогда!   На один миг лишь стоило ей из виду его потерять, покуда рукой капли с ресниц смахивала, как хлопнула дверь избы. Забилось сердце где-то в пятках, и вихрем вылетела Елена за порог, от ужаса, что внезапно обступил её, дороги не разбирая да чуть не задев плечом дверь.  — Рогволод!   Обернулся на крик колдун, что брел, пошатываясь, так быстро, как мог, прочь. Обернулся – и в тот же миг корить себя за то начал. Все свои годы, всю память свою да всю Русь кинул бы Рогволод в пекло, лишь бы никогда не видеть, как плачет она, но видел. Вонзился в сердце, будто иглой раскаленной, покрасневший да растрепанный вид ее, и до белых костяшек сжал провидец пальцы на посохе.   — И провидцем быть не нужно, чтоб знать, что будет так, — глухо, едва громче шепота голос его ответил, и поднял Рогволод руку, жестом ученицу на бегу останавливая. Всхлипнула Елена, но повиновалась, юбку смяв в кулаке. — Ухожу я, Елена. Один ухожу. А ты…ты туда иди, куда ночами сбегала. За мной пойдёшь – насильно назад отведу.   — Рогволод…приходи хоть зимовать, — лишь это выдавить из себя она смогла, держа новый крик, что из горла рвался.    Поначалу не ответил провидец, вновь отворачиваясь. Медленно, будто против своей же воли, посохом траву проткнув. Испугалась поначалу Елена, что молча он покинет её, но донес ветер голос его, покуда уходил Рогволод прочь по дороге, что к лесу вела:  — Поглядим.