Навь

Уж много лун сменилось на небе с той ночи темной да тихой, когда Рогволод Ладожский, не оглянувшись даже на ученицу свою, отрекся от жизни их прежней да скрылся в чащобе, что просыпалась навстречу весне. К первым тогда лучам затеплевшего солнца стало ясно и Елене, и Святославу, что пути её и учителя, что плотнее прядей в косе до этого годы сплетались, разошлись ныне навек. И случилось вскоре все ровно так, как увидал тогда Рогволод: нарек ее кузнец, будто приказу незримого повинуясь чего-то, что его же желания ему шептал по ночам, женой своей. Утешал он Елену, за плечи обняв нежно, когда пошло лето на убыль, взглядом суровым дорогу к дому их обводил да вздыхал, ладонью широкой ведя по спине ее: не пришел Рогволод на зимовку. Не явился ни сквозь падающие листья пожелтевшие, ни с первым снегом, ни в лютые стужи, когда ветер пуще волка взбешенного выл. И с каждым днем, в который не скрипели по снегу посох его да тихие шаги, все больше Елена страшилась, пусть и силилась пред мужем улыбаться: страшно все ж было ей себя саму и того, кого под сердцем носила, доверять одним только повитухам деревенским да воле судьбы-шутницы, да только не верила уже она, что появится тот, кто чуть ли не из когтистых лап вестника смерти самой людей на ее же глазах отбивал. Но была ночь, когда выли собаки, гнулись деревья голые от вихря лютого, что гулял меж ними да домами и мелькали во тьме огоньки неясные, на миг лишь, да всегда по два – то нечисть мелкая беспокоилась, сверкая глазенками. Не валил только снег, да тучи небо не скрыли: мерцали звезды из тьмы, словно и они глазами были чьими-то, да светила на все серебром своим неверным бледная луна. Увидал Святослав поначалу то, как блестит свет ее по шкуре белоснежной, едва видной в тенях забора, да как горят два глаза янтарных, пока когти стальные по снегу трещат да скалятся клыки, такие же стальные. Не поздоровался, мельком лишь, но недобро глянул на него Баюн, что за дом крался, к земле припав, покуда шерсть его стояла дыбом. И заметив лишь его, знал уже кузнец: придет провидец. Тот пришел и впрямь: не стучал в дверь, не звал, лишь возник из самого мрака, заиндевелый и безмолвный, будто сам тенью стал – даже принял его кузнец поначалу, в волнения свои погруженный да потерянный будто, за одного из нечистей. Но и вправду сам Рогволод стоял пред ним, опершись на посох, да глядел прямо на окно избы, откуда свет пробивался слабый. Выражал лик его лишь усталость глубокую, древнюю, будто прошел он не версты по холоду, а века целые, будто был не колдуном могучим, но старым псом израненным, что еле до дома приполз. – Ты что же, – хриплым был Святославов голос да тихим, даже хмуриться не подумал кузнец, на колдуна глядя. – До дня предвидел все? – С самого первого дня и до этого. – был голос Рогволода пуст и безжизнен, словно сама зима пробрала его до костей. Не спросил он, как Елена, не стал поздравлять да еще чего выспрашивать. Был лишь прикован зрячий глаз его к двери, будто видел он сквозь нее. Знал он. Всегда знал, и жгло его изнутри это знание, словно уголь добела раскаленный, тянуло сюда силой неумолимой, будто здесь быть значило само видение его закрепить, обреченным стать свидетелем. И когда из-за двери долетел до них по ветру первый стон сдавленный, он лишь закрыл глаза на миг, горечи да усталости позволив на лике своем проступить, не прячась. А распахнув их, вдруг качнул на Святослава, что замер на месте, посохом, не то замахиваясь, не то от себя отогнать стремясь. – Пояс развяжи-то. Опомнившись словно от шипения этого, руками неуверенными, что обычно железо гнули, а ныне в узле простом путались, развязал кузнец пояс. И так потянулось то время мучительное, в которое Святослав, у двери стоявший, места не находил себе: то останавливался у стены самой, то отстранялся, обжегшись будто, и вновь принимался шагами неровными утоптанный уж снег мерить, кулаки сжимая до скрипа в костях. Рогволод же не неподвижным остался, будто идол, к стене прислонившись у самой двери. Лицо его, шрамами изрытое, обращено было к небу ночному, покуда ветер волосы трепал, и без того растрепанные. – Долго ль это? – не вытерпев, встал Святослав рядом с ним, руки скрестив на груди широкой. Вырвался из горла его вздох тяжелый, да только все равно голос напряжением звенел, что лед на морозе. – У других ведь… – У других. Не колдовская у других кровь-то, не такая черная. – ровно да безжалостно отвечал ему Рогволод, пальцы на посохе сжав покрасневшие. И, словно словам его отвечая да соглашаясь, донесся из избы стон Елены, что крик всеми силами сдерживала, хриплый да дрожащий. В тот же миг и в окне, за которым метались тени повитухи да помощниц ее, стала тьма: будто одним разом погасли и свечи, и печь, как задуло их что-то, пеленой черной укрыв. Рванулся было Святослав к двери, но мигом вцепилась в плечо его, будто когти сомкнулись, костлявая рука Рогволода, еще на первом шагу останавливая. – Не мешай. – тем же льдом да тяжестью каменной прозвучал голос провидца, что на месте его удерживал с силой, какую было и не угадать в сухих его руках. И хотел было Святослав возразить, плечом дернуть да прочь рвануться, туда прямиком, да только увидел в тот же миг, как тьма, что света избу лишила, в сторону по окну уползает, будто заслонку отодвинул кто или стоял там, большой да черный, а ныне ушел. Стон новый, что с губ Елены сорвался, в крик переходя, иным звуком был заглушен: где-то близко за домами, воздух тяжелый собой разорвав, вой волчий раздался, громкий да пронзительный. Даже Святослав дернулся, резко голову повернув, понять силясь, откуда зверь взялся, да только стихла эта песнь, боли ужасной полная, стоило брови нахмурить ему. Но повторился вскоре жуткий вой, словно на миг за версту перенесясь, и был он полон такой горечи, что сжалось у кузнеца сердце. Вторили ему собаки чьи-то, кто воем, кто лаем, зверю отзываясь могучему, да послышались где-то ржание лошадиное и треск ледяной. От того звука повернулся к нему Рогволод, в поле за домами всматриваясь, да только одно увидать успел: как спрыгнул с холма далекого всадник, за которым и шел волк тот, белоснежной своей сверкнув шкурой. Тут загустел, как казалось Святославу, воздух сам, дышать трудно стало – даже ему, тому, кто к тяжести да жару с детства приучен был. Рогволод же как был недвижим, словно идол каменный, так и стоял, плечо Святослава отпустив да взгляд устремив сначала вдаль, а затем и в угол темный у забора, где бледнели, в самой темноте растворяясь, два горящих белых глаза, что щурились хитро да пахли тиной и сыростью. Громко, в висках самых стучало сердце кузнеца. Еще не успел он от воя горестного отойти, как уже послышался грохот в избе да звон: показалось ему, что то ли лавка опрокинулась, то ли еще что упало, звякнув о пол да прочь по нему покатившись. Но не успел кузнец и вновь к дому кинуться, как другое услышал, хуже прежнего, то, от чего встали волосы его дыбом.       Шепот вокруг стоял, поднимаясь будто от самой земли холодной да все громче делаясь.       Многогласый да нестройный, будто отовсюду он шел, и был в нем и старческий хрип слышен, и лепет детский. Заскрипел за спиной у Святослава снег, и только обернулся он, как мелькнуло перед самым лицом его то, что тень напоминало, что отдельно от человека встала да пошла. Неясная, расплываясь, будто рябь, что на воде бывает, пробежала по самому вдруг миру, странным шагом двигалась тень к дому, то подпрыгивая, то вбок клонясь, и у самого порога исчезла, будто и не было, лишь мелькнула точкой в полосе света, что виднелась из-под двери. – Что это? – закричать бы ему, да только просипеть Святослав мог, обратно к стене отступая. – Рогволод, что это? Оторвав взгляд от неба, опустил Рогволод голову. Выдохнув, выпустил он пар изо рта, что рассеялся прочь за миг, да обратил к Святославу оба своих глаза: и в этом мире зрячий, и в другом. – Предки, – лишь бросил он коротко да тихо. – Тени рода ее. Твои тихие, эти же…эти своего встретить явились. Зазвенело вновь что-то в избе, вскрик донесся, а Святослава жаром вдруг обдало, будто махнул кто пред лицом ярко горящей лучиной. Переведя же взгляд свой ошалелый с Рогволода на снег притоптанный у самой двери, увидал он вдруг еще одно немыслимое: две руки над дорогой плыли, что тел не имели, друг за друга держась, да пламенем объятые. И они исчезли, едва до двери дойдя. Не прекращался тот шепот зловещий, никак тише не становясь, и пошатнулся Святослав, за стену ухватившись рукой. Вновь в избе стук послышался, будто ударилось что о пол, да голос повитухи поверх крика загремел. А затем тишина стала. Звенящая да резкая, будто разом отсекли и звуки из мира другого, и ветер воющий, одни лишь собаки где-то скулить продолжали. Отдышавшись, поднял было Святослав голову, да вдруг крик раздался. Не Елены, но того, кто на свет явился под гул духов да ветра вой. Вновь затрепетал в окне свет неверный – лучины зажигали. Из темноты же, из-под самого крыльца, лепет тонкий донесся, едва слышный среди шорохов, но не прислушался никто к нему. И Рогволод, и кузнец разом замерли да головы к дверям повернули, вслушиваясь. Не сказал никто из них даже о том, что стал будто свет внутри на миг алым, а не золотым, после вновь обычным делаясь. Наконец, скрипнула дверь. Вышла на порог повитуха, и был лик ее не покрасневшим, как то бывает обычно, а белым, как полотно, да из-под платка волосы седые выбивались, будто ветром всклокоченные. Вытерла бабка руки трясущиеся о юбку, ни на колдуна, ни на кузнеца не взглянув. Но прежде, чем заговорила она, раздался голос Рогволода. – Без присказок ваших говори. Черти не утащат, звери не оскалятся. – …Живой. – облегчение явное от слов его испытав, перевела повитуха дух, будто только что из ледяной воды достали ее. — И мать жива. И тогда, опомнившись да вихрем мимо бабки отшатнувшейся пролетев, рванулся Святослав внутрь. Шаг же Рогволода, что за ним последовал, тяжел да размерен был, стукнул по крыльцу посох, обронив крохи снега холодного. Повитухе же провидец, мимо проходя, оберег всунул в руку на льняном шнурке, да голову склонил, благодаря безмолвно. Пахло в избе кровью, травами да чем-то ещё – едким, словно дым от горелой то ли шерсти, то ли кости. Мигом обвели распахнутые глаза Святослава, дикие совсем, все вокруг, да только не было уже духов жутких, не было и теней, что по стенам бы вились. И тогда подлетел кузнец к жене, что белая, точно снег за дверьми, на лавке лежала, к груди сверток прижимая, в ткань завернутый. Ее же взгляд, обычно живой такой да горящий, а ныне потухший да усталый, в тот же миг, что Рогволод вошел, к нему прикован оказался. Подошел тогда провидец, на Святослава не глядя, что на колени рядом с женой встал, да над младенцем склонился. Стих уже первый крик, и ныне не плакал тот. Лишь вращал глазами, что такими же изумрудными были, как у матери, да только стоило Рогволоду приблизиться – вновь губы покривил, хныкать собираясь да в тисках ткани свернутой задергавшись. – Боится чтоль? – бросил кузнец на Рогволода взгляд косой, уже руку было к сыну протянув. Да только опередил его колдун: медленно, будто к зверю дикому приближаясь, сам руку вытянул да коснулся щеки мягкой костлявым своим пальцем. – Хоть не кусается, как Соловей, – и голос Рогволода, доселе такой ледяной да твердый, смягчился вдруг, тепло да хрипло зазвучал. Убрал он руку да отступил, позволяя кузнецу ближе оказаться, да едва слышный смешок издал, глядя, как того трясет не хуже Елены. – Все обрушил, всех напугал. Бес, – выдохнула лишь Елена, на спину опускаясь да моргая медленно, устало. – Бес как он есть…прыгало по углам черти что… – Бесы ж рогатые? – тихо, голосом дрожащим да неуверенно, попытался Святослав пошутить. Но Елена лишь молча взгляд такой на него бросила, что вмиг кузнец замолчал. – А что ты хотела, думала, колдуна родишь, да с его в мир пришествием рябь по нему не пойдет? – фыркнул в ответ Рогволод, тяжело на другую скамью опускаясь. Сложил он руки на посохе, глядя, как повитухина помощница, и та белее полотна, тряпье последнее собирала да быстрым шагом покидала нехороший дом этот. А переведя взгляд на ученицу свою и муженька ее, лишь качнул колдун головой. – Ты не рад будто, – и пусть не было сил у Елены спорить, все же глянула она на учителя надменно, сына от него отворачивая да обхватывая удобнее, чтоб не ерзал, будто змей. – Что, постарел, снова колдовству учить недотепу какого силенок не хватит уже? – Хватит, – выдавил Рогволод из себя вновь смешок да улыбку, скрыв умело горечь, что и во взгляд, и в голос прорваться стремилась все. Надавила вновь на грудь его сама жизнь провидца, с которой все он думал, что смирится, да каждый раз ошибался. – Да только жить до того и жить. До песен колдовских ему еще колыбельных послушать надобно. И тогда, ровно после слов провидца, отворилась вновь дверь избы. Быстро, рывком почти обернулся Святослав, на ноги встать рванувшись, да только пропустил скрип в избу кроме дуновения холода всего-то шаг кошачий, что железными когтями по полу стукнул, да блестящую белую шерсть. Нашли Елену с младенцем два глаза, что янтарем горели, и промурлыкал Баюн, по избе так проходясь, будто сам он был здесь хозяином. –Тепло, – растянуто да довольно мурлыкнул он, к печи подбираясь. И ежели Елена улыбнулась лишь устало, то кузнец, выдохнув грозно, все же встал, руки скрестив на груди. – Он зачем? – Хочешь, чтоб крынкой в нос прилетело иль самой крышей по темечку? – выгнул Рогволод черную бровь, ухмылку сдержав мрачную. – Вы и с простым-то дитем не видались, сами оба дети еще. А тут…придется нам с Баюном помочь вам, неумехам. До весны останемся. И прежде, чем возразил Святослав, пальцем ткнув бы в когти серебряные да стальные клыки, повысил провидец голос: – Либо вдвоем, либо ни один. – Вдвоем и оставайтесь. – из-за спины мужа подала Елена голос, глаза уж прикрыв. Понимала она, что не только ради песен убаюкивающих да глаз лишних привел с собой Рогволод друга, да только объяснить при нем Святославу не решилась: коль так поглядеть, кто был-то у него ныне в странствиях, кроме Баюна? Соловей, которого и поговорить-то не всегда словишь, да и только, покуда сама она ныне еще боле к деревне этой прикована стала. И так пережил провидец первое со встречи их лето, когда не будила она его звонким голосом да вопросами не доставала, и не меньше, чем ей, у окна плакавшей, тяжко было Рогволоду. Так не лишать же старика родной души под их крышей. И покуда переговаривались они тихо, покуда Баюн, отогревшись, у люльки кружил, да Рогволод ворчал на кузнеца, что безрукий тот и дитя держать не умеет, вновь завыл за окном ветер, да только не слушал его никто. И ворона, что в небе черном пролетел, почти незримый, не слушали. Других прибавилось ныне хлопот.