Навь

Годы, что начало брали свое в той ночи жуткой, когда выли псы да кружили по стенам тени черные, потекли бурно, так, что порой и не замечался бег времени быстрого. Радость кузнеца от рождения первенца его, что Елена нарекла Владимиром, чтоб не потерялся он в мире их темном, но сам хозяином там был, смешана была с настороженностью тихой, что голову поднимала свою всякий раз, как творил он что-то…эдакое. Чернокудрым Володька рос, кроме колдовской породы лицом на мать походя, да не по дням, а по часам, смышленым, заговорил быстро. Не боялся он ни темноты, ни зверья, ни россказней деревенских о нечисти да зле, что во тьме под крыльцом поджидает, и более всего не к фигуркам тянулся, что отец для него вырезал, а к Елениному ремеслу. И всеми силами Святослав сына от чужих взглядов да шепота, что замолкал, когда мимо мальчишка шел, отгораживал, да от собственных мыслей не мог. То печально, то боязно было ему, когда стал кузнец понимать, что все меньше рассказать сыну он может да все меньше чему научить, да глядел, как учит его жена огонь зажигать одним взглядом и тем же взглядом тушить, не собирать травы, а шептать им, чтобы росли те гуще, да как говорят они оба с местом, на взгляд человека простого пустым. Да только кроме всего этого не мог Святослав не радоваться, видя, как Елена, оправившись и от того, что Рогволода видеть меньше стала, и от родов тяжелых, вновь на глазах расцветала. Обожала она сынишку всем сердцем своим, кудри ему расчесывала, а как подрос, с охотой большой и в лес стала брать, и учить, что когда шептать надо. А зимой, когда появлялся в деревне их Рогволод, и вовсе раздолье наступало у кузнецова сына: пусть поначалу ворчал колдун, что устал да хватило ему лепета детского еще во времена, когда Соловей рос под боком у него, все ж и у него сердце растаяло. Стал и провидец “внучка”, как прозвал его, обучать – с Баюном познакомил, подсказал, как на ветру холодном не мерзнуть, да все рассказывал что-то, рассказывал…о странствиях своих, о том, что в мире водится да что за деревней их лежит. И так сдружились они, что порой по весне и вовсе не хотел Володя отпускать деда, все грозясь за ним следом пойти, да только все равно всегда оставался, губы надув. Не ведал он и ведать не мог, что при каждом слове подобном полнится сердце провидца черной тоски да взгляд тяжелеет, стоит тому отвернуться. Но не только тревогой да чертовщиной, но и светом годы их полнились: два года спустя после Владимира подарила Елена Святославу сына второго. Да не в зимнюю стужу под вой да пляски бесовские, а светлым днем летним, легко да под дождь теплый, будто сама природа, притомившись, передышку им дала. Ясным, как утро, был второй их сын. Волосы, что спелая пшеница, от Святослава взял, да глаза, такие же изумрудные, как у брата, от матери. Назвал его кузнец Николой, и в память о друге, что чуть от звериных когтей не пал, и в честь предка, чтоб имя это стало мальчику его оберегом. Обычным Никола рос, взглядом огня не жег да цветы, намертво засохшие, касанием не возвращал в жизнь эту. И Святослав, на младшего глядя, будто дышать обучился заново: не сжимало боле сердце его холодом, какой только от появления иного чего-то приходит. Не чаяла в младшем души и Елена, пусть и не понимал он ее порой, да только все ж был он для нее, словно глоток воздуха свежего, жизни простой да света полного. Не отходил от брата и Володька: сам вихрем несся люльку качать, когда плакал тот, бормотал слова, что на ходу придумывал, чтоб братишку успокоить. Когда же стал тот поначалу ползать, а затем и ходить, стал старший той тенью, что упасть не давала – то ловил да поднимал, то от углов острых да еще чего оберегал, опасность одним лишь движением руки убирая в сторону. Не ревновал он к свету, что от брата исходил, а наоборот, казалось, тянулся к нему, отворачиваясь и от нечистей, что видел порой, и от теней проклятых, что по углам за спиной его шептались. Когда же стал Никола подрастать да оказался молчаливым, маленьким да щуплым, с кожей прозрачной почти, стал Володя брата защищать то от нападок мальчишек деревенских, коль кто к колдовским детям пристать осмеливался, то от ветра холодного прикрывать, от которого болел младший да кашлял.       Был это один из тех дней осенних, когда листвы золото сверкает над грязью дорог темной, да слабеет солнце, к вечеру сизым делаясь. Возникла, как и прошлой осенью, на пороге избы тень черная. Без предупреждения, без весточки, как и всегда – лишь скрипнула дверь, внутрь пуская провидца. В пыли плащ был его, на лице его тенью залегла усталость вековая, как часто бывало, да болталась в волосах пара перьев вплетенных, когда-то цветных, а ныне потускневших от ветра да грязи. Тяжелым, острым взглядом обвел Рогволод дом, ища будто что-то. Но почти не было здесь той дымки, серой, словно обронил в нее кто-то каплю самой тьмы, что видел он, к деревне подходя. Только подумать о том Рогволод и успел: обхватил его кто-то сбоку руками за пояс, из дум мрачных вырвав, и тут же резко, почти по-звериному, повернул провидец голову. – Деда! Вернулся, – звонким, радостным был голос Володьки, что в объятиях сжал колдуна, да не чураясь ни пыли, ни запаха талой листвы да земли сырой, к складкам одеяния черного прижался щекой. Не сдержал тогда Рогволод улыбки, вмиг полетело прочь обличье провидца сурового, когда запустил он костлявые пальцы в черные кудри да по голове дитя потрепал. – Мамка учит, что могу и не вернуться, знаю. – и прежде, чем успел Володька рот раскрыть, добавил провидец, глаз слепой сощурив, – Я ведь все знаю. Папка в кузнице, мамка у соседки… Отпустив его, радостно закивал Володька, и заискрились огоньки озорные в зеленых его глазах. Сколько б не смотрел Рогволод, все диву давался – что отражение в водной глади, был первый сын Елены точь-в-точь она сама. Но каждый раз и сердце невольно сжималось – было б это только про черты да кудри черные, без теней проклятых да дара, что и изнутри пожечь может…да не время было в мыслях, словно в трясине, тонуть: уж затолкал мальчишка колдуна в избу, совсем по-хозяйски, дверь прикрыл да огонь выше поднял, глянув лишь. А потом остановился вдруг, подбородок вздернув, да одним движением из-за корзины выудил и младшего, что чуть не запищал, за рукав его ухватив. – Ты что прячешься? – придержал Володька брата за плечо, когда тот, кудрями тряхнув золотыми, за спину его рванулся. – Ты деда не бойся, сколько уж… – Да, ты деда не бойся, – отставил Рогволод к стене посох, плечи усталые размяв, да оперся рукой о колено. И пусть давно жался от него Никола по углам да прятался, за кого придется, не скрывал все равно Рогволод ни шрамы свои, ни повадки диковатые: коль жить хочет в мире сием, пусть знает, что не только в рубахи расшитые да лица привычные одето бывает добро. – Дед сказок много знает…Влад, отпусти ты зайчонка этого. Едва сдержал Рогволод смешок тихий, когда тот и впрямь “отпустил”: плечами пожал да отцепил от себя, толкнув мягко в сторону провидца. Никола же, дрожь успокоив, навстречу все ж шагнул, а со следующим шагом и взгляд поднять осмелился, пусть и сжались тогда его плечи. Вздохнув, качнул колдун головой да сам к себе подманил, легко, словно пушинку, подняв да рядом на лавку с собой посадив. – Знаешь, чего я видал… – едва ли не шепотом, вкрадчиво да подмигнув ему, колдун заговорил. А пошарив у пояса, одним движением явил перед мальчишкой фигурку, что была искусно из дерева выточена, светлого, словно кость, да зайца являла собой. И когда все ж расслабились плечи Николы смущенного, всунул Рогволод фигурку ему в руки да по голове потрепал ласково, взгляд кинув на Володьку, покуда тот за брагой лез. – Видал я зайца, что скачет по земле там, куда солнце свет обращает свой. Следит он, чтоб всем тепла и света хватило его, а кому мало – над теми кружит он, прыгая да роняя со шкурки своей сам жар… – А как зима придет? – и пусть тихо, едва слышно, послышался голос Николы, что вел пальцем меж деревянных заячьих ушей, вмиг замолчал провидец. Покосился он и на старшего, что подошел напиток подать ему и тоже, казалось, весь в слух обратился. А подумав да брагу приняв, вздохнул Рогволод, голову набок склонив. – А как зима придет, переодевается тот заяц в белую шкурку да к земле припадает, бег усмирив. Потому что чтит он царицу, что в права свои вступает, когда поворачивается колесо стороной темной да холодной… Прервал голос его новый двери скрип: по лбу устало рукой ведя да черную косу за спину откидывая, появилась на пороге Елена. Увидав учителя, улыбнулась она ему устало, да только сощурился у колдуна от улыбки этой глаз зрячий – больно уж натянутой была она, будто не настоящей. Прошла Елена в избу, мешочек с травами да оберег на шнурке на стол кинув, да головой мотнула к двери. – Деда слушать ума много не надо, – и пусть тени залегли под глазами, зазвучал голос ее, как всегда звучал – звонко да озорно. – А Умиле цыплят соберет ли кто? Иль мне горевать, что девка ее быстрей сыновей моих управилась? И когда хлопнула дверь за спиной Володьки, что вихрем умчался да брата за собой возгласом лихим позвал, помрачнел Рогволода лик, прежде теплый такой да спокойный. Взгляд тяжелый перевел он на Елену, что вмиг усталости появиться дала, на печь опершись. Помолчали они, пока не заскрипел в тишине, что в избе настала, глухой голос провидца: – Говори уж. Выдохнула Елена, руки о юбку вытерев, да обернулась к нему. Сжав губы, храбрилась все, да только все равно быстрым подошла шагом да уселась на лавку рядом, плечом почти касаясь плеча его. Но держалась – не привалилась устало, защиты будто ища, как дите малое. – Слабеют многие. Как первый холод пошел, так болеть стали. И ребятишки, и мужики крепкие. – Сколько умерло? – тихо, мрачно Рогволод спросил, взгляд задумчивый в пол устремив. – Двое лишь пока. Только все равно боятся все. Коль уже так, мол, как же зиму переживем, – выдохнула Елена, пальцы сжав на коленях. По привычке старой, была рука ее почерневшая под здоровой, от чужих глаз прикрыта. Поднял провидец на нее глаза, да только не на тень смотрел, что меж лавкой и стеной за плечом ее извивалась беспокойно, а на сам лик, что вмиг печальным да суровым сделался. Уже потянулась было рука его локон выпавший с лица убрать, да только от греха подальше вместо этого потянулся Рогволод за посохом. Пусть и с даром, пусть и скрытый от глаз того, кто за всеми в конце приходит, а все ж был он человеком, слабым порой; да только ныне была эта слабость ему непростительна. – Слух прошел, будто знают люди, как укрыться от этого. Будто раньше, когда негодовали те, кто защищать людей должен от напастей милостью своей, усмирить их удавалось. Вот только, – прикусила Елена губу, держаться стараясь. Да все равно пересилил крутой ее нрав, и вскоре вскинула она подбородок, гордо спину выпрямив, да сдвинула темные свои брови. – Вот только на кой черт мы людей лечим, коль они ради того же других резать хотят? Святослав молчит. Пусть молчит. Да только я ж не дура, не знать, что значит то, что откупились “одним из нас”.       Тишина повисла в избе, звенящая да такая густая, что того и гляди вспыхнет, как солома в печке. Смотрела Елена перед собой, пальцы на юбке сжав, и почти слышал Рогволод хор нестройный, что в мыслях ее бушевал. Вздохнул тогда тяжело колдун да все ж поднял одну руку, тяжело Еленину накрыв. Дернулась тогда она, будто водой окатили, и лицо к нему повернула, да только не глядел на нее больше провидец, все в пол глядел, как видел там что-то. – Не резать, Елена. Отдать, – сжались вдруг пальцы его, скрючившись, будто когти, да ухватив ее хваткой стальной. Раскрылся шире глаз, что слеп был в мире этом, да качнулся вдруг провидец, едва вперед не упав. Видел он фигурку девичью, по косам да сарафану узнал. Дите совсем, шла она сквозь опушку, да только не было больше слез, словно все давно уж выплакала. Вместо этого донеслось до него бормотание, дрожащее да усталое – долго, видать, шла, вон и ноги босые в грязи были да в царапинах. Просила она что-то, срывался уж голосок, да все равно просила. Да только не расслышал Рогволод толком ничего, кроме о том, что не трогать кого-то было надобно, а кого-то – прогнать…хрустнула ветка сухая под чьей-то ногой, да упала на следы, что оставила девочка в голой земле, тень чужая, а после и потянулась следом рука костлявая, по которой стекала да на землю капала чернота сама. Гнилым повеяло запахом, да таким сильным, что закашлялся провидец, головой замотав да взметнув волосы спутанные, покуда проступали сквозь видение тающее избы знакомой очертания, а с ними – и руки, за плечи его трясущие. – Что видел? Как отдать? Кого? – не шальным огнем, но суровой тьмой горели Елены глаза, когда склонилась она перед учителем, в лицо ему заглянуть силясь. Рогволод же, в чувства в мире этом придя, напротив, лик свой прочь отвернул, к двери обратив. И не зря – миг прошел, и распахнулась она, сыновей Елениных в дом впуская. – Там…на дороге! Кричат там…и папка, – первым, как водится, Володька залепетал, так и застыв в дверях да рукой куда-то показывая. Никола же, за брата держаться перестав, в избу юркнул да в стену вжался, не то с ней слиться стараясь, не то сквозь землю провалиться силясь, да только глаза, большие да испуганные, все таращил на мать. Елена же, вмиг лицом окаменев, выпрямилась да отпустила Рогволода, движением резким, как хлыста удар, юбки расправив. – О чем? – будто гром, прогремел голос ее, но не сжался Володька, дух только перевел да вновь головой качнул в сторону. – В лес…в лес кого-то слать хотят.       Знал Рогволод, что думала Елена, взгляд к нему обратив. Знал, что звучало в мыслях ее – то самое “отдать”, что произнес он ранее глухо да сурово, будто камень упал. Знал и то, что тяжело будет это так же, как жене ответить, что мужа не спас ее, да только когда ж им легко-то было? А потому оперся провидец на посох свой, тяжело с лавки поднимаясь да направляясь к двери. – В избе сидеть да носу не казать, – и столь сурово голос прозвучал его, что даже Володька спорить не стал, внутрь шмыгнув мимо деда.       Зашагал Рогволод точно туда, откуда крики неслись людские, да не оглядывался – чуял, что Елена следом идет, кулаки у боков сжав да взгляд устремив туда же. Туда, где у околицы сборище было деревенское, где галдели голоса, словно рой жужжащий, да обличья честные обнажались. – И водяной объявился! – из толпы, поверх гомона, крикнул кто-то. – У мельницы, в омуте, водоворот черный крутился, с избу ростом! Рыбы мертвой нанесло! Это он, окаянный, облизывается, чтоб опомнились да топиться с голодухи пошли! – Неспроста все! – другой голос подхватил, женский да крикливый, от страха злобы полный. – Лес стенает, земля не родит в месте окаянном этом! Того и гляди хворь косить начнет, уж в спину дышит! Страх, что хворью, деревьями оголившимися да скудной добычей питался, сильнее становясь, чем вера да мысли, клубился, словно облако грозовое. Выдохнул тяжело Рогволод, в небо глядя над головами галдящими, туда, где ползла дымка серая, одному ему видимая. Только краем глаза успел он увидать взметнувшиеся черные кудри, когда ринулась Елена вперед него к Святославу, что со взглядом суровым отвечал кому-то. – И не такое бывало! Что, чуть жизнь не задалась – своего же брата да нечисти в лапы? – будто ударами молота, громко да неумолимо, гремел голос кузнеца. Стала ему ответом ругань, и дернулся он было вперед, да только вовремя Елена остановила, рукой вцепившись в плечо. Рогволод же поодаль встал, руки сложив на посохе, да губы поджал тонкие, взглядом старосту находя: седой да сгорбленный, закрыл тот устало глаза да брови сдвинул, головой качая, будто поможет это гул этот дикий заглушить. – Откупиться надобно! – вновь прогремело из толпы, и лишь тогда открыл глаза староста, пред собой глядя куда-то – туда, должно быть, где не лежал на плечах его камнем груз решения, что требовали односельчане. – Чем откупиться? – сух да устал был голос его, да люди будто не заметили. – Чем всегда откупались-то! – громче других, неясных, резкий раздался голос. – Жертвой! Самой проклятой чаще отправить, чтобы прибрали! Чтобы отстали!       Сжал Рогволод на посохе худые свои пальцы, да так, что побелели те. И сам он знал, и понимал по тому, как одни озираться принялись, а другие пуще прежнего гомон подняли, что не о козлах да петухах речь велась. Помнил колдун то видение, что немногим ранее посетило его, помнил девочку…будто свет на нее упал, вдруг ту самую и увидал он в толпе: точно тот сарафан, коса белесая да руки, что за юбку цеплялись чью-то, чтобы спрятаться. И упало тогда сердце у провидца: не укроется.       И верно: обернулась вдруг баба, за чью юбку цеплялась она, да лицо, от крика покрасневшее, к девочке отпустила. Миг – и обхватила крепкая ее рука запястье тонкое, отцепив да пред собой вытолкнув, словно куклу безвольную. Будто волной, что все растет да растет, нахлынул гул голосов людских: видел Рогволод, как яростно махнул рукой кузнец, как голову один из стариков опустил, слышал, как голос той женщины, что девочку за руку ухватила, о том гавкал, что та безродная, матери не имеет, да сплошные от нее беды, что нахлебница…видел и то Рогволод, как сокрушенно, устало кивнул староста. Когда же повернулся колдун, чтоб уйти, будто иглу горячую самым нутром ощутил, и знал он, что то вонзился в него взгляд Елены, горящий огнем нешуточным, через всю толпу гудящую, сквозь лица мелькающие да поверх склоненной детской головы, что в лесу скоро скроется. И покуда удалялся провидец шагом настолько быстрым, насколько мог, ненавидел себя больше, чем всех духов голодных вместе взятых.       Уж клонилось к закату солнце, когда услышал Рогволод шаги, что по листьям опавшим шуршали к нему. На колоде у забора сидел он, посохом черточки, смысла лишенные, выводя по земле. Когда же приблизилась к нему Елена, которую узнал он по тени длинной да запаху дыма травяного, первым колдун заговорил, головы не подняв. – Нет, Елена, не мог. – вопрос ее предупреждая, прозвучал ответ его резко да твердо. Лишь тогда поднял провидец взгляд, с ее глазами зелеными встретившись. Указал он посохом в сторону, где кромка леса была, у которой обряд тот зловещий готовился. – Должно было так, так и случится.       Ждал Рогволод крика. Ждал и того, что полетит в него не то пламень, не то камень, не то что еще потяжелее, бурный зная нрав ученицы своей. Но стояла Елена с поджатыми губами да пальцами цепляясь за платок на плечах, глядя на него пусть и зло, да уже без того огня, что вслед ему была готова у околицы метнуть. Шумно, глубоко вздохнула она, плечи распрямив, да отвернулась, в ту же сторону взгляд обратив. – Значит, видел. – твердым да суровым голос был ее, не спрашивала она да в ответе не нуждалась. Лишь еще раз сама себе кивнула, брови черные вместе сведя. – Что еще? Молчал Рогволод – не ожидал он. И потому еще пуще, чем от удара бы, ухнуло уставшее его сердце. Пора бы принять, пожурил тут же колдун сам себя, что не та уж Елена девица, что по кострам со смехом скакала шальным, и что может принять со спокойствием ведьма эта, что пред ним была, и цену ужасную, и суть дара его непростого, и еще многое. Но отвечать было надобно, а потому, думы мрачные отогнав, поднялся Рогволод на ноги. – Знаю, что договорится, как велено. Мор встретит одну ее. Не перемрете, – выдохнул он тяжело, пальцами перебрав по посоху. А еще помолчав, кинул взгляд косой на Елену да горло прочистил со звуком глухим. – Прогонишь? – А ты увидь и скажи. – почти огрызнулась Елена, зубы только что не показала. Да только быстро вздохнула, жестом нервным прядь отбросив с лица, и головой мотнула. – Тебя прогонишь, как же…и Володька расстроится. Когда, слова бросив эти, удалялась она прочь, не поспешил за ней Рогволод. Так и остался стоять, вслед взгляд обратив, покуда ветер холодный, что зиму скорую обещал, трепал его волосы длинные. Холодом по щеке вдруг мазнуло, да так, что обожгло, и быстро поднял провидец руку, к шраму под глазом слепым дотронувшись. Быстро, будто деяние пряча жуткое, вытер провидец слезу рукавом, спину сгорбленную расправляя. Не время, подумалось ему, на пенек опускаться да слезы лить от того, что приняли его, вести дурные несущего да слабого порой – сам же видал, как за тем же на шаг ближе то подступило, что следом за этим грядет, в глазах Елены задумчивых огоньком затеплившись да грозясь теперь разгореться. Да и Володька расстроится. А потому, храбрость свою в кулаке сжав у посоха да бремя, что плечи гнуло, вновь на себя водрузив, побрел колдун по дороге к избе, откуда не гнали его. И встретила она его светом в оконце, что звал, манил к себе, тепло обещая. Уж подступала темнота, на деревню опускаясь, и потому еще желанней, еще светлее казался теплый тот огонек. Да только встал вдруг Рогволод, как вкопанный, прямо среди дороги, да пополз сам собой взгляд его в сторону, прочь от избы. И в тот же миг, когда обратился он к лесу, что чернел вдалеке, звук раздался: выл где-то волк, протяжно, да только еле слышно было – далеко, видать, но и того достаточно. Отмерев, шагнул дальше Рогволод, и встретились глаза его точно с изумрудными, что глядели на него обеспокоенно. Видать, Володька встречать выскочил, может, окликнул даже, но не слышал провидец того. Вместо этого склонился он, едва успев посохом о землю опереться, да протянул руку, за плечо хватая мальчишку, что и не пикнул, в глаза эти глядя потерянные, и была та хватка железной. – Запомни. Володька, запомни, – чужим будто, хриплым услышал Рогволод голос свой, да только не мог уже остановиться, – Волк. Коль страшно будет да горестно, да идти некуда…волк. Волк будет. Не бойся волка, сам ищи его, зови. Волка. Серого. Запомни! Громче стал голос колдуна, и тряхнул он Володьку за плечо, намертво в пальцах сжав. Но миг – и ослабла хватка, да и сам Рогволод выдохнул так, будто вместе с тем покинуло его что-то. Пошатнулся он, разгибаясь, да все равно устоял, глаза устало закрыв. А открыл уже от того, что потянул его Володька за рукав, брови сурово нахмурив. – Волка запомню, – кивнул мальчишка уверенно, да не менее твердо вновь за рукав потянул, – А теперь, деда, пойдем. Домой пойдем.