Навь

“Запомни: волк будет”. И пусть не мог ответить Рогволод, отчего так важны были слова эти, да что там будет такое с волками, с той поры, с того мрачного дня осеннего стал он, едва вой из леса волчий доносился, на Володьку поглядывать. Не раз уж видал колдун глаза звериные, что за тенью, по лесу бредущей, следят, да лапу, что рукой становится и тянется, за собой зовя. А однажды, когда почудилось мальчишке, что увидал он в метели суровой за окном волчьи черты да прочь отшатнулся, испуганный, собрал Рогволод братьев у печи, поучая, что не надо как лезть к зверям этим гордым, так и бояться их попусту. И поведал тогда провидец сказку, заведя рассказ голосом тихим да посох свой прочь отложив. Сказку старую-старую, да все ж правдивую. Сказку о волчьем княжестве. ___ За темным лесом, там, куда редко не то, что люд простой – колдуны редко заходят, где корни деревьев с самой основой мира Яви сплетены, лежало княжество. Но не простое оно было, не человеческое, а волчье. По-звериному строгое оно было, но справедливое: ценили там силу, но слабости не обижали, чужих не пускали, но и первыми не бросались. Жили там великие звери, могучие и мудрые, что звались волками, но могли и человеком обернуться, и чтили они того, кого считали покровителем своим да праотцом – крылатого Семаргла, чей огонь в сердцах их горел, согревая даже в лютые морозы. Правил ими в то время старый вожак, что звался Хор. Седела уж шерсть его, на морде и вовсе опадая, да тупились когти. Пришло время Хору думать о том, кого назначить после себя: не просто по крови передавалась власть в княжестве зверей великих, а по выбору самого вожака, ведь рождалось их всегда сразу несколько братьев или сестер. И чтобы выбор верный сделать, созвал Хор как-то своих сыновей. Каждый из них был силен по-своему, в одном чем-то, своем, над другими верх брал, а потому непросто было выбрать старому Хору одного из трех детей своих. Первым был Волок, черный, что ночь безлунная, да широкий в плечах. Взгляд его хуже пламени лесного и морозов жутких кусался, а клыки, острые да длинные, никому пощады не знали. Был он жесток, но послушен – пусть рычал порой громче других, преступить не смел отцовской воли. Второй же сын, Войко, подобен был обликом самому лесу да теплой земле – пестрым он был, незаметным. Нрав его был спокоен, а глаза всегда вниманием острым горели да прозрачными были, что горный хрусталь – был Войко честным, да слушал всегда больше, чем сам говорил. Третьего же, Василька, что белым родился, как первый да самый чистый снег, хотел поначалу Хор подле себя оставить, боясь отпускать из дома того, кто был меньше да слабее братьев своих, да потом устыдился – много ли может он предсказать, имеет ли право держать его? К тому же, своя была у Василька сила: пусть не мог он свалить кабана да глаза его так и не пожелтели, оставшись чистыми, словно небо, как бывает у волчьих щенков, видел он больше других. То зрел Василек, что было скрыто за понятным да простым, знал, что лес шепчет да умел по снам ходить, чтоб утешить того, кого свой же разум мучить вздумал. Светлой и чистой была доброта его – и потому опасной. Но и его послал Хор вслед за братьями, наравне с другими наказав через год воротиться да поведать отцу, в чем же в мире их большом главная сила. Так и расстались они. А когда минул год, слушал старый вожак сыновей, что головы склонили пред ним, на Семаргловой горе, окруженной дубами вековыми да елями. Первым велел Хор говорить Волоку, и тот, в победном оскале клыки обнажив, вышел вперед, на самый верх поднявшись к отцу да встав к нему ближе. – Я, отче, врагов наших вблизи познавал, – и сверкнули глаза его бесноватым огнем, – Обернулся человеком да жил среди них, лысых да двуногих, среди тех, кто колет нас сталью да кусает огнем. Узнал я, что есть у них то, что похуже огня да стали – есть у них ненависть. Есть у них и страх, что под кожей кипит да разум травит. Этим я их и взял: одному указал на взгляд косой в его сторону, другому – на неверность жены, третьему – на слабость его собственную. Добился я того, что они, в ярости слепой, за страхами своими идя да за старыми обидами, перерезали друг друга сами, сами и дома пережгли. Не до волков им нынче, и такой узнал я силу – в ненависти да раздоре. Ничего не сказал ему старый вожак, лишь вызвал сына второго. Вышел Войко вперед, да вдруг взор потупил. – Я, отче, не думал о наших врагах. Пошел я лесными тропами, куда глаза глядели, да слушал. Кого от силков спас, кому путь указал…детеныша потерянного матери вернул. А однажды, под старым дубом, нашел я кота Баюна, что попал в хитрую ловушку, что не брали его когти железные. Обернулся я человеком, чтоб половчее распутать ее, да освободил его, пусть царапался он да орал – все же, сила в нем живет древняя да могучая. Долго бродил я, многих встретил, и вдруг понял, что греет мне сердце радость их не хуже, чем память о доме родном. Силу я нашел в том, чтобы помнить не о себе лишь одном. И ему ничего не ответил Хор, вызвав третьего своего сына. Не вышел вперед Василек, на месте своем остался, лишь встав. – Кто по селам, кто по лесам…я же ходил, отец мой, по ночи лишь, по той темноте, в которой всякий глаза закрывает, мир за спиной оставив да оставшись наедине лишь с собой. – тих был его голос, шелестел, точно листья падающие, – Успокаивал я кошмары, прочь прогоняя образы жуткие, тоску утолял да грел одиночество, печали чужие слушая. Видится мне, что сила – не главное. Любую силу мысли ведут. Выслушав же всех сыновей, кивнул наконец старый Хор. А заговорив, поначалу зарычал он на Волока: – Не врагов ты познал да нас защитил, а яд по миру разлил. Пусть людские охотники шкуры наши дырявят, да только тогда лишь, когда подходим мы близко. Были у тех, на чьи ты дома горящие смотрел, ухмыляясь, и дети свои, и волнения, и свои же сердца. Жестокость без цели, удар без повода, все это – безумие. Ты недостоин стаю вести. И зарычал тогда Волок в ответ, весь ощерившись. Хор же, оставив его без внимания, голову к третьему сыну склонил: – Доброта твоя, Василек, сердце мне греет. Она светит ярко, будто иней на солнце, да только иней тает, стоит дыхнуть на него. Мир снов и наш разум важны, но не защитят они спящих от голода, холода да клыков, что в мире этом их ждут. Ты не поведешь стаю, но с тем, кто поведет, будешь рядом, чтоб напомнить о том, что важно. Поклонился ему Василек и, казалось, даже вздохнул облегченно. Наконец, обратился вожак к Войко, и загорелось в его взгляде суровом уважение равного к равному. – А поведешь нас отныне ты, Войко. Ты не пресмыкался, не бесчинствовал и не мечтал попусту, и даже видя просторы чудесные, помнил о доме родном. Уважение к чужой силе да внимательность к тем, кто вокруг – вот качества, вожака достойные. Так и стало. Отныне Войко взошел на Семарглову гору, и ликовало волчье княжество в его честь, покуда старый Хор, груз свой передав сыну, вздохнул спокойно да улегся к огню теплому дни свои доживать. Лишь Волок один зубы скалил, щурясь недобро – втайне противился он решению вожака, братьев своих считая слабыми да мягкотелыми. Взяла над ним верх злоба эта, стал Волок позволять себе то обругать князя нового за спиной, других зубы скалить подначивая, то в глаза оскорбление бросить. И тогда, помня и то, что устроил брат его среди людей и видя, как тот и в стае раздор сеять принялся, принял Войко решение нелегкое: вызвал однажды Волока к границе княжества да изгнал прочь, не дрогнув. Ушел черный волк, и звука не проронив, но во взгляде его пылала злоба темная да беспросветная. Дольше других глядел ему вслед с тоской Василек – не мог он брата возненавидеть да забыть, втайне надеясь, что еще вернется тот, образумившись. И это случилось, да только не так, как надеялся белый волк. Когда сковала зима тропы, землю мягким снегом укрыв да деревья оголив лютой стужей, и впрямь воротился Волок, но не за прощением да местом у огня, а за местью. Свершил он ее лютой подлостью: воем жалобным выманил Василька, что навстречу радостно бросился, одинокий да беззащитный в ночи, да не для разговора. Задумал Волок за свое изгнание лишить вожака самого ценного совета его да самого чуткого сердца, а потому, едва брат его вышел, жестоко растерзал он Василька, на шею клыками набросившись да выцарапав глаза его. Но не только это Волок учинил – даже дар его похитил, вырвал из самого сердца да поглотил, чтоб не смог в мире снов тот укрыться или на помощь сквозь мысли чужие позвать. Громким и горестным, ледянее самой вьюги был вой Войко, что отыскал алый след на снегу. Увидав же меж деревьев тень черную, что с ухмылкой недоброй смотрела за ним сквозь метель, бросился он вдогонку, но не нашел даже вместе со всеми лучшими в стае охотниками ни следа предателя. Исчез Волок, и ничего не осталось вожаку, кроме как горькие слезы пролить да вернуться в княжество свое одному, без обоих братьев. И хоть поселилась в сердце его пустота с той поры, уже весной вновь гуляло все княжество, ведь отыскал себе Войко невесту. Об одном он жалел, что не узнает Василек о том, что решил он сына первого назвать в его честь… А Волока, говорят, с той поры не видал никто, хоть жив и по сей он день: рыщет по царству кошмаров, но не гонит их, а пуще прежнего отравляет да ужасом чужим упивается. Волчье княжество же так и лежит средь деревьев, да только потеряно оно ныне, ведь заросли туда тропы, скрывшись от глаз чужих да ожидая, когда вслед за новым вожаком, что еще не явился, вернутся в него и свет белый, и тьма черная. ___ В то же время, когда лился сказ, ум ребячий захватывая, выла вьюга снаружи, гнула деревья да заметала дороги. Брел сквозь нее белый волк, морду склонив к земле – всегда шел он, хоть и слепой, по снегам за своей хозяйкой, после возвращаясь с ней в самой зимы чертоги. Везде неотступно следовал Василек за царевной, что среди метели душу его скулящую забрала да увела за собой прежде, чем скрипнул Калинов мост за спиной да тень от вороньих крыльев морду накрыла.