Навь

Сказки Рогволода, духи беснующиеся да шепот, что следовал по пятам за семьей их – то простое было, понятное. После сказа жуткого Николу, что брату в плечо хныкал, занять можно было, духов усмирить было Елене под силу, а молва людская…да черт с ней. Другое страшило, занимая ум да лежа на душе черным камнем, что мысли травил. Не разгоняли темноту эту ни солнце, ни смех детский, ни радости любые, всегда она здесь была, словно тень за спиной: с каждым днем слабел Святослав. Месяц за месяцем, ночь за ночью, поначалу незаметно, но после все чаще стала Елена видеть, как спотыкается он на ровном месте, как дыхание его хрипит да свистит, будто у собаки побитой. В одну зиму и вовсе, раз выйдя лишь, слег кузнец с жаром, что чуть его не высушил. А в другой день, когда плела Елена косу, постучала вдруг девка в окно, из тех, кто слухи да сплетни по всей деревне разносит, будто ветер сухую листву. – Святослав-то, говорят, молот в кузнице уронил, – голос ее был опасливым, но ехидным, и все же не отмахнулась Елена, но даже не глянула на нее, – Будто разом руки силу забыли. Что, никак духи-то твои силушку из него и пьют? Отложила Елена гребень, лишь взглядом безучастным сплетницу проводила да захлопнула ставни, голову на руки уронив. Недаром ни заговоры ее, ни травы, ничего не помогало – выходит, то, что могучего кузнеца орудие уронить заставило, сами силы его будто забрав, было что-то иное. Не болезнь. Не порча. Не из мира этого. Потому, лишь настала безлунная ночь, когда уснули и дети, и муж ее крепким сном, задернула Елена полог, со Святославом от мира закрывшись. Вынула из сундука она то, что однажды принес ей в дар Рогволод: зеркало в раме резной, заколдованное, что похоже было на саму гладь водную да от тревоги любой, видимой иль невидимой, рябью шло. Обвела его Елена кругом пальцем своим, что иглой уколола, и вмиг впитало оно кровь ее, зашипело да почернело, все простым глазом видное поглотив. Села Елена у мужа спящего, слова шепча, что с детства знала неведомо откуда, да сквозь то зеркало глянула на него. Сидела на плече Святослава тень. Непростая тень, а когтистая, с хоботком, как у комара бывает, да со знаком во лбу. Шевелилась она, к кузнецу тянулась да пила из него, как из чаши. Вмиг отбросила тогда Елена зеркало, осознав все. Знала она этот знак, и на других видела, когда ходили они с Рогволодом по свету да в самые темные его забредали углы, и на идолах. То был знак Чернобога, тот, которым Навь владения свои помечает. Вмиг вспомнила Елена и историю старую, что рассказывал ей Святослав: как предок его обругал колдуна, что на шее носил эти линии проклятые, а тот не снес оскорбления. Да только не ужасом охвачена была она, но яростью темной, что из самых глубин души ее поднялась, на гнев зверя, у которого дом отнимают, похожая. Посмотрела тогда Елена на свою почерневшую руку, зеркало прочь отпихнула да вышла в сени, дверь распахнув да позволив ветру холодному волосы свои черные растрепать. Но не кричала она, заклинаний не пела, а зашипела, будто змея ядовитая, что разбужена была мерзким шумом. – Вижу тебя, – полон был злобы голос ее, когда обратилась Елена к черному небу, – Вижу клеймо твое, гнилую твою паутину да ту каплю силы твоей черной, которой ты отравил это озеро. Взял ты годы мои, предков взял, занял кровь…и все мало? Послышался в самой голове ее шепот, что нарастал, загорелись вдруг, будто пламенем, темные узоры на теле, да только все равно глядела Елена во тьму яростным своим взглядом. – Его не получишь. Его не отдам, так и знай! Ни тебе, ни любому крови твоей! – и пусть шепот собственный в хоре других утонул, продолжала Елена, вцепившись руками в дерево, – Слышишь меня? Слышишь, я знаю! Ты, что укрылся за спинами сына и тех, кого шлет он из Нави! Туманили слезы злые, подступающие к глазам, взгляд ее, но все продолжала Елена. – Пусть не ты сам на пути его рода встал, пусть другой, но к тебе все идет. Ты – корень того сорняка. И коль ты хочешь его, то приди сквозь меня и возьми! – почернела под пальцами ее дверь на краю, обуглившись будто, – Не сквозь слуг, не сквозь бесов их или знаки, а сам! Явись и ответь предо мной! Я – кровь тех, кого ты наказываешь, и я отобью его у тебя! Если же нет, забери меня всю целиком, забери. Но в бою! Поглотила тишина ночная горький ее всхлип. Смотрела Елена пред собой, ожидая того, что случится, с обреченностью той, что приговорена к казни. Шумели деревья, ласкал лицо ветер, а ответа все не было. Но лишь собралась ведьма внутрь вернуться, в горькой досаде ударив ногой по крыльцу, изменилось будто что-то. Ветер затих. Стихли и жуки ночные, и скулеж собаки где-то в деревне, и шепот в голове. Будто разом поглотило что-то все звуки, замерло все вокруг, сжалось опасливо. Бросила Елена вызов, но не в мир этот или просто во мглу самой ночи, а туда, где никто из людей был не властен. И теперь, казалось, ответили ей. Пронесся пред самым ее взглядом вдруг вихрь, чернее ночного неба, и два только алых огня мелькнули в нем. То был взгляд Чернобога, что услышал зов ее, но пока не откликнулся. Миг – и распахнула Елена глаза. Светило в окно солнце золотыми лучами, мягкими да светлыми. Быстро сев, завертела она головой, то себя щупая, то шаря руками вокруг. Тихо было, только снаружи привычные доносились голоса да шум деревни. Поднявшись, провела Елена пальцами по лицу – высохли слезы, пусть и стоял в горле ком. Неужто приснилось…от тех мыслей ее Святослав отвлек, что в избу заглянул. Вмиг напряглась ведьма, всматриваясь, да только обычным он был – в той же рубахе, с тенью под глазами да золотыми кудрями. Улыбнулся ей кузнец, ближе подходя. – На закате явись одна в поле. – похолодело у Елены под сердцем. То был голос ее мужа, ласковый да тихий, что обнимал ее со спины, но не его слова. Отбросив руки его, с диким взглядом к нему обернулась Елена, но увидала все то же лицо, теперь разве что озадаченное. – Ты чего? – Что? – только и смогла она выдохнуть, руки все держа в воздухе. Святослав же, плечом пожав, на дверь кивнул. – Да пес тот опять, говорю, к дому прибился, Николку напугал. – честным да простым был его голос, хрипловатым, как часто бывало, но задумчивым будто. Взял кузнец жены руки в свои, с тревогой в глаза ее заглянул, наклонившись. – Ты что, Еленушка? Чего испугалась? Теплыми были шершавые руки его да живыми. Настоящими. Сжала Елена его пальцы в ответ, головой покачав. Но и ответить она не успела, как забежал в избу Володя, траву какую-то в кулаке зажав. – Но не пахать или сеять. – радостно сообщил он, лицо подняв к матери. Снова ухнуло сердце Елены, и на сей раз, вздрогнув, прижалась она к Святославу, защиты словно ища. Но и во взгляде сына встретила непонимание: тот моргнул, остановившись, да глянул на отца. – Что-то ты сама не своя, – покачал головой Святослав, и легла рука его жене на плечо, в объятиях пряча. – Да, – опустил Володя руку с травой, вновь на Елену взглянув, да так внимательно, что та испугалась почти, что видит что-то ее сын. Но тот лишь плечами пожал, вновь траву показав ей, – Так что? Коли эту я высажу, она псов отпугнет? Их Никола не любит. – Отпугнет, – даже не глянула Елена, что там собрался он сажать, тихо ответила. И отодвинув руки Святослава, словно во сне, выглянула она за порог. У крыльца, залитого солнцем дневным, был младший ее сын, златокудрый Никола. Услышав шаги, тотчас повернул он к матери голову. – Там судьбу свою ты примешь: победишь или истлеешь. – его голос был робким, на грани шепота, как всегда он говорил. Не было ни намека малейшего в больших его глазах на что-то зловещее, смотрел он открыто, почти с мольбой. С мольбой ясной – отогнать собаку, что у изгороди оскалилась. И в тот миг поняла все Елена. То был не морок и не сон. То был ответ на вызов ее, облаченный в крохи безумия, самим воплощением которого был Чернобог, и теперь обронил по капле в мир этот, чтобы дать ей ответ не прямо, но жестоким самым способом – голосами родных ее, тех, кого она потеряет навек, коль не сумеет победить саму черноту мировую. И стоило осознать ей, как выпрямилась Елена, вернулась к ней та решимость во взгляде, что всегда была ей присуща. Юбку отряхнув, развернулась ведьма да голой рукой бросила на собаку сноп искр огненных, и та убежала, скуля. Войдя же в дом да проводив Святослава, принялась она за дела с силой удвоенной, будто все завершить собираясь: и дом подмела, и сготовила, даже отвара целебного с запасом поставила на огонь. А когда двинулось солнце с центра, вышла она за порог да поймала за рукав Володю, мимо бегущего. Повернувшись к ней, встретил он тепло в глазах изумрудных, ласковое да почти печальное. Опустилась Елена перед сыном, руками плечи его обведя. – Сказать тебе хочу, – начала она тихо, в глаза его глядя неотрывно, – Радуется сердце, когда вижу я, как ты помогаешь отцу ослабевшему да брата защищаешь. Так и делай. Ты их, Володя, всегда береги. Ты же старший. Обняла Елена сына, что чуть не зарделся, смущенный, да в ответ обхватил плечи ее. Но быстро отпустила его, велев в кузницу бежать да поднявшись, чтоб не видел он, как подступили слезы к ясным ее глазам. За домом же, куда вышла она дрожь унять в руках, вдруг встретил ее острый по-птичьему взгляд. Стоял Соловей, спиной прислонившись к дереву да крылья свои цветастые скрыв под плащом, да смотрел на нее не то с укором молчаливым, не то с тревогой. Вытерла тогда Елена щеку, выпрямив гордо спину. – Что? Шепот Чернобожий услыхал, поди, отца притащил? Прогоню. И не вздумайте отговаривать, – стальным да холодным был голос ее, когда уперла руки Елена в бока, глядя на него неотрывно. Соловей же, вздохнув тяжело, лишь качнул головой. – Нет. Отец с Баюном ныне далече, – говорил он серьезно, не в своей манере шутливой, да глядел на Елену без страха пред ее нравом. – А я…услыхал. Но не просто отговорить пришел, а помочь. Навские-то колдуны – род противный, и мне жизни попортили…живут они мало, да только все ж все вокруг потравить успевают. Но если с ними еще можно совладать, то с самим Чернобогом… Присвистнул он, подбородком дернув острым, да отвел взгляд куда-то в траву. – Ты, Елена, высоко взлететь силишься, да только крыльев птичьих у тебя нет. Ты б поближе к земле ловила, – словно в подтверждение словам своим, качнул он крылом под плащом, – Зачем тебе он сам, сестрица названная? Сын его тоже силен, он ведь может унять колдовство. Попроси у Кощея, ведь с богом драться… – …я решила уже, Соловей. – не терпел возражений голос Елены, когда вскинула она гордо подбородок, рукой махнув на того, – Не для того его самого позвала, чтоб потом хвост поджать да к сынку его побежать. Он сам наделил меня силой, все от него, так пусть глянет, что породил. Не дав Соловью ответить в глаза ей да не слушая, что крикнул он вслед, ушла Елена прочь. Не слышала она и тяжелого вздоха за спиной своей, и как крылья могучие раскрылись, поднимая хозяина в воздух да прочь унося. Думала она все о том, как бы в кузницу заглянуть, что сказать, как смотреть. Одного ведь взгляда хватит Святославу, чтоб тревогу прочесть ее, а как он прочтет – так глянет глазами своими, обнимет ее, и…все. Либо слезы польются из глаз, либо правда горькая с уст. И тогда ничего не остановит кузнеца, даже ослабевшего, от того, чтобы кинуться к черноте жуткой да самому в лапы ее сдаться, лишь бы Елена глупости не творила да себя не мучила. Ведь ничем иным, кроме глупости, не была затея ее, то она понимала. Да только та девчонка, что со смешком дерзким скакала по самым высоким деревням да в самые гущи драк мужицких бросалась, все ж была в ней, как были все те, кто следовал за ней по пятам да шептал, шептал, шептал, все подначивая. За боль свою, за дом родной да за ее же любимого. Но смеялась над ней в тот день, кажется, сама судьба. Ведь едва решила Елена, что проведет она то время, когда все к закату готовится, одна да в лесу, вдруг встал пред ней Святослав на дороге, путь преградив. И впрямь стал взгляд его встревоженным, стоило ему оглядеть жену да в глаза ей посмотреть. Поймал кузнец ее за руку, обхватив пальцами длань, и был его голос высоким от неясного страха. – Елена, ты что? – не смела она отвернуться, но вся внутри сжалась, слезы держа едва. А чтоб спрятать это, обняла его Елена вдруг, сжав в руках да лицо укрыв на груди. – Нет никого у меня на всем свете, кто был бы тебя дороже, – тихо она ответила, с мыслями собираясь. А подняв лик, обхватила руками голову его да в глаза посмотрела, и зазвучал ее голос не только в воздухе тяжелом, но и в самой его голове. – Возвращайся домой. Береги сыновей. Поклонись Рогволоду, Соловью да Баюну, как их встретишь. И не смей обернуться. А когда остекленели у кузнеца глаза да обвисли руки его, развернулась Елена да бегом прочь бросилась, пока Святослав, околдованный, шагом тяжелым возвращался в их дом. _ _ _ Алым, кровавым был тот закат, будто пасть огненная разверзлась вдали. Выполнила Елена условие – пришла на поле одна, с голыми руками. Уж высохли слезы, ушла дрожь из пальцев, воротилась злоба, что горела огнем в глазах ее изумрудных. А злоба да готовность ко всему того, кто смирился с участью своей ужасной, как известно – сила страшная. Чернобог явился ей просто. Не тенью, не всепоглощающей тьмой и не тысячей голосов. Он лишь появился: миг, она моргнула – и вот уже на камне, в той самой, дальней части поля, где оно уходило в лес, сидела фигура его черная. Выше человека он был, с телом из черноты вязкой да с ликом, что лежал на черноте этой, словно маска человеческая. Будто трещина, расползлась по той маске улыбка хитрая, а глаза, горящие пламенем алым, в самую душу ее смотрели. – Что ж, мятежное дитя мое, – эхом гулким голос его прозвучал, закрывая собой все звуки другие, и была насмешка в том голосе, что даже не пытался он скрыть, – Кровь от тех, кто отверг меня. Ты и правда пришла вызвать меня на бой? Не обманул Елену ни облик, к человечьему близкий, ни голос его ровный. Гордо, не дрогнув, расправила она плечи, взгляд яростный на лживый этот лик устремив да не ответив. Чернобог же, видя это, засмеялся лишь, и был этот звук раскатистым да громким. – Что ж, будь по-твоему. Да только помни, что я тебе говорил. Исчезло все в тот же миг. Оказалась Елена в черноте, пустой да тихой, где ни верха, ни низа не было, ветер не дул да трава не росла. Но не одна была она там: мелькали повсюду лики, тени, фигуры, лился шепот, что то перерастал в гул громовой, то затихал, к шипению приблизившись. Видела Елена мельком и знакомые лица, те, что снились ей иль стояли на краю обзора, в делах колдовских подсказывая, и те, что не знала совсем. Не только люди были там: и звери сновали, и существа неведомые, и говорили, шептали да выли все они одновременно. Бросилась Елена в сторону, затем в другую, не зная, что и делать ей…а потом поняла: видать, больно любил Чернобог сказки людские. Стало быть, надо ей, как в многих из них, настоящего его отыскать. Долго бежала Елена, металась из стороны в сторону, огни глаз его алых высматривала да хватала руками пустоту. Но в один миг взяла да прямо за себя обернулась, ухватив его точно за руку, что холодной была, неживой. Услыхала она, что из всех теней, что копошились здесь, только эта одна, что за ней по пятам ходила, молчаливой была. В тот же миг загорелись глаза Чернобога, пропала рука его из ее пальцев да стихло все вокруг. Все в той же пустоте стоя, увидала вдруг Елена пред собой зеркало. Но не то, что дома обронила, маленькое да простое. Это большим было, во весь рост отражало ее, да с рамой резной, богато украшенной. Посмотрела в него Елена без боязни, но тотчас обомлела. Себя же саму она видела, да только не в неживой пустоте, а в доме, теплом да родном, где свет солнечный в окна лился. Пробежали позади нее сыновья, подросшие уже, и даже тихий Никола смеялся во весь голос. Распахнул там же, за спиной ее, дверь Святослав, и был он свеж да румян, без тени в глазах да бледности болезненной. А сама она, что прежде стояла, застывши, обернулась вдруг вокруг себя, красуясь будто, да взмахнула руками. Увидала тогда Елена, что обе руки у ней чистые – не было почерневшей, да и грудь с шеей были чисты, без вен черных. Распустила Елена в зеркале косу да озорно, как в юности было, сверкнула глазами. – Кто ж из нас настоящая? – ее же голосом вопрошало вдруг отражение, прямо в глаза глядя, звонко да с лисьей усмешкой в голосе. – Я, – тише, ощутив, как тоска остро кольнула под сердцем, Елена ответила, взгляд бросив вниз, на черную свою руку. Засмеялось тогда отражение ее же собственным смехом, вновь руками махнув. – Ой, дурная! Но права. Ты, пока ты. Но одно твое слово, и я буду, – сощурила Елена в зеркале хитро глаза, вперед наклонившись. – Ведь учитель-то твой…любит он покаяние. Подняла Елена взгляд, да возразить не успела сразу, застыла, увидав, как стоит с ней зеркальной рядом сам Чернобог. Все в ту же черноту непроглядную облаченный, с маской человечьей на лице, сверкал он дикой своей улыбкой, уже руку к плечу ее в зеркале протянув. – Все простит, коль признаешь, что зря все затеяла. Простит да одарит, – подмигнуло ей отражение, руку черную да когтистую уж своей накрывая. Того не стерпела уже Елена. Зло глазами сверкнув, стащила она с пальца одно из колец своих заговоренных. – Да ни за что, – злобно выплюнула она, размахнувшись. – Пусть сила моя от тебя, но учитель мне – Рогволод! Швырнула Елена кольцо свое в зеркало со всей силой, с какой могла. С громким звоном разлетелось оно на осколки, что осыпались да вмиг растаяли, будто лед. Оказался тогда под ногами Елены пол каменный, а над головой – свод высокий, что во мраке тонул. Быстро огляделась она, лик его ища глазами да понять пытаясь, где она и что ж на сей раз за испытание. А когда увидела, то встретила его меньшим ростом, на человека более похожим. Спала с Чернобога и маска гладкая, открыв серое его лицо. И пусть все так же безумно да ярко сверкали кровавые его глаза, ныне видна стала и тьма, что сочилась, вязкая да блестящая, из них да рта его. Всклокочены были волосы его черные, и стоял Чернобог там, где снижался свод каменный, неровный, будто грубо вытесанный, да закрывался в тяжелой двери. – Что, открыть прикажешь? – гулко отдались от стен и голос ее звонкий, и шаги, когда приблизилась к нему Елена, руки дрожащие в бока уперев. Чернобог же, против, казалось, сути своей, лишь издал смешок тихий да усталый, в воздухе махнув когтистой рукой. – Эту дверь, Елена, я и сам открыть могу. Но не стану, – в тот же миг раздался грохот, что стены потряс, из-за той самой двери, будто огромные цепи железные на пол рухнули. Прокатился следом за ними и рев чудовищный, Елену заставив содрогнуться да ладони прижать к ушам. Когда же стих вой этот страшный, не понимая, что делать ей, воззрилась Елена на владыку тьмы. – Что ты смотришь, окаянная? Иль ты думаешь, что всегда все у богов легко да просто? – усмешка усталая прошла по губам его, расползлась, будто трещина, когда положил Чернобог длань на тяжелую дверь, – Сын мой за ней. Не тот, златоокий, другой. Не дорожил я им, и вот, ныне что? Ныне чудовище он неразумное. Ни отца не узнает, ни матери. Сгорбились на миг короткий плечи его, а когда выпрямились, обернулся он к Елене, руки скрестив на груди. В самую суть, сквозь все взгляды настороженные да сжатые губы зрил он, не сводя взгляда с Елены. – Каждый день его вижу уж столько, сколько в жизнях человеческих не сосчитать. А ведь и те, в чьей крови сила моя течет, дети мне, – сделал он шаг к ней ближе, но не дрогнула Елена, на месте осталась. – И ты, стало быть. Что ж ты рвешь мне сердце? Думаешь, этого мало? Кивнул Чернобог вновь на дверь за спиной своей. – Зачем отказываешься? Зачем на бой зовешь, гонишь зачем, на других размениваешь? Стало ответом ему молчание. Пусть поутихла ярость в глазах Елены, все с той же решимостью стальной глядела она в глаза его, спину прямой держа. А потом, вздохнув, сквозь зубы бросила: – Затем, что нужна мне жизнь Святослава. А чудища всякие – дело твое. Замолчал тогда Чернобог. Вновь исчезло все. Обдало Елену будто вихрем ледяным, и вновь очутилась она на поле, пока у горизонта уж рассвет дребезжал – пока играли они в игры эти, уж и ночь прошла. Но проступил сквозь ветер, травы шелест да звон в ушах ее гогот, что поначалу далече звучал, но все нарастал, приближаясь будто, покуда не стал невыносимым, все мысли ее собой захватив. И сквозь него, не прекратив безумия этого, словно несколько было у него голосов, зазвучали слова Чернобога. – Ну, Елена! Ну, лисица! И меня нашла, и себя настоящую, и решимость свою сквозь само Межмирье пронесла, даже пред скорбью родительской не дрогнула! – полным веселья безумного был его голос. Треснул будто сам воздух пред ней, и наконец явился Чернобог следом, без лица поддельного, со взглядом пылающим да тьмой, что чернотой беззвездной вилась за плечами его, будто плащ. Вновь захохотав, взмахнул он рукой. – Победила ты! Ну и чертовка, а… я уж думал, совсем размягчила тебя жизнь деревенская, ан нет! – Делай, что обещал! – перекрикнув его, в отчаянии от усталости, вмиг плечи сковавшей, да от тревоги холодной Елена крикнула, ближе шагнув к нему. Лишь тогда унял Чернобог веселье свое, с шумом выдохнув да склонив к ней лицо. – Что обещал? – хитро сузились вдруг глаза его, блеснув недобро, и снова кольнуло Елену под сердцем, будто иглой, из самого льда сделанной, – Не обещал я тебе ничего, лисица. Ты меня крикнула, глянула злобно да бросилась в самую тьму, а вот слово-то взять…позабыла. Ох, недаром говорят, любовь человечья… Будто с презрением, цокнул он языком, вновь выпрямляясь. Но прежде, чем ответить Елена смогла, остановил ее властным жестом. – Развлекла меня, признаю, – упиваясь то ли силой своей да властью, то ли взглядом ее потерянным, усмехнулся вновь Чернобог. – Но играли мы не на муженька твоего, а на твою же жизнь. Забираю я ее, знаешь ли, за обиду-то…но раз ты победила, может, и обменять можно то, что выиграла, а? Тяжко стало на душе тогда у Елены. Смолкло будто все вокруг, ничего она не видела, лишь черные когти, что раскрылись пред ней, пока он руку протягивал. Подступил к горлу ком тяжелый, вспомнилось ей тогда то зеркало да мальчишки, что там пробегали, подросшие. Не под ее крылом, стало быть, подрастут-то. А Святослав…не в объятия к ней, выходит, он здоровым придет. Сглотнула тогда Елена, взгляд, вмиг потухший, подняв к лицу Чернобога. Не было ни сил у нее злиться на обман его, ни ярости уж на душе. Да и где ж обман? Все он честно сказал, пусть и сделал слишком уж тонко. Но чего ожидала она от бога, когда шла к нему, словно дитя глупое, что в силу свою верит излишне? Вздохнула она тяжело да и подала ему руку. – Обменяю. Пусть Святослав живет, сколь отмерено ему было бы без колдовства этого, – тихим был голос ее, будто силу свою потерял. Только мало было того Чернобогу. Обхватил он длань ее узкую да резко к себе притянул, прядь вороную убирая от лица ее побледневшего. В жуткой, довольной усмешке расползлась его пасть, когда зашипел он шепотом низким, почти над самым ухом ее. – А еще за то, что ради ребячеств твоих я покинул Морену мою, скучать оставил, – усмехнулся он глухо, словно шелест змеи по траве, – Не отдам я тебе твою верность, что навеки связала нас в тот же миг, что ты приняла свою силу, назад. Хоть из Нави, хоть из вечной самой пустоты позову я тебя – и ты явишься. Поняла? И когда стал ответом ему лишь кивок, слабый, видный едва, ведь покидали уже силы Елену, вновь поплыл по воздуху хохот торжествующий. Соединил Чернобог губы их, договор закрепляя – не страсти то жест был, но власти, что камня Межмирья крепче. Вместе они и растаяли: Чернобог – огня черного всполохом, а Елена – песком серым, что на землю осыпался в снопе искр, что сверкнули во мгле предрассветной да тут же потухли. В тот же миг на дороге, что к полю вела из деревни, вдруг застыл, словно камень, и Рогволод. Опустел взгляд его, раскрылся глаз слепой шире, видя, как крылья вороньи над полем взмахнули да приняли в объятия свои душу, что лишь взгляд опустила покорно.