Навь

– Слыхали? Нашли! – голос, что срывался и от возбуждения, и от усталости единовременно, разнесся по воздуху, что хлыста удар. Мужик, что только что вернулся с околицы, видать, бежал бегом, и ныне оперся на забор, у дома передохнуть встав. – Староста да люди решили все! От мора, от недорода, от водяного этого окаянного, все как прежде, откуп нашли. Угрюмым да понурым был вокруг народ. Те, кто на собрание не пошел, старики, девки некоторые да дети, вмиг к нему стали стягиваться. Робкой, недоверчивой была надежда в глазах их – больно уж тяжка была зима прежняя. – И кого нашли? – Какой откуп? Говори уж! – нетерпеливо толкнул его кто-то в бок. – Да мальчишку того… кузнецова сына. Володьку, что ль. Чей мать-то померла, а кузнец Святослав… ну, вы ж знаете. – А… того, черноглавого, – протянула одна женщина, потирая руки, от работы вспотевшие, пока за юбку ее ребенок цеплялся. – Ну пущай. Мать-то ведьма была, известно дело. Хоть лечила, все равно ведьма, от нечисть к рукам и прибрала. Дак и в нем, поди, нечисто. Может, и к лучшему все. Лесные возьмут, от всех отстанут. – А Святослав-то как же? – встрял вдруг мужик, что постарше, хмуря седые брови да опираясь на клюку свою. – У него ж ещщо один есть, который не встает-то, малой совсем. Этот хоть по хозяйству, хоть за братом присмотреть мог… а коли его не станет, кто Колюшку поднимет, накормит? Правда была в словах его, и потому замолчал люд, переглядываясь. Старики вмиг глаза отвели, кто в траву, кто на небо. Пусть было время, когда уважали они Елену да любили многие кузнеца, ныне иначе стало все: как не стало жены, помрачнел Святослав, закрылся да распугал от себя всех вокруг, и без того пуганных тем, что на поле случилось – слухами да договорками оброс дом их, будто сорняком. Пусть уже не ронял кузнец молота да не кашлял, грубым стал, ходил, в туман словно погруженный, да дни свои предпочитал проводить за работой. С того самого дня злополучного так сын его младший и не оправился – то ль удар хватил, то ли страх больно лютый, потому и смотрел за ним, в избе один оставаясь, лишь Володька. – Детку жалко. Мож, старик тот, как его…Рогволод? – подала голос тихий одна из девушек, вмиг все взгляды к себе обернув. – Приходил же он, помогал. – Рогволод-то? Да он ж, как Елена-то сгинула, что сквозь землю провалился. Не зимовать не приходит, ничо. Заглянет, на столб поглядит да опять в лес. На него ныне надейся – что помирай. – тут же одернула ее другая, фыркнув да дернув плечом. – То-то и оно, – вздохнул ей в ответ первый мужик, кивая. – Значит, и младшенький скоро следом, без присмотру-то. Ну, то дело Святослава, хоть деревня жить будет. Повисли слова эти в воздухе, еще холодном по-весеннему. Не было в них ни злорадства, ни жалости, а простота была. Так выживали они – одно в обмен на все, а горе чужое – оно за чужой же дверью. Да облегчение было у тех, кто сам детей растил, что не их кровиночке в лес страшный идти. – Ну так и будет, стало быть, – без выражения любого махнула рукой бабка одна, уж к избе развернувшись. – Ну и правильно. Че тут думать-то. Не в первой же раз. Так было принято то решение да найдено ему оправдание, и знали все – забудут скоро. ______ Стоял в их избе запах угасания да болезни, но не едкий да гнилостный, какой в зловещих бывает местах, а легкий, словно дыма струйка в воздухе, да усталый – высохших трав да самой печали, что в дерево въелась. Сидел на лавке у печи Святослав, спиной к двери повернувшись. Не было у него больше тени под глазами, оправилось бледное лицо, а руки, что сейчас на коленях лежали, не дрожали боле. Но ныне сгорбились плечи его могучие, под незримой будто тяжестью. Жизнь, здоровье само – то вернули ему. Да только то, что смыслом наполняло дни серые, было уж не вернуть. Или в мире этом не сыскать более, или угасало оно на глазах. В углу задернутом, в серой тени да огня отблесках, что дрожали на стенах, тихо бредил Никола во сне. Горели щеки его нездоровым румянцем, а волосы поблекшие прилипли ко лбу, что покрылся испариной. Поломал его сильно тот день, когда не стало Елены. Не стеснялся тогда Святослав в выражениях, от горя будто умом помутившись, да тогда же погнал прочь и Рогволода, словом таким покрыв, какого отродясь мальчишки не слышали. И пусть был с ним и брат, и Баюн все утешить силился песнями своими колдовскими, отобрали будто тогда у Николы что-то, будто солнце у цветка хрупкого. С той поры едва говорил он, а вставал и того реже. И лишь Владимир, что еще боле молчаливый стал да не по годам внимателен, хлопотал у печи, отвар подогревая. Без страха и без нежности поднимал он порой глаза на отца, но и без злобы, с тем лишь усталым пониманием, какого не должно быть в глазах у детей обычных. Он же и дверь открыл, когда забарабанил в нее стук громкий. Святослав не обернулся даже. Трое на пороге стояли: староста, у которого седела уж борода, да за плечами – сын его да еще мужик какой, что пришел не то по просьбе, не то из любопытства человеческого. Дальше порога не переступили они, словно самого дома боясь этого нехорошего, да староста взгляд стыдливо отвел, стоило лишь ему глянуть на Володьку. – Святослав, – глухо староста начал, глядя не то в спину ему, не то под лавку куда-то. Медленно, словно глыбу каменную ворочая, повернулся к ним кузнец. Тогда уж и сын старосты взгляд отвел, не желая с глазами этими мрачными да будто пустыми всегда встречаться. Не поднялся он им навстречу да не заговорил. – Решено на сходе, – староста глотнул глухо, словно встал в горле ком. – Чтобы…а, да ты и так знаешь, зачем. В лес снова слать будем. Все так же молчал Святослав, глядя на него прямо. – Твоего старшего. Сгустился будто воздух в избе, потяжелел от слов этих, что так и повисли в нем, да от угрозы ползущей. Володька, что уж к печи отошел, замер вмиг. Святослав же медленно, все еще словно из камня сделанный, поднялся. Отступили невольно мужики на полшага, а староста крепче посох сжал в пальцах. Недобро выглядел могучий кузнец, что со взглядом пустым во весь рост поднимался. – Никола болен, – проговорил Святослав, и голос его тихим был, но уверенным. – Володя следит за ним. – Знаю, – покачал тогда староста головой, все еще взгляда в лицо его избегая. – Тяжка доля твоя, Святославушка. Только всегда так заведено было. Да и мальчишка-то твой…крепкий, крови непростой. Может, и перейдет лес в здравии. Ложью были слова эти на большую свою часть. Не нужно было знать им того, да и не хотелось. Что там, где тень от дерева формы обретает живые да зажигаются у ней глаза, никто здесь не знал, но уж точно все понимали – не жить там ребенку одинокому. Даже ведьминому. – А коль не отдам? – спросил Святослав, и впервые в глухом его голосе искра мелькнула, что уж на ярость похожей делалась. – Так ведь… – Не дури, – перебил вдруг старосту ровный, серьезный голос. Сам Володька вышел вперед, руку к отцу вытянув, будто остановить его силясь. Медленно опустил кузнец взгляд на сына, брови сведя, пока тот продолжил, – Так было заведено? Так и будет. Посмотрел он тогда на отца, и не было в глазах его ни страха, ни мольбы, одна лишь решимость ровная, что кожу холодила. Сжалось у Святослава сердце. Уж видал он выражение такое на другом лике, чьи черты так похожи были, да такие ж глаза суровые. Не ответил кузнец, вновь на лавку опускаясь, медленно да тяжело, будто еще одну тяжесть на плечи ему водрузили, да лишь спросил, едва громче шепота: – Когда? – Так завтра ж, на закате. – быстро ему староста ответил, словно дело желая поскорее решить да убраться восвояси отсюда. И на это Святослав не ответил словом, один звук лишь издал тихий, не то рык, не то согласие выдавленное. Мигом убрались прочь мужики, дверью за собой хлопнув, что скрипнула на ветру. Так же молча, вернулся Володя к печи. Все чудилось ему, что будто вслед за Николой, которого озноб бил, как зимой, и сам он ныне согреться не может, но не от того, что зябнет, а потому что дышит что-то темное за самой спиной его. Но не подал он виду, плечей не согнул да не позволил слезам по щекам потечь. Как Елена когда-то приводила в порядок дом свой, чтоб не оставить не пойми как, так же сейчас держался он тихо, последним своим долгом сочтя боли своей не показывать тем, кому и без того на душе горько. Долгой да темной ночь та была. Святослав скрылся, но пред тем молча к сыну подошел да сжал плечи его. На миг лишь короткий, но так, что у того едва кости не хрустнули. Не шел сон к Володе. Все смотрел он в огонь, снова холод тот ощущая – холод нездешний да холод незнания, что же встретит он там. Чудище? Мать? Не было нужды ему собираться, знал он это, а потому лишь сидел, в задумчивости глубокой ладони потирая. Как вдруг услышал он слабый шепот, тихий, что шелест сухого листа, что из-за занавески донесся: – Володь… Тотчас поднялся он, чтобы край отодвинуть. Редко брат его говорил, редко и в себя приходил, но сейчас знал, что звал, это слышалось. Бледный был Никола, что простыня, но глаза его, что часто от жара туманились, глядели на брата ясно. И полны были тихого они ужаса, когда попытался он на локте приподняться. – Не ходи, – задрожала его рука, опуститься обратно заставив. – Я слышал. Володь, не ходи. Или…или подожди, я сначала умру, а потом лишь иди. Сжал Володя зубы, да слабо, неуверенно совсем, рукой замахнулся. – Я тебе за такие речи… – не ударил. Никогда бы не ударил. Опустилась его рука, вновь вдоль тела безвольно повисла, – Надо. Тогда же посыпались из глаз Николы слезы горькие. Он всхлипнул, да словно из ниоткуда взялись у него силы достаточные, чтобы вновь приподняться да брата ухватить за рукав. – Я знаю, что надо, а ты не ходи, – шмыгнул он носом, все пытаясь согласие в серьезных глазах Володиных углядеть, – Страшно в лесу. Чистым да сильным был страх этот – страх дитя, что опору свою теряет, друга единственного в мире этом большом. – И тут без тебя страшно. Батиного крика забыть не могу, – вновь задрожала рука его, пальцы разжались да помутнели глаза. – А ты…коль ты уйдешь…еще возьмешь да найдешь себе брата нового, коль тебя не съедят…ты же мой, родной… Смотрел Володька на брата, и все то, что держал он в себе, пробиваться стало наружу. Встал в горле ком, защипало глаза, и быстро утер он лицо, ладонь положив Николе на лоб. Не успел ответить, стало быть – снова тот в жар провалился, глаза закрыв да все шепча о лесе, волках да деревьях. Долго Володька смотрел на него. Отвар дать уже и не пытался, все равно не помогал, видать, не так запомнил он что-то с Елениных слов. И когда отвернулся он, глаза закрыв, знал: дальше – лишь край леса темного, что бы там ни было. ____ Поглотил лес его сразу, животных крики да отголоски гомона из деревни отрезав, стоило лишь скрыться из виду кривой сосне, что росла у околицы, да поваленному старому дереву, что уже мхом покрылось. С каждым шагом все боле иной тишина становилась – не пустой, а насыщенной. Где-то словно лапы шуршали чужие, где-то то ли вздохнул кто, то ли ухнул…помедлил Володя у старой ели с лапами раскидистыми. Видя ее, знал он – дальше путь неведомый. Дальше прежде он не заходил. Но зашел ныне, с духом собравшись да сделав тот шаг. Долго он шел, всю ночь будто прошел, да только не было все рассвета. Уж срывался голос, да стал неразборчивым, на мычание усталое походя, шепот, какому научили его старики в деревне. – Примите дары, отгоните хвори, избавьте от тяжкой доли…возьми невинных, отпусти…нет. Отпусти невинных, возьми… Не встречали ни слова его ответа любого, ни он сам никакой души. А те, что встречались, молчали да прятались, хоть и чуял Володя взгляды их. Холодные они были, внимательные, то с ветвей корявых, то из теней черных под кустами или из темноты меж стволов. Бывало, мелькало что-то, не то птичьи тени, не то звери ночные, не то что похуже. Не было уж сил у него ни размышлять, ни вертеть головой. Вспомнил вдруг Володя сказку старую. Вспомнил за ней и слова Рогволода: волк будет…тут же вздохнул он тяжело, рукой устало оперевшись на дерево. Коли волк, то пора бы и впрямь ему быть, ежели только не ошибся колдун. Да только не ошибался Рогволод, то хорошо мальчишка помнил. А потому, все свое отчаяние в голос вложив да вздохнув поглубже, поднял Володя голову да попытался по-волчьи позвать. И тут же стыд да бессилие обожгли ему щеки: вместо того, что полагал он похожим на вой звериный, вырвался из горла не то визг, не то хрип, будто хвост прищемили кошке с размаху. Казалось, сам лес темный смеется над ним – где-то скрипнула ветка, крикнула птица, но никаких там не было волков. От все того же отчаяния да злобной обиды выругался Володя, ногой с силой ударив по дереву ближайшему. И тут же, словно в наказание, сорвалась то ли ветка, то ли чья-то рука костлявая, больно на нее похожая, да ударила по самому затылку. Отлетел Володя вперед на шаг, обернувшись тотчас – никого. Но ясен был ему урок этот, и тогда, стиснув зубы, поковылял он дальше вперед, туда, где деревья смыкались стеной непроглядной. Вышел он на опушку, что серым лунным светом залита была. Вскоре то было иль еще времени протянулось, странного да вязкого, не понимал он уже. Пуст был ум, ушли и страх, и отчаяние, пустоту лишь оставив. Да только едва собирался он на землю саму сесть да к валуну, что стоял здесь, мхом покрытый, привалиться, как затрещали на другой стороне кусты. С треском диким, ветки сломав, выскочило что-то на опушку. Выхватил свет бледный из темноты шерсть взъерошенную, серую да пеструю на спине, и сверкнули во мраке глаза янтарные. Волк это был, что прямо на него смотрел, к земле припав после прыжка своего да проехавшись на лапах. Облизнувшись быстро, отряхнулся он, воздух шумно выпустив через нос. И Володя застыл, прямо на него глядя, словно могло это дать ответ, зов ли его то подействовал или станет он ныне трапезой. Волк моргнул. А потом, отряхнувшись вновь, меняться вдруг начал. Будто бы сползла с него одна шкура, в другой оказаться позволив, встал он на задние лапы, покуда где-то редел его мех, а где-то в одежды серые да подранные обращался. Оказалось на месте морды лицо человечье, лишь глаза так и остались горящими, а часть волос – светлой, будто седой. Вскинул тогда волк брови, словно в недоумении, да вновь выдохнул громко, отдышаться пытаясь да в воздухе рукой махнув. – Твою мать! – громко, человечьим голосом простым да грубоватым, какой у любого деревенского парня бывает, выругался он, во все глаза на ребенка пред собою смотря. – Ты…чего тут? Нет, я гоню этого… – снова он рукой махнул, но уже в чащу, где, видать, тот самый “этот” и скрылся, – …вижу: черти что, человечий детеныш разгуливает себе. Чуть дурачком не стал. Ты это…ты кто? Прежде, чем успел Володя хоть пикнуть, приблизился к нему волк, на колено одно опустившись. Полны беспокойства искреннего были нечеловеческие глаза его, когда он его осматривал. – Ты чего так далеко в лесу один шляешься? Мамку с папкой где потерял? – скользнул взгляд его по худому лицу Володиному, по одежде потрепанной, по пустым глазам, что не выражали ничего толком, и вмиг беспокойство тревогой сменилось искренней. – Ты чего это, малец? Не боясь, протянул он тогда руки. Обхватили его ладони широкие да теплые узкие его плечи, и тогда, словно от сна очнувшись, наконец нашел в себе силы Володя заговорить. Не чудовище было пред ним, не боги древние да не коварные духи. А потому ответил он не прошением выученным, а просто, плечами пожав. – Я…Володька, – тихо, чужим будто голосом, хрипящим чутка, выдавил он, взгляда не отводя, – Меня лесу отдали. Из деревни. Замер тогда волк-человек, и стали круглыми янтарные его глаза. – Отдали? – повторил он, будто ушам своим не поверив, – Из деревни. Лесу…знаем такое, видали. Да только больно ты далече теперь от деревни-то. Это как ж… Отпустил он одну руку, по лицу своему проводя. А потом вдруг замер, убрал ладонь да принюхался, совсем по-звериному. И тогда сощурились глаза его желтые, тронула усмешка недоверчивая уголок губ. – А, колдовской, – уверенно, понимающе он кивнул. Но в следующий же миг вновь лицо его омрачилось, – Лесу отданный, стало быть. И тем же лесом принятый, да только ни звери, ни Леший не взяли… Он замолчал. Молчал и Володя, понимая, что нечего ответить ему на поток этих слов, что вел куда-то, судя по тому, как волк-человек брови свел задумчиво, а куда – он не знал. – Пойдем-ка, Володя, – всякую усмешку голос его утратил, задумчивым став, но мягким, когда выпрямился он, руку протянув широко раскрытой. – Со мной. Звать меня Серый. Ты меня, братец, держись, нечего тут одному делать. Посмотрел Володя на руку эту протянутую. Не лапа звериная, не когтистая тень, но обычная ладонь тянулась к нему, пальцы раскрыв длинные. И тогда, назад не глянув, вздохнул Володя да подал ему руку свою, поняв с удивлением, что была рука Серого живой да теплой. ____ Повел его Серый уверенно, словно знал каждый корень выступающий да каждый поворот тропы невидимой, потому что так оно и было. Меняться стал лес, как Володя заметил: вытянулись деревья, темнее став да молчаливее. Не скрипели они тут на ветру. Где-то вдали прошел кто-то, кто огромным был, если по звуку судить, да только когда глянул Володя на Серого да понял, что тот не боится, тоже не бояться решил. Показался вскоре огонек сквозь ряды стволов темных. То было окошко избы, что светилось, тепло обещая, да так и манило к себе. Но не стало Володе легче, ведь увидал он тогда и то, что избушка та возвышается на птичьих костлявых ногах, что когтями в темную землю зарылись, траву раскидав. Сновали у ног этих фигуры мелкие, видные едва, хвостами длинными взмахивали да то и дело не то хохотали, не то перекрикивались голосами своими визгливыми. – А это, – заговорил Серый, шага не сбавляя да на избушку кивнув, и был тон его простым, словно показывал он лишь соседскую баню. – Яги дом. Опять карга чертей баламутит…вечно то пляшет с ними, то со всем вокруг беседы ведет, а о чем – не понятно. От скуки все избавляется. Ты не бойся ее, главное в дом без спросу к ней не заглядывай. – Я сказ слышал, будто она детей жрет, – негромко, голосом, что высоким стал от изумления, да вмиг усталость позабыв, ответил ему Володя. Будто сами собой сжались пальцы его у Серого в ладони, но волк лишь засмеялся да головой лохматой затряс. – Сказка – ложь, да в ней намек, – усмехнувшись еще раз да плечом простодушно пожав, потянул Серый его дальше по тропинке, – Ты здешних лучше не суди. У каждого вкусы свои. Остались позади и визги чертят, что сновали у избушки, и шаги чьи-то тихие. Поредел лес, и вышли они к реке, чьи берега серые были, будто из камня. Внизу, под обрывами со стороны каждой, бурлила и гудела темная вода, в которой то и дело мелькало что-то светящееся, словно в самой воде огоньки вспыхивали да гасли вмиг. Был перекинут через нее мост, да не из простых досок, а из черных, связанных алым чем-то меж собой. Пригляделся тогда Володя да понял вдруг, что местами будто бы и не доски это вовсе, а кости почерневшие, меж собой скрепленные. Вспомнились тогда ему слова, что слышал он и от Рогволода, и от стариков в деревне: умрешь – Калинов мост пройдешь…еще пуще прежнего сжал он Серого руку, и уж тогда-то наполнились страхом глаза, когда посмотрел он на волка, что серьезнее стал, останавливаясь. – Вижу, знаешь. Калинов мост, – кивнул туда Серый, поморщившись едва заметно – пахло здесь чем-то гнилым да влажным. – Через реку Смородину. По ту сторону его Навь лежит. Даже сквозь страх разглядел Володя, как помрачнел на миг краткий у волка взгляд. Но быстро моргнул тот, встрепенувшись да мысли тяжелые отогнав. – Эй, да не бойся! – хлопнул его Серый по плечу, явно силу считая, да все равно тяжело да грубовато. – Не мертвец ты и не будешь, даже коль в Навь зайдешь. Просто привел я тебя человечьим путем. По нашим-то тропам, звериным, не прошел бы, а мост…коль до моста дошел, так он всякого пускает. Пойдешь? И когда стал ответом ему кивок слабый, провел его Серый по мосту, плотно руку в своей грубой сжав ладони. Не скрипело дерево под ногами их, лишь постукивало. А стоило ступить на тот берег, как поменялось все вокруг так, что и сказать нельзя, как именно: то ли свет мягче стал да бледнее, то ли тени чернее, то ли все сразу. Кривее стали деревья да холоднее тут было, но не щипался тот холод, не кололся иглами, лишь лежал на теле, будто камень гладкий. Выждав, пока огляделся Володя, повел его Серый дальше. И тогда уж мальчишка молчание их первым нарушил, взгляд устремив вперед. – Серый, – перевел он взгляд на лицо его, голову приподняв, когда обернулся к нему волк, – Ты к Кощею меня ведешь? Замедлился волка шаг тогда, дрогнули ресницы седые. Поджал Серый губы, глядя на него да вздохнув тяжело. А потом, как пристыженный, почесал в затылке, волосы взъерошив свободной рукой. – Смышленый ты больно, – вновь появилась на лице его усмешка, да только теперь мрачноватая, – К нему. Он ж и Нави царь, и мне хозяин. Только ты, Володя, поверь: уж лучше к нему, чем… Не договорил волк, рукой только махнул да быстрее пошел. И вскоре, когда обогнула тропинка поле, серое да пустое, вырос пред ними дворец. Не был он сказочным да красивым, но был властным, силой мрачной дышал. Окружен был дворец тот стеной высокой, за которой вздымались к небу тяжелому высокие, черные башни, все формы чудной да острой, словно из единого камня вырезанные. Над воротами же, что были заперты да оплетены цепями тяжелыми, знак темнел, из трех линий острых да скрещенных сложенный. Перед теми воротами Серый и встал, уже вздоха тяжелого не скрывая, да повернулся к мальчишке, голову наклонив. – Главное, помни: знай, что судьба твоя в его руках ныне. Но и страха лишнего он не любит. Меру знать надо. Пробежал по спине Володи холод острый, но и на это кивнул он, плечи расправив. Будь, как будет, подумалось ему. Повернулись они тогда к воротам тяжелым, и в тот же миг со скрежетом расползлись тяжелые цепи, отворяя створки да после вновь замыкаясь за спинами их. Пересекли они и двор широкий, и тогда уж сам дворец им двери отворил. Менее мрачно было внутри, как показалось Володе. Пусть своды высокие во мраке тонули, освещали все вокруг огни золотистые, на стенах да темных окнах поблескивая да отбрасывая тени дрожащие на ковры. Не было обычным пламя это, не трещало оно, а гудело, едва слышимо. И тотчас другое внимание его привлекло: у стен самых мелькали то и дело фигуры. Бесшумные, едва видные, словно прозрачные почти, были они без лиц и без черт любых, лишь носили на себе очертания человеческие, но стерли будто с них все остальное. Но позабыл Володя о них, когда ощутил, как вокруг воздух холодеет, тяжелее становится, да как сжимает на миг руку его Серый в своей. Стояли они пред еще одними дверями, на которых все тот же был высечен знак, и за дверями этими слышен был голос. Даже приглушенный ими, был он, словно гром, что от стен высоких отдавался эхом. – …И передай, что о том забывать, кто над тобой же стоит, очень глупо. Не стоит делать того, коль сохранить свои крылышки хочется. Зашуршало что-то за дверями, звук крыльев хлопающих напомнив, и на короткое совсем время стала вокруг тишина. А потом распахнулись вдруг двери высокие, грохнув о стены каменные, да еще громче голос прогремел, в котором и холод древний, и раздражение усталое слышалось: – Что ты там встал, собака? Иди. Тотчас дернулся Серый, нос сморщил да быстро выдохнул, чтоб стало спокойным лицо его. Потянул он за собой Володю, и вошли они сквозь двери те высокие в зал. Ни на окна резные, ни на что вокруг не смотрел Володя, стоило очутиться ему там. Приковался вмиг взгляд его к центру, к трону рогатому, что чернее был самой ночи да темнел средь огня золотистого, словно всякий свет поглощал. Не мог разглядеть он, то ли из костей, то ли из рогов трон тот вырезан был, поскольку вслед за ним увидал Володя и того, кто на него опустился, за спину откинув полу плаща длинного, шитого золотом да серебром. То был сам Кощей Бессмертный. Но не походил он ни на чудище, ни на кости живые, а схож во многом был с человеком. Мертвенно-бледной была кожа его, и ложились тени на острые его черты ярко, каждую подчеркивая. Блестела на голове корона, что сделана была то ли из стали, огнем оплавленной будто да заточенной после, то ли из серебра. Но пуще всего другого горели глаза его – были они золотыми, чистыми, смотрели остро да внимательно из-под темных век. Стало Володе невольно холодно от взгляда этого, но помнил он слова Серого, а потому сдержался, не дрогнув. – Владыка, – тут же склонил Серый голову, руку свободную к груди приложив. И Володя, взгляд на него кинув, тоже склонил, волосами взъерошенными лицо на миг закрывая. – Серый, – когда выпрямились они, увидал Володя, как безучастно да устало смотрит Кощей на волка, а потом взгляд прямо ему самому в глаза переводит, – Что ты притащил опять? Отпустил тогда Серый руку его, вместо этого за плечи взяв крепко, да вперед выдвинул. Но рук не убрал, сам не отошел, а взгляд точно к лику Кощея поднял. – Мальчишку. В лесу на опушке нашел. – напряжение, но не боязливое, а будто защитное, твердое, в голосе его проскользнуло. Кощей же, бровь черную вздернув, с головы до ног Володю оглядел, после вновь к волку обратившись. – Вижу, что не зайчишку. – потерял голос его раздражение да злость, плоским будто став да пустым, безразличным, – Мне он зачем? – Ты дослушай, владыка. Опушка та…далеко была от деревни, – чуть сильнее сжались на плечах Володиных сильные его пальцы, но и тогда мальчишка не дрогнул. Наблюдал он за тем лишь, как Кощей перебирает пальцами своими длинными, что были перстнями унизаны и не то тканью черной обтянуты, не то темнотой холодной, да бесшумно стучит ими о трон свой чудовищный, чтоб хоть куда-то глядеть. – Люди лесу отдали, только лес не взял. Провел. Леший сам деревья раздвинул, зверье отвернулось…колдовской он. С той кровью…тяжелой. Разит за версту. Повисло тогда молчание в зале тронном. Когда же поднял Володя глаза свои, оторвавшись от рук Кощея, столкнулся он вдруг взглядом с ним. И не было боле в золотых глазах владыки Нави ни ярости, ни усталости, загорелись мрачным они любопытством. Выпрямился Кощей на троне своем, гулко звякнул знак его, такой же, как был на воротах, что он серебряным носил на груди. И тогда, подняв руку, поманил его Кощей к себе ближе жестом властным. – Колдовской, говоришь. Подойди-ка. – иначе звучал голос его, низким став да задумчивым. Отпустил тогда Серый Володины плечи, в спину легонько толкнул – и Володя пошел. Приблизился он к трону, в паре шагов встав. В пальцах бледных сжал он край рубахи, сглотнул тяжело да, наконец, взгляд в глаза устремил золотые. Сощурился тогда Кощей, а потом в жесте плавном, уверенном, где в каждом движении власть тяжелая да уверенная чувствовалась, протянул он руку да ухватил его за подбородок, грубо лицо подняв на себя. Поначалу повернул его Кощей в одну да другую сторону, и лишь потом ближе склонился, в сами глаза заглянув. Показалось Володе, что шевелится у него внутри что-то, не то на червячков маленьких походя, что закопошились вдруг все разом, не то на сотни иголок холодных под кожей. Отозвалась кровь его на взгляд этот, что зрел не на черты, а в суть саму, в полумраке сверкая. Когда же отпустил его Кощей, вновь на троне своем назад откинувшись, расползлась по бескровным губам его ухмылка. Медленная да хищная, вся сквозила она темным довольством, и еще ярче, казалось, зажглись золотые его глаза. Ныне смотрел он на Володю не надменно, но куда внимательней, как на то, к чему прикоснуться хочется. Тихо было в зале, но вот вновь Кощей заговорил, усмешку мрачную послав вслед словам своим. – Что ж, Серый, выходит, не только грязь ты да репейники на хвосте носить умеешь. – бархатно, низко зазвучал голос его, и хоть обращался он к волку, все смотрел на Володю, взгляда не отводя. – В нужное место привел он тебя, мальчишка. Есть имя? – Володька, – ровно, чужим будто голосом, что показался вдруг ему слишком высоким, ответил ему Володя. И тут же, кашлянув тихо, исправился: – Владимир. – Владимир…Володька… – тихо Кощей протянул, задумчиво будто, да вдруг поморщился. Вновь поднял он руку, но на сей раз не схватил, протянул лишь. – Ближе подойди. Покорно, взгляда с лица не сводя, ступил к нему Володя ближе. И тогда все так же неспешно, пальцами перебрав, схватил его Кощей за запястье, где рукав рубахи тонкой кожи не скрывал. Сжались пальцы его, за спиной где-то выдохнул шумно Серый, шагнув было вперед, а Володя брови свел да зубы стиснул. Обожгло. Не огнем, но холодом, укололо в самую грудь да опалило дыханьем ледяным изнутри сам будто разум. Заморгал он, напряглась рука, но быстро отпустил его Кощей. И когда убрал он руку свою, все с той же ухмылкой довольной глядя на него, увидал мальчишка на коже своей светлой, там, где держал его владыка, линии черные, ровные, будто выжженные на руке, как на дереве иль на камне. Все тот же был это знак, что на воротах темнел да что сам Кощей носил на груди. Поднял он пальцы, по линии проводя, и была она гладкой, от кожи не отличаясь остальной. – И запомни теперь, Володар… Поднял тогда Володар взгляд к нему. Володар. Да, то было имя его, и другого не было боле. – …Ныне ты ученик мне. Кто в том усомнится, тот усомнится во мне же самом, а этого, – и пусть говорил Кощей ровно, зловещим огнем золотым сверкнули глаза его, – Делать не стоит. Ты понял? – Понял. – чуть ровнее да увереннее стал голос его, когда отпустил наконец Володя запястье свое, гладить прекратив линии черные. Ответом его довольный, оперся тогда Кощей о резной подлокотник да взгляд свой к Серому обратил. – Проведи его в башню, что пустует, – вновь властным, суровым стал голос его. – Проследи, чтоб служки все как надо там сделали, да устрой. Ты привел – ты и отвечать за него будешь. Мне. Головой. Взмахнул Кощей рукой, и вновь с грохотом распахнулись двери дворцового зала. – Идите же. ___ Тихо уж было во дворце, как часто бывало. Володя, что позволил, наконец, напряжению ночи длинной этой да дикой своей усталости взять себя, в тяжелом сне очи сомкнул в той башне, на которую Кощей слугам своим указал. Завели они огонь, зашел и Серый – накормить да воды принести, успокоить, рассмешил его попутно историей легкой из жизни лесной своей. Все казалось волку, что чуть теплее стало и здесь, и в самом его сердце, будто ласковый ветер летний тронул серую его шерсть. И не только оттого, что раздули служки в очаге пыльном в башне той огонь живой наконец, но еще и от взгляда на мальчишку этого, что так доверчиво обещал ему не бояться, коль будут за окнами тени чудовищ да черти летать. Теперь же, оставив того одного в новом его доме, воротился Серый к Кощею. Не в тот уже зал царственный, где трон его черный стоял, но в палаты, где отдыхал сам владыка. Лежала на столе дубовом корона его, когда вошел волк, и подал ему Кощей кубок, что пах железом, дымом дровяным да травами горькими. – Молодец, пес, – низко, с усмешкой, снисхождения полной, голос его прозвучал, когда встал владыка у окна, спиной к нему повернувшись. Поднял он свой кубок, плетением золотым украшенный, да бросил взгляд сощуренный на Серого поверх плеча своего. – Ровно того притащил, кого надо. – Не тащил я никого, – тихо Серый ответил, глотая из кубка да усевшись на сундуке, – Позвал лишь. Сам он пошел. А куда и к кому…он сам догадался. Услыхав это, глухо Кощей усмехнулся, пригубив кубок свой. – Довольный ты больно, – проворчал почти Серый. Даже сейчас, в спокойствии этом, ощущал он хрупкость хорошего расположения духа Кощеева, то напряжение ощущал, что всегда звериная его натура в воздухе чуяла рядом с ним. – Спорить не стану, – просто Кощей ответил, плечом одним пожав, – Чую я что-то, Серый, что от него и идет. Сам знаешь, тяжко мне надеяться – сколько их было, взять хоть того, что утоп…да только все ж посмею. Отчего нет? Посмею последний раз. Отчего-то видится мне, что совсем Володар иной. Не ответил ему Серый, лишь взгляд послал суровый, из кубка глотнув. А Кощей, владения свои взглядом обводя, повторил уже тише: – Да…совсем иной.