Навь

      В час, когда клонилось ясно солнышко к закату своему да делались тени от деревьев могучих темнее, на опушке лесной, где начерчены были на земле колдовские знаки, преклонил Рогволод-провидец колени да лицо свое, шрамами изрезанное, на руки дрожащие уронил. Было ему в тот миг видение, где раскрылись четыре крыла, и были два из них черными, а другие два – белыми. И бились эти крылья друг с другом не на жизнь, а на смерть.       Давно уж пришла в запустение изба, где когда-то Елена ворожила над травами. Покуда был там Володя, держался еще Святослав, но как сын старший в лес ушел, так совсем кузнецу тяжко стало не то, что жить – в самом этом доме быть. Много стал он тогда пропадать, да не всегда телом: порой, если и приходил он не за полночь, сидел лишь и в точку одну смотрел. Мало стал кузнец и с сыном говорить младшим, все боялся, что вновь не удержит себя да зарычит, как зверь раненый, стоит Николе вновь о брате спросить иль в бреду его или мать увидать, как живых. Помогали ему, не без этого: то жена того Николы, что другом его был и чьим именем сына и нарекли, посидеть приходила, то и сам охотник заглядывал, детей своих брал с собой, чтоб совсем не было одиноко мальчишке.       Да только болезнь, что сжала лапы свои на Николином горле, не отпустила уже.       Был Святослав на дворе, когда отворилась дверь дома его, но не обернулся кузнец, ведь не скрипнула она, а для глаз человеческих и вовсе закрытой осталась. Распростерлись черной тенью по дому темному крылья огромные, в чьем шелесте слышался вздох горестный, да открылись глаза, что многое видели. На миг показался и тут же пропал с пола дощатого след лапы птичьей, провели когти длинные по воздуху, и вслед за движением этим открылись у Николы глаза.       Увидал он тогда того, кто склонился над ним. Жутким был лик его бледный да перья черные, что в волосах путались, загибались когти птичьи на руках, которыми коснулся гость края ложа его. Но не дрогнул тогда Никола, моргнул лишь да сел, как давно не садился – легко совсем, без усилия. Посмотрел он на пришедшего, но и рта раскрыть не успел, как раздался голос того. – Не серчай, дитя. Все со мной свидятся, когда час их придет. Твой пришел, – мягким был голос тот, не страшным совсем. И хоть слышалась в нем тоска такая, будто было ей много веков, улыбнулся ему ворон. – Кто ты? – сам подивился Никола тому, что не хрипел да не срывался голос его, легко прозвучал, без груди сжатой. – Тот, кто отведет туда, где тебе ныне быть положено. Кто Видогостом зовёт, кто… – помедлил тогда ворон, но не дрогнул голос его. – …Иначе.       Знал Видогост, бессчетное множество духов видавший, что обычно дальше бывает: плачи, крики, мольбы…однажды и вовсе стоял он да ждал, пока вылезет человек несчастный, совсем перепуганный, из-под лавки, куда от него схоронился, будто помогло бы это. Да только не было ничего из этого: спокойно, задумчиво даже глядел на него мальчишка этот, голову набок склонив. – Видогост, а ты видал брата моего? Володей звать, голова черная…и глаза, – заговорил Никола вдруг, совсем на ноги поднявшись да взгляд устремив ему прямо в лицо. – И глаза у него, как у мамки нашей. Она Елена. А ее видел? А я увижу, можно ли?       Замолчал тогда ворон. Не того ожидал он, а потому отпрянул даже, брови черные сведя да моргнув. – Дитя, – начал он, оправившись, да ближе склонился, чтоб в глаза эти доверчивые заглянуть, – Я из жизни этой тебя заберу. Понимаешь ли ты? Знаешь ли, что бывает, когда срок твой, что на Явь отведен, к концу подходит? – Пропадают они, – отвечал ему Никола, головой кивая. А потом вдруг взял да сложил руки в жесте просящем, не сводя взгляда своего, полного не ужаса, но надежды, с самой смерти, что стояла над ним. – Знаю. У меня так мамка с братцем пропали. Она в поле…он в лесу. Скучаю я больно за ними. Значит, и их ты увел? Отведи меня туда же, Видогост! Только…       Заморгал вдруг Никола, взгляд отвел да вздохнул горестно. – Папку жаль. Нет, ты не веди меня к ним, – обратил он вновь к Видогосту глаза, покуда ворон, все еще ушам своим не веря, стоять лишь мог да смотреть на того, кто ему в тот миг сердце рвал, сам о том не ведая. – Лучше ты их обратно приведи, а меня – вместо них. Когда мамка с Володей были, папка улыбался. А когда я…не улыбается он. Лучше они пусть будут. Можно ли так?       Молчал Видогост, не в силах сразу ответить. Знал он, о ком говорит мальчонка этот, и от того все холоднее делалось сердцу его, давно израненному. Но ждал от него Никола ответа, и пришлось ворону вздохнуть, с духом собраться да отвечать. – Нельзя, Никола, – покачал Видогост головой, – И нельзя тебе к матери твоей. Да и туда, где твой брат, не достать тебе. Не я их увел, не мне обратно вести, да и не приведешь их обратно. Вновь замолчал ворон, глаза закрыв. Быстро он думал тогда, сам с собой боролся жестоко – собственная же память издевалась над ним, все видения подбрасывала о том, кто так же говорил, за других, за родных своих и любимых, лечь готов был. Грызла ворона тогда боль, да и не только она: и сердце от того щемило, что зовется нежностью, и глаза жгло от того, что зовется жалостью да слезами. Не мог, сколько бы ни пытался, огрубеть ворон сердцем, пусть и спасло бы это его от той боли, что несло ему само бытие такое. А потому тот взгляд, надежды полной, да та отвага, с которой хотел мальчишка этот взамен других пойти, тронули душу его старую до самой глубины сокровенной. Осознал тогда ворон, что не в силах бросить он дитя это малое одного на другом берегу, отдав в руки тех, кого и не знал-то Никола, ибо пусть были они родом его, но ушли слишком уж давно. Как позаботятся, еще и в месте том страшном? Не верил Видогост миру другому, а потому и того, кто сердце его тронул, оставить там решиться не мог.       Непростым было то решение, но все же принял его Видогост, вновь глаза раскрыв да во весь рост свой распрямившись. Посмотрел он на Николу, что все еще глядел на него с надеждой да мольбой, и вздох его тяжелый раздался. – Но послушай меня, птенец человечий. Тронули твои слова, отвага да любовь сердце мое, – вновь улыбнулся он улыбкой своей печальной, – Так, что не смогу теперь отпустить тебя туда, куда всех отпускаю. Но и здесь остаться тебе нельзя. Есть и третий путь, но лишь коли ты согласишься. – Что же за путь? – не напрягся Никола и тогда, не убоялся. Лишь брови нахмурил задумчиво. – Со мной пойти в место, что Птичьими чертогами зовется. Стоят они не в этом мире, но и не в другом, а лишь между. Живут там со мной и сестрицы мои, – заговорил Видогост, рукой поведя в воздухе, будто уж сами чертоги рисуя вдали, – И будут рады тебе. Знаю, дитя, что не заменит тебе птичья стая семью родную, но ежели согласишься, не будешь знать ни одиночества, ни тревоги. А коли вырастут крылья у тебя, как у нас, там и сам разузнаешь, что пожелаешь.       Думал Никола долго, молчал да глядел то на ворона, то вниз, над словами его размышляя. Когда же поднял он голову, одно лишь спросил: – Ты сказал, что туда, где мой брат, не достать. Но коли вырастут крылья и узнать я то захочу, не удержишь ли ты меня, Видогост?       И тогда, без сомнений да мыслей лишних, покачал Видогост головой. – Обещаю, не удержу. Согласись лишь, и будешь ты птенцом моим полноправным, пусть и нет у тебя пока перьев.       Тогда уже не стал Никола медлить, кивнул, улыбкой робкой сверкнув, да подал Видогосту руку. Последний раз обернулся он, на дом свой темный да опустевший взгляд бросив, да со вздохом глаза закрыл, пока обнимали его черные крылья, теплые да мягкие, и отрывали навек от земли.       Когда открыл Никола глаза вновь, не было уже вокруг ни стен бревенчатых, ни печи, ни оконца малого, сквозь которое глядел он на небо, тоскуя по брату. Вместо того лежал он на мягком чем-то, что пахло лесом свежим и ветром утренним, а над головой его ветви колыхались, меж коими свет пробивался – не солнечный, но иной, мягче да спокойнее, словно бы сами звезды белые засияли на небе дневном. – Не бойся, – заговорил рядом Видогост, крыло огромное с плеч его убирая. – Где мы? Уже в чертогах твоих птичьих? – Никола спросил, садясь. Понял он тогда, что лежал не на лавке и не на земле холодной, а на живом чем-то, что дышало будто под ним: мох, словно с перьями перемешанный, стелился поверх ветвей, переплетенных так хитро, что и не разобрать, где кончалась каждая, в другую переходя. Уходили эти ветви и вверх, и вниз, словно в стену, полную переходов путаных, складываясь. – Почти. В самом Межмирье мы, – отвечал Видогост, руку протягивая, чтобы подняться ему помочь. – На той грани, где все три мира меж собой шепчутся. Нет здесь времени, как вы его знаете, ведь всегда огибает оно места эти, мельком заглядывая лишь. Нет здесь холода, нет и голода. Только то здесь есть, что мы приносим с собой.       И тогда, покрепче сжав пальцы Николы в своих, увенчанных когтями длинными, шагнул Видогост прямо туда, где редели ветви, сплетенные между собой, да и пошел, казалось, по самому воздуху. По шевелению ветра в волосах своих понял Никола, что все равно резали за их спинами воздух крылья могучие, да только не было их видно, лишь полы одеяния причудливого развевались по ветру.       Не похоже было Межмирье ни на Явь родную, ни на то, как представлял себе Никола тот мир иной, что за темным лесом лежит. И впрямь не было здесь солнца, словно из самого неба свет шел, как не было и ровной земли – лишь отдельно стояли не то камни, мхом поросшие, не то осколки чего-то огромные, что возвышались из тумана молочного, что сгущался к низу их да клубился, не давая разглядеть ничего. А из заросших камней тех поднимались деревья необыкновенные, корнями оплетая – могучие, с серебристой корой, и показалось Николе, пока приближались они, все ниже сходя по самому воздуху, будто светилась кора та изнутри.       И на ветвях деревьев тех, как увидал Никола, дома стояли – то блестящие да гладкие, то расписные да резные, с крышами, что походили на крылья раскрытые. Одни малы были, другие же просторны, с лестницами да переходами, что то вились вокруг стволов могучих, то вниз уходили, в саму пустоту. Далече, в воздухе, увидал Никола фигуру крылатую, что горела ярким алым да золотым огнем, и махнула она крыльями да вниз полетела, скрывшись в самой той белой пустоте. – Красота какая, – не было в голосе Николы страха, а было одно лишь удивление, чистое да детское. – А твой где дом? – Будет скоро, – кивнул Видогост, и в голосе его, таком печальном обычно, улыбка вдруг зазвучала.       Терем, к которому подвел его Видогост, выше других стоял, на могучей горе, и оплетен был ветвями серебристыми дерева, чья крона ввысь уходила так, что за раз и не разглядишь.       Отворилась сама собой дверь терема, стоило ступить им на крыльцо, что из камня вырастало, и первое, что увидел Никола, свет был. Не тот мягкий, что сквозь ветви в начале пути его шел, а живой, золотистый, что отовсюду разливался – от стен, увитых теми же ветвями, что уже видел он, от окон, что до самого доходили пола, да от сводов, в которых звенело что-то легко, и увидал там Никола горлицу, что от одной стены к другой перелетела. – Братец! – раздался вдруг девичий голос, звонкий, что весенний ручей, и полный такой радости, что Никола замер невольно. – Вернулся!       Из-за перегородки резной, навстречу им, выпорхнула и сама та девица. Была она прекрасна, вся светилась будто: лицом светла, глаза что небо синее сияли, и переходили длинные ее рукава в крылья, а подол – в хвост птичий, из перьев шелковых сотканный, что переливались тем же небом синим да теплым золотом. Волосы ее, цвета меда темного, волнами по плечам струились, и пестрели в них ленты да весенние цветы. Остановилась она, увидав, что не один ее братец вернулся, моргнула, а после, растянув губы в улыбке светлой, метнулась вперед да и склонилась навстречу. – И не один вернулся! Здравствуй, птенчик чудной!       Не успел Никола ответить, лишь сжал крепче в пальцах вороньи когти, в ответ улыбнувшись робко. Покачал тогда Видогост головой, и с уст сорвался его смех тихий. – Не шуми, Алконост, – мягко осадил он сестру, руку свободную вытянув, но в голосе его не было строгости настоящей. – Дитя только прибыло, дай оглядеться. – Оглядеться это надо! – почти подпрыгнула тогда Алконост, перья разгладив, и мечтательно загорелись глаза ее, пока склоняла она голову, все Николу рассматривая, – Птенцы человечьи такого и не видали, как у нас. Сводить в сады Жар-птицы его надобно, а то худенький, маленький…а звать-то тебя как?       И уже протянула она руки к золотым Николиным волосам, уж и зарылась в них ласково, когда раздался из глубины терема голос другой. Отличался он, тихим и ровным был, что гладь озера перед грозой. – Не тронь, Алконост. Подведите поближе.       И тогда же, смутившись будто, убрала Алконост руку свою и взгляд, что вмиг виноватым сделался, опустила, к окну отступив да отвернувшись. Никола же вздрогнул, сам не замечая, как пуще прежнего в руку Видогоста вцепился. Вздохнул Видогост да вперед его потянул аккуратно, легло на плечо мальчишки, пусть и невидимое, крыло его в жесте защитном.       Обернулась тогда к ним еще одна, что стояла ныне у мутного зеркала, в саму стену вплетенного, а до того то ли спустилась с ветвей повыше, то ли всегда тут была, а Никола и не заметил. Чертами на Алконост она походила, только волосы темнее были, да глаза другие совсем – зеленые, глубокие, будто сама чаща лесная. Не было у нее рук видно, лишь крылья из плеч росли, вырезанные будто из стали сизой да за спиной сложенные. И содрогнулся Никола внутренне не только от взгляда ее внимательного, что будто сквозь душу смотрел, но и от того, что лежало на шее ее украшение тяжелое, каких он прежде не видывал. На лапу медвежью оно походило, что когтями стальными перья серые прикрывала и грудь. – А это, птенец, – заговорил Видогост, и не было в голосе его той теплоты, пусть не было и недовольства; усталым звучал, будто к чему готовился. – Сестрица Гамаюн. – Птенец? Перед тобой дитя людское, что крыльев еще не обрело, – почти перебила она брата, строго да громко, шаг навстречу им делая. Метнув на ворона взгляд тяжелый, остановилась Гамаюн перед ними обоими, вновь глаза к Николе обратив. – Подойди, Никола.       Сколь мрачен, столь и мудр был ее взгляд, знания тяжелого полный всякого и о всяком, а потому, и не спросив, откуда имя она его знает, вышел Никола вперед. Соскользнуло с плеча воронье крыло, и остался он один пред ней, а помедлив, поклонился, опомнился будто. Гамаюн же, замерев, с ног до головы его оглядела, прежде чем лик к Видогосту поднять. – Отродясь не ходили такие в наших краях, – задумчивым, медленным голос ее стал, и сдвинула Гамаюн темные брови. – Смотрят лишь, но не дано им дотянуться, а коль и дано, то не оттуда, где ты забрал его. Ты же привел его сюда…почему? Уж не пытаешься ли… – Гамаюн. – словно скрежет стальной, таким, каким его Никола еще не слыхивал, прозвучал вдруг суровый ворона голос, отразившись от стен.       Промолчала Гамаюн в ответ на это, лишь качнула головой. Еще раз взглянув на Николу, вновь отвернулась она, к зеркалу отходя своему, что ее и не отражало вовсе. – Так уж и быть, – ответила она, пусть и звучало это, словно та уступка, какую нехотя делают. – Коль он нужен тебе, то ради тебя лишь согласна. Пусть остается. Но помни, брат… – Тяжело о крыльях забыть, – тотчас же отвечал ей Видогост, уж руку кладя да хрупкое человечье плечо да уводя Николу из той залы в другую, где вилась лестница наверх, а у нее, на самых перилах, пыталась Алконост дотянуться до золотистого огонька, что в воздухе парил, едва заметный.       Вмиг она о нем позабыла, увидав Видогоста с Николой, и тут же на пол спрыгнула, перья шелковые взметнув за собой цветным всполохом. – А я сразу согласна была! Никола…Никола, а что! В сады сначала? Или…о, поначалу источники показать надо, и…       Но мимо нее прошел Видогост, лишь по голове потрепал сестру ласково. – Поначалу вдвоем побыть нам надо. Все потом, Алконост, время будет еще.       Поднялись они по той лестнице, и покуда шли, увидал вдруг Никола, голову повернув, что с одной стороны, там, где развилка была, зарос будто проход. Да только не так, как все прочее здесь, но иначе совсем – закрыли путь туда ветви темные, шипами покрытые, да на вид сухие будто. И хотел он было спросить, да только в тот самый миг завел его Видогост в покои, за аркой прятавшиеся. – Здесь остаться ты сможешь, – кивнул ворон, плечо его выпустив, да позади и остался, покуда Никола осматривался.       Не похоже здесь было все на избу его старую – те же ветви на стенах, то же оконце, почти до пола спустившееся, сквозь которое видать было вдали и скалы другие, и другие дома. Увидел он, как лозы да ветви, живые будто, уж ползут по углам, в возвышение складываясь причудливое, да спускаются ниоткуда нити, белые, словно пухом птичьим увитые. – Чудно, – не сдержался Никола, во все глаза взирая на то, да взъерошил волосы свои, голову потерев задумчиво. – Чуднее, чем сам ты, не живой и не мертвый? – усмехнулся вдруг Видогост, да только печально будто бы, не достала улыбка до черных его глаз. Вздохнул он, к краю постели-гнезда вьющегося подойдя да поправив там что-то. – А вы, раз птицы, певчие?       От вопроса этого мигом обернулся ворон, брови подняв, выпрямился во весь свой немалый рост, да столкнулись их взгляды – воронов недоуменный да ребячий, смущенный будто. Помолчал Видогост, моргнув по-птичьи быстро, но все ж ответил, голову склонив. – Не так, как те, что ты прежде видел. Есть у каждого и каждой из нас своя особая птичья песнь, и… – замолчал он, потерявшись вдруг, да заморгал снова, когтями в задумчивости глубокой по перьям мазнув. Но прозрев, улыбнулся да продолжил: – …И она что сила колдовская, всякое может. – А по-людски не умеете? – и пусть прятал Никола руки, что в напряжении за спиной были сложены, вмиг все понял Видогост по большим да потерянным глазам его. Понял – и засмеялся мягко, руки-крылья к птенцу человечьему протянув. – Вот оно что. А что ж, умеем. И на счастье твое, – склонился он чуть, чтобы вновь Николу от земли оторвать, плавно да бережно, словно ценность большую, – Знаю одну колыбельную человечью, что тревоги унимает. Как же в начале, дай-ка вспомнить…       Не было в Межмирье солнца, не было и ночи с ясным месяцем – тень от света его вездесущего лишь под деревьями, крышами да переходами бесконечными была. В такой тени, когда положил Видогост ее на ту часть терема, где ныне спал птенец его бескрылый, и вернулся ворон к сестрам своим. Алконост, из волос цветок синий вытащив, на подоконнике широком сидела, и ловко пальцы ее, под напев тихий да улыбку ласковую, вплетали его в темную косу Гамаюн.       Обернулись обе они, когда тихие шаги брата зазвучали по полу, да только Алконост тут же обратно голову сестры повернула, чтоб пряди из рук не выпустить. – Уговорила-таки, – нежности полон был голос его, но все с той же тоской легкой звучал, что так часто слышна была от него. – Прощение служит. Я не птенчик уж так мне указывать, – звонко Алконост засмеялась, да только быстро смолкла, ойкнув тихо, – Спит? – Спит. Нелегко ему это даваться будет, это бытие, когда ни по одну из сторон. Но, – прошел Видогост ближе, рядом с сестрой на подоконник садясь да взгляд вдаль отведя, – Сильный он. Справится. И крылья найдет свои. – Он не заменит Сирин. – ровно, твердо Гамаюн изрекла, глаза свои вновь закрывая. – Никто не сумел, ни нам, ни тебе, и никогда не сумеет. – Гамаюн, – вмиг сползла улыбка мягкая с лица Алконост, и остановилась она, взглядом, что серьезным стал, в затылок ей впившись, – Слышишь ли ты, что говоришь? Видогост бы и не подумал. Нельзя того заменить, с кем рождение и облик делишь, сколько помнишь себя. Хоть ты их целый выводок натаскай.       Опасливо, губу прикусив, взглянула она на брата, но был Видогост спокоен. С лицом словно окаменевшим, все глядел он вдаль, покуда шевелил слабый ветер вороные его пряди. – Верно. Я и не мыслил. – едва громче шепота отозвался он.       И если Гамаюн, ответ сей услышав, кивнула спокойно, вновь неподвижной сделавшись, то Алконост все глядела на ворона. А после, руку одну высвободив, вдруг коснулась нежно плеча его. – Знаю, что вспомнил ты, но… – Вместо брата и вместо матери он просился пойти. Будто я могу... – все столь же тихо Видогост отозвался, не глядя на них, – Вспомнил. Но совсем другое это. На сей раз, сестрицы, не ошибусь я так.       Через миг уже махнули по ветру крылья черные, и проводила Алконост взглядом воронью спину. Руку убрав, вздохнула она лишь да вернулась к косе сестриной, за новым цветком потянувшись. – И не проси, не скажу, будет ли так. – фыркнула Гамаюн тихо, когда затянулось меж ними молчание. Алконост же, что как раз рот раскрыть собиралась, лишь возмутилась с мягким смешком да нарочно, пусть и немного совсем, потянула прядь ее темную.