Навь

      Много уж воды утекло с тех пор, как изгнал князь Войко брата своего Волока прочь из волчьего княжества, да только знали там – не сгинул Волок, не пожрали его духи лесные да не извели людские охотники. Долго еще чуяли великие звери тень его черную в чаще, а по ночам, когда правила тьма да ветер по елям шелестел, видел Войко брата своего во снах: то стоял тот меж деревьев, неподвижный, да скалился недобро, то рыскал меж домов да нор, носом водя по воздуху. А в день, когда подарила жена князя тому детей, увидал Войко сон, будто заходит брат его да ложится рядом с волчатами, и больно уж у того взгляд тяжелый, злой. И хоть ни разу и слова Волок не сказал ему, просыпался князь волчий всякий раз с тяжестью на сердце, понимая, что жив изгнанник, все ходит по земле этой, и не знает никто, когда и впрямь на пороге объявится да зачем.       Сам же Волок людских держался дорог. Возненавидев леса родные да вой волчий, долго бродил он меж поселений в человечьем облике, что пес без дома. То прибивался к разбойникам, что на путях лесных кровь проливали да купцов резали, и быстро становился меж них первым в драке да последним в жалости; то жил при деревнях да городищах, где любили смотреть, как калечат двое друг друга ради горсти серебра да кружки меда, и выходил Волок на бои, ломая кости да руки сворачивая с оскалом безумным; а то вовсе исчезал на месяцы, в чащу уходя да болота.       И чем дольше жил он среди людей, тем сильнее верил в слова свои старые: легко было людским сердцам гнить – стоило лишь шепнуть одному о предательстве, другому о жадности соседа, третьему о страхе его собственном – и сами они бросались впиться друг другу в глотки хуже зверей диких. Видел Волок это и лишь сильнее презирал и их, и мир весь.       Так и добрел он однажды до города большого, каменного, что у реки стоял. И хоть шумел там люд днем и ночью, а на улицах цветно и весело было, было в нем и гнилое что-то: слишком уж часто дружинники княжьи кровь на мостовых проливали, а по ночам горели в окнах княжьего терема огни странные, зеленоватые. Навострились тогда у Волока уши, и остаться он решил да разнюхать. И разнюхал: правил в том городе не князь даже, тот старый был да немощный и бездетный, а воевода его, Радим. Был он человеком могучим, с волосами цвета кровавого да с лицом грубым, красивым по-своему, и слушались его дружинники больше, чем самого князя. Шептались в том городе, что водится Радим с ведьмой молодой, что звалась Егрея. Жила она в доме старом, меж ив, к воде склоненных, и ходили к ней кто за приворотом, кто за ядом, кто за проклятием – ведь была Егрея из тех, кто пустил когда-то в сердце свое дар самого Чернобога.       И явившись туда, быстро Волок почуял: похожи они друг на друга. Радим власти жаждал, Егрея – возможности любой испытать растущую свою силу, а сам Волок давно уж любил смотреть, как гниль людская наружу прет. Назвался он колдуном бродячим да стал сперва гостем, а после и вовсе своим среди них – уж больно понравилось Радиму то, как на спор запугал Волок князя песней своей, явившись тому во сне кошмарном. Стали люди часто видать, как сидят они втроем при свече до самой ночи: Радим, что пил хмельной мед да смеялся громко, Егрея, что блестела глазами своими жуткими, да Волок, что молчал больше других, только щурился с улыбкой хитрой. Не раз и не два оставались они вместе до рассвета самого, и трудно было люду простому даже гадать, что крепче держало их вместе – было ли то колдовство, страсть или то безумие сладкое, что в кругу себе подобных ярче разгорается.       Долго держалась власть их. Боялись люди Радима, шептались о чарах Егреи, а Волок, будто тень черная, ходил меж ними да незаметно яд в сердца подливал. И все сильнее гнил город: шел брат на брата, дети отцов проклинали, дружинники друг друга резали за серебро да место поближе к воеводе.       Да только всякое безумие рано или поздно само себя жрать начинает – так и тут случилось: первой Егрея сломалась.       Стала она слышать голоса по ночам, сама с собой говорить да смотреть в темноту так, будто виделось ей там нечто страшное. А потом хохотать начинала, причитая, что разум ее сматывает да путает темный ее покровитель, словно нитей клубок. Бродила она вокруг города, ноги сбивая в кровь, птицы биться стали в окна дома ее, а вода в реке возле города совсем черной сделалась, стоило ведьме один лишь раз ступить в нее.       Тогда и дружина восстала, запылал город, а князь, что долго молчал да терпел, от чар освободился ослабших да велел схватить и ведьму, и воеводу, и колдуна чужого.       И тогда же узнал Радим правду о Волоке – о том, что не человек и не колдун даже был пред ним все эти годы, а зверь настоящий. Ведь увернулся Волок от стрел, от огня побежал, да испугавшись, отпустил себя – зарычал по-звериному, клыки обнажив, и вернул на плечи родную черную шкуру. Не вынес тогда воевода того, что соврал ему Волок, не доверился, сущность свою не раскрыл, и долго смотрел на него, а после сказал, что лучше б при первой встрече на шкуру пустил, чем за свой стол позвал.       И понял тогда Волок, что нет ему места ни меж волками, ни меж людьми.       В пламени том да средь криков, когда гнали их люди к обрыву над рекой, и закончилось все: начала Егрея, обезумевшая да страшная, древнее свое колдовство, и поднялся ветер лютый, полезли корни из земли…решила ведьма разбитым своим разумом, плача и смеясь в одно время, что не даст никому другому тронуть их, но лучше сама с собой заберет, разом двоих и никак иначе.       Да лишь в последний миг дрогнуло сердце ее – не смогла она погубить ни Радима, ни Волока.       И вместо смерти погрузила она обоих их в сон тяжелый да глубокий, такой, от которого не будят ни годы, ни голод, ни боль. А сама, чтоб удержать чары те да себя не потерять с концами, вросла в землю телом и духом, деревом став огромным, белым, с корнями толстыми да кривыми. Сколько бы ни пытались люди рубить его, не вышло, лишь кровь алая текла сквозь кору да стоны мучений слышались, покуда спали под его корнями человек да волк погребенные. Годы шли, и заросли тропы к проклятому дереву, а город тот сперва опустел, а потом и обветшал вовсе: провалились крыши, почернели стены от дождей да времени, и лишь ветер гулял по улицам пустым, где некогда кровь людская лилась да песни звучали пьяные. Долго тянулся тот сон колдовской, вязкий, словно трясина – и был разным он у двоих, что спали, покуда стояла над ними третья. Не был Радим колдуном, не был и зверем, а потому лежал неподвижно, в глубинах своей же памяти запертый, и то жизнь прошлая снилась ему, то те дни, каких не было, но что быть могли. Волок же иным был. Не держали чары разум его, ибо не был он человеком, да и с силами, что украл он когда-то у брата убиенного, не совладало Егреино колдовство. Потому, покуда тело его спало меж корней древесных от года к году, рыскал дух его вокруг.       Первое время все пытался Волок залезть в сон Радима, что рядом был, да только не выходило у него с воеводой заговорить – то принимал тот его за сон, то гневался, закрывал от него разум свой. И тогда, попытки оставив, стал Волок бродить везде, но не там: по дорогам странным рыскал, по мыслям забытым да кошмарам чужим, повсюду и нигде сразу. Так и скитался он там, что пес без хозяина. Снова.       Поначалу рад был Волок свободе той: броди себе по снам чужим, страхи людские узнавай, мир видь прямо из мыслей, в ужасы заглядывай да упивайся себе тем, что творишь все, что хочешь. Но шли годы, и даже ему опостылело одиночество это, да и не осталось на свете тех, кого Волок видал еще открытыми своими глазами. Не было рядом ни стаи, ни врагов, ни живых сердца да рук, которые и кусать, и греть собой можно было бы. Лишь тени бесконечные да межмировой туман, и даже то, что мог он в снах чужих любую околесицу нести да пугать тех, кто попадался ему, любыми обличиями, осточертело волку со временем.       Но был день, когда нарушил кто-то бесконечное его одиночество в мире этом шепчущем.       Был то один из тех дней, когда и сам сдался Волок сну колдовскому, позволив опутать разум свой. Видел он избу Егреи, и будто бы сидели они там в один из тихих своих вечеров. Пусть снаружи ветер выл да в ставни скребся, будто внутрь просясь, царило тепло там, поленья трещали да пахло дымом, сушеными травами и сладким чем-то, хмельным – снова варила Егрея дурное свое питье, от которого в груди тепло делалось да пусто в голове. Сам Волок на лавке лежал, руки закинув за голову, да лениво на огонь щурился. В вырезе рубахи распахнутой темнел на ребрах след свежий то ли от ножа, то ли от осколка какого – еще днем сцепился он с кем-то в городе, да так, что едва не вспороли брюхо ему. Но теперь спокойно было да тихо.       Был там и Радим. На самом полу, возле печи, спиной к той лавке привалившись, точил он один из ножей своих, и были движения его короткими да твердыми. Алые его волосы, стриженные коротко, в полумраке огня да ночи почти черными казались, а плечи широкие – словно из камня выточенными. Не было на нем княжеских одежд, лишь простая рубаха, и та без пояса. Егрея же, босая, с распущенными своими бурыми косами, по избе кружилась, бусами на руках да шее постукивая, и то в кружки им подливала хмеля, то в огонь бросала такое что-то, что искры то зелеными, то синими делало. – Спиной чую, опять ухмыляется, – громовой обычно, был голос Радима тихим да ровным, когда заговорил он, даже головы не подняв, – Будто пакость задумал. – А я всегда пакость думаю, – лениво, клык показав в усмешке, в ответ ему бросил Волок, – Иначе скучно. Вот все перебираю, кого б дружине твоей взять приказать да обрядить в дурака. Больно тихо что-то в княжеском тереме.       Засмеялась тогда Егрея да склонилась над лавкой, сверху в лицо ему заглянув так, что косы ее свесились, концами голую грудь щекоча. – Волок без пакости – не наш Волок, – игриво сощурились глаза ее, до белого выцветшие почти. – Пусть думает. Не то решу, что подменыш. – Решишь и что? – прищурился Волок. – В щи, – беззлобно совсем, с новым смешком она ответила да и уселась рядом с ним прямо на лавку, ноги подогнув.       Радим, слушая их, фыркнул лишь, головой качнув.       Так и сидели они втроем, будто ничего дурного в мире и не было вовсе. Будто не было крови на улицах, не было у Волока тайны о истинном лике его, не было шепота за спинами их. Лишь изба, огонь да ветер за окнами, что внутрь не проберется. Да только даже тогда, покуда ощущалось тепло печное да слышалось дыхание их ровное, заболело у Волока что-то в груди – сон ведь, не явь, пусть и так похожи они меж собой, а все же неправда все это…вот тогда и почувствовал он.       Взгляды чужие тут, во снах, не ощущались так, чтоб шерсть дыбом на загривке и уши прижать тянет. Такое могло лишь тогда быть, когда смотрит кто-то взаправду, из тени откуда-то. Мигом вскочил Волок с той лавки, и вновь напомнило ему все вокруг, что лишь сон то был – потеряло колдовство внимание его, а потому как Егрея осталась на лавке сидеть да глядеть в огонь, не двинувшись, так и Радим размеренного движения своего не остановил, не спросил, куда это он так дернулся. Оскалившись, отступил Волок назад, к двери избы, за которой вмиг ветер ненастоящий стих, да завертел головой. Но не успел он и рявкнуть, как проступило сквозь доски пола избы черное что-то, на дым похожее, только больно уж вязкое да густое. Повеяло холодом, и стал тот дым в тень вытягиваться, а после и зажглись у тени той алые, что кровь, глаза, да растянулась улыбка безумная по лицу, что сквозь черноту проступило. – Что ты, князь волчий, тоскуешь? – заговорил с ним Чернобог, которого вмиг узнал Волок в тени этой, да во весь рост вытянулся, рукой с когтями острыми в сторону Радима да Егреи застывших указав, – Снами маешься, дуришь себя добровольно? Зря ты это, ты это брось. – Это уж я сам решу, Чернобоже, – не прятал Волок оскала своего, лишь глаза волчьи ярче вспыхнули, – Ты че пришел-то? Я тебя не боюсь. А был бы ты человеком иль оленем каким – и вовсе потрепал бы. За то, что Егрею сгноил. – Храбрый ты, волчий князь, – пуще прежнего расползлась улыбка по лицу Чернобога, когда прошелся он по избе, к образу Егреи приблизившись. Протянув руку, бережно, ласково почти, поправил ей Чернобог волосы да рукав отряхнул, глазами сверкнув, – Храбрый, да глупый. Я ведь ее одарил…одарил больше, чем при рождении, да кто ж знал, что она не выдержит. Нет здесь моей вины. Стало быть, и тебе незачем гневаться на меня. Да к тому же, я ведь по делу к тебе. Ты же князь волчий. – Не шути, – тут уж во весь голос Волок зарычал, и уже чесались во рту его клыки большие, волчьи, – Никакой я не князь. Князем Хор был, потом Войко…а потом – черт его разберет, у Войко-то люди волчат извели. То ль Ивара выбрали, то ль еще кого, не разобрал я их там, во сне-то. – А должны были тебя. Тогда еще, давно. – вдруг просто, без эха того зловещего, голосом почти человечьим ответил ему Чернобог да обернулся, глядя прямо в горящие волчьи глаза.       Оторопел тогда Волок, ибо зачесалась вдруг та рана, страшная самая и самая старая, что и погнала его тогда прочь от краев родных, что зверя побитого. Взвыло в нем что-то после слов Чернобога, то, что считал Волок если не мертвым, то все ж глубоко-глубоко запрятанным – взвыло и теперь вот рвалось наружу, челюсти сжать заставляя да исподлобья взглянуть. – Вот о том и толкую. Ты б волчье княжество не оставил…да и сыновей-дочерей бы сильных вырастил, людям добраться не дал, – продолжал Чернобог, все ближе подходя. Снова сверкнули глаза его алые, а после, вмиг хитрыми сделавшись, сощурились вдруг, – Да только разве нельзя ли исправить все? – Как? – глухим да злым рыком был голос Волока, когда брови он свел недоверчиво. – Заточен я здесь навеки. Да и там…будто не знаю я, что за молва обо мне среди волков и поныне гуляет. Едва явлюсь туда – растерзают толпой, глазом не моргнут. – Тебя-то, героя, что с Навью договорится? – и звучала в вопросе этом усмешка почти снисходительная, будто говорил Чернобог с неразумным дитем.       Замолчал тогда Волок, моргая потерянно, да задумался. Вскоре же, вновь дар речи обретя, головой покачал. – С самого того времени, что правит в Нави Кощей, противится ему род мой. И потому противится, – и чем дальше говорил Волок, тем пуще смех горький в голос его пробивался, – Что хитрец он да братоубийца. А я что прежде, что сейчас, дуростью это считал…будь у нас Кощей в друзьях, и дорогу бы по тропам навским резали, нечисть за собой не выводя да не теряясь, и защиты бы с уважением больше имели. Да только что тут говорить, Чернобоже? Еще тот князь, древний, презирал его. А меня волки нынешние и подавно презирать станут, ведь я для них, коль так поглядеть, что Кощей стал.       Пока говорил он, кивал Чернобог. А когда закончил, фыркнул вдруг, раздражение да нетерпение выказав, да махнул рукой в воздухе. – Все так, да только разве сказал я тебе о Кощее? Я тебе о Нави сказал, а кто там будет…ведь если будет там тот, кто тебе другом станет и кто княжеству и дороги очистит, и тебя во главу предложит, все там возрадуются. Пусть не сразу, но возрадуются. Не все ваши так сердцем тверды, как были братья твои да отец. – помедлил Чернобог, за смятением Волока наблюдая, да усмехнулся, и вновь голос его эхом отразился от стен, – А что до заточения…знаю это колдовство. И сильно оно, покуда двое там лежат, куда их положили. Но ни слова нет в нем о том, кто лежать должен.        Продолжал Волок молчать, совсем уж запутавшись. И тогда вздохнул Чернобог, вновь руками в воздухе закрутив. – Могу сделать так, чтоб встал ты. Запутаю разум человеку какому, и пройдет он во сне до самого города этого брошенного. Тут ты его и подхватишь, к дереву приведешь, сделаешь, как скажу – и ляжет он вместо тебя, а ты встанешь да пойдешь, куда укажу. – А двух можешь? – мигом с губ Волока сорвалось, прежде, чем подумать успел он.       Расхохотался тогда Чернобог, головой замотал да показал на Радима, что все нож точил в странном сне этом. – Двух? Ради этого, что ли? Не путай, князь, мне он незачем. Мне-то только ты нужен. – опустил Чернобог руку и к Волоку ее обратил, – Решайся, Волок. Пойдешь туда, куда укажу, коли знать будешь, что ждет тебя на конце пути этого законное твое место? – Чем платить? – сощурил Волок глаза недоверчиво, ибо вспомнил он слова Егреи о том, что за любой дар не то, что Чернобог, всякая нечисть платы требует. – А может, и не глупый, – расплылся тогда безумный бог в оскале довольном. Рука его так и тянулась к Волоку, и поднял он вторую, когтем черным на лицо его указав. – А платить…пустяк сущий. Глазом заплатишь.       Глазом. За княжество, за то, что многие годы по праву его было, за признание да за дом настоящий, что он потерянным считал. И думать дальше не стал Волок, не оглянулся даже на образ теплой избы, – в тот же миг ударили волк и бог по рукам, и разнесся по колдовскому сну тысячей голосов довольный Чернобога хохот. Взвилась его тень, дымом черным все вокруг заполняя так, что таяли и изба, и двое у печи, и все то, что в окнах виднелось. – А за кем идти-то? Кто вместо Кощея станет, кто мне друг?! – перекрикивая гвалт этот, задрал Волок голову, туда, где в черной вышине уж растворялись глаза алые. И ответил ему хор из сотен голосов, словно отовсюду звуча: – Вий! Зовут его Вий!

___

      Не ходил больше Волок по снам чужим и своими не обманывался, а ждал лишь, слова колдовские повторяя, что шептал Чернобог в его разуме. И едва показался впереди ум чужой, одурманенный Чернобогом да навстречу ему присланный, стал зазывать Волок несчастного того все ближе да ближе к дереву. А после тьма пришла.       Долго ли лежал он так, не знал и сам, пока вдруг не вздрогнуло тело его да не поднялась грудь, воздухом первым наполнившись. Распахнул Волок глаза – и понял, что вновь дышит сам, не во сне колдовском. Сухим горло было его, а кожа – ледяной да твердой, будто застыла вся кровь в нем за годы прошедшие. С трудом поднялся волк меж корней Егреиного дерева, и затрещали те, словно отпускать не желая того, кого столько зим сторожили.       Заморгал Волок тогда и увидал, что на месте его уж другой лежит – юноша то был, молодой совсем, в рубахе изодранной, словно цеплялась она за ветви в лесу густом. Спал он крепко, будто мертвый, и лишь едва-едва поднималась грудь его. Корни дерева уж ползли по ногам, обвивая да пряча тело спящее ласково, точно пальцы чьи-то.       Понял тогда Волок: вступил в силу уговор их с Чернобогом. А оглянувшись, увидал на земле след, будто для него кем-то начерченный. Сам воздух будто разрезал кто-то полосой тонкой, черной да дымящейся, и тянулась та полоса прочь от города заброшенного, сквозь лес. Вновь вздохнул тогда Волок да пошатнулся, стоять привыкая. А миг спустя уж на четыре лапы опустился, ухом дернув, да и побрел по следу тому.       Шел он долго. Через леса темные, через поля, меж деревень людских. Не один день шел и не два, а куда больше, и не отклоняться все старался от следа, что вел его – лишь поесть да разведать, коли что-то захватывало внимание его. Но быстро возвращался Волок к пути своему, и вела его вперед рана все та же, давняя да саднящая. За тем он шел, что своим по праву считал.       Вывел его тот след к местам нехорошим, таким, где птицы тише, лес темнее, а людей меньше водится. Шел Волок, миновал дерево кривое, смотрел, как смыкаются ветви вековые над головой его да бледнеет солнце, и вдруг самим нутром почуял: вот-вот покинет он Явь. Вился путь, Чернобогом отмеченный, по такой звериной тропе, какую только те оставить могли, что между мирами ходили. Шел – и вышел к мосту, что стоял на серых, что каменных, берегах реки бурлящей. Не из досок, но из костей старых тот мост связан был, и не веревкой, но жилами красными, и остановился Волок, глядя на него. Знал он, что то за место было – как же не знать Калинов мост да реку Смородину…только вот не вел дальше след Чернобога, на берегу этом обрывался, в Навь не заходя.       Встал тогда Волок на месте, головой крутя. В одну сторону, в другую, даже землю лапой ударил, но не было ничего. Так и стоял он, покуда не услышал вдруг грохот да гул, что шли словно бы от самой земли.       Миг – и разверзлась земля под ним. Не успел даже рыкнуть Волок, как рухнул вниз, во тьму беспросветную, ибо тут же сомкнулась за ним земля. Закружилось все перед глазами его, ветром обдало холодным, но тут же ослепили его свет яркий да ветер свистящий, и показалось Волоку, будто сквозь землю в само небо он упал. Но падал недолго – ударился о каменное что-то, и снова сомкнулась вокруг темнота.       Поднялся тогда Волок тяжело, отряхнувшись, и вмиг застыл. Был он в обители, что высечена была из темного камня не руками чьими-то, а словно временем самим или столбом огня дикого. Гудело здесь вдалеке что-то, будто в глубине самого места этого дышал кто. Увидал Волок, обернувшись, за спиной у себя пещер пасти каменные, и понял, что вело отсюда множество ходов. Прижал тогда Волок уши, понимая, что не сбежать ему, коли что…и тогда появились двое из одной из пещер.       На сей раз не тенью пред ним сгустился Чернобог – вышел шагом, что человек простой, пусть и не слышны были шаги его и не видны из-за подола одеяния, словно из дыма черного сотканного. И шла рядом с ним девица, каких Волок раньше не видывал: обнимали тонкий стан ее одежды из ткани чудной, что больно на перья похожа была, да были рукава не рукавами вовсе, а крыльями черными, что в свете огней местных, под сводом парящих, синим блестели, как и волосы, что шелком по плечам рассыпались. Печальное, бледное лицо было у нее, да усталость на нем была ясно видна. Но страшнее всего другое было – был у девицы один только черный глаз, а на месте второго повязка была с узором вышитым. – Пришел-таки, князь, – ухмыльнулся Чернобог довольно, ближе к нему подходя. – Хорошо. Гляди, Сирин, вот и глаз ваш второй пожаловал.       Протянулась тогда рука Чернобога, ухватив вдруг Волока за морду да челюсти сжав ему. Дернулся было тот в сторону, когтями по камню стукнул, да куда там с Чернобогом тягаться. А Чернобог, улыбнувшись лишь, протянул руку вторую да движением единым, точным да уверенным, вырвал ему правый глаз.       Словно огнем обдало всего Волока – такой боли он в жизни своей не чувствовал, и если б не рука чудовищная, морду его сжавшая, взвыл бы так, что долго б эхо по пещерам гуляло. Но лишь зарычать да захрипеть Волок смог, дергаясь да мордой мотая. Застучала по камню кровь горячая, по шерсти потекла, и лишь когда, глаз второй закрыв да скуля, что собака, обессиленно припал Волок к земле, разжал Чернобог руку да выпрямился, глаз отобранный в пальцах крутя. – Приведи его, – будто сквозь пелену, услышал Волок голос Чернобога. Открыв глаз оставшийся, увидал он, что дева-птица Сирин, как назвали ее, в одной из пещер скрылась.       Потянулось время иль лишь показалось так Волоку, чьи мысли боль огненная туманила. Но появилась Сирин снова, а за ней…даже в агонии да шатаясь, невольно попятился он, хвост поджав.       За ней чудовище шло. Серое все, с волосами черными, седыми местами. Задние лапы будто звериные у него были, но передние – что руки человеческие, больно длинные только да с когтями острыми, и опиралось оно на них, к Чернобогу ближе подходя. Волочился по полу хвост с шерстью редкой, что гуще к концу становилась, да была изодрана рубаха, тело сильное открывая. Подошло чудище к Чернобогу, и увидал тогда Волок, что был у того один только глаз – такой же черный да печальный, как у Сирин, что в тени стояла, руки-крылья покорно сложив. На свой же собственный глаз отнятый, что Чернобог держал, посмотрел тогда Волок, и вдруг понял, кто перед ним, ибо вспомнил он имя: Вий.       И тогда Чернобог, ухмыляясь все еще, шагнул к Вию ближе. Поднял он глаз Волока, с которого капала еще кровь теплая, что в ладони сжимал, да вдавил вдруг с силой в пустую глазницу. Дернулся Вий, зарычав низко да обнажив клыки могучие, ударил хвостом оземь так, что стены вздрогнули…но вдруг замер, одну руку когтистую к лицу подняв. Постоял он так, а когда отнял ее, увидал Волок, что вжился глаз его волчий, что родной – моргал Вий, по сторонам глядя. И прежде, чем провалился Волок от страха да боли во тьму, успел увидеть, как встает Вий на задние лапы, что на ноги обычные, во весь свой чудовищный рост.