Навь

      У кромки леса темного, подле реки, стояла деревня, каких много на Руси водилось. Прежде было там неспокойно, в те годы особенно, когда жил в избе у края самого кузнец Святослав с женой своей, ведьмой Еленой, и двумя их сыновьями. Когда же сперва сжил Елену со свету в наказание за непослушание судьбе своей сам Чернобог, а после и сыновья ее мир этот покинули, и вовсе перепугались люди. А когда, уж года спустя, и сам кузнец умер, постарев раз в десять больше, чем человек обычный старел, перестал в ту деревню и Рогволод-провидец хаживать, что когда-то Елену туда и привел – не пугал больше людей он глазом своим слепым да ликом жутким, ибо не осталось там родни у него. Опустела та изба, а молва тревожная поутихла со временем.       А у Николы-охотника, что был вернее других кузнецу другом да в честь которого нарек Святослав младшего своего сына, иначе все повернулось – подарила жена ему сыновей нескольких, и так стал жить род их, что отличался от прочих людей деревенских волосами рыжими да золотыми, что огонь, и нравом буйным. Ушли многие по Руси судьбы своей искать, и многие ж остались, и вскоре стал в избе охотника хозяином потомок его Митяй. Похож он был удивительно, детина крепкий да с такой же бородой огненной, с тем же взглядом тяжелым, и таким же был сильным охотником – всякий его зверь боялся.       Было у Митяя три сына и две дочери. Старший, Булат, уж выучен был отцом не хуже его самого, ходил с Митяем в лес да много знал всякого о нем да зверях разных. Развлекал он братьев маленьких да сестру младшую рассказами своими, и ими же порой пугал матушку их Ладу. Но боле других любила слушать рассказы Булата да отца та из двух дочерей, что старшей была. Родилась она вслед за Булатом, рыжая, как огонь, да вся в веснушках, что солнцем целованная, и звали ее Забавой.       Да только мало было Забаве слов да наказов, чтоб следом не шла. Все гнали ее нрав бойкий да глаза, что с интересом большим весь мир разглядеть хотели, за порог избы да по следам отца да брата. Не любила она на месте сидеть – да и кто б полюбил, коли за окном лес шумит да шепчет, а река на солнце сверкает? И сколько б не сажала Лада дочь свою за прялку, приговаривая, что охота – то дело мужское, опасное, не для девичьих рук придуманное, не могла Забава с тем примириться. Да и как примиришься, коли давно уж Булат обучил сестру, просьбам ее слезным поддавшись, как лук натягивать да куда бить…пусть и не успела Забава хорошо обучиться, так, как если б сам Митяй с младенчества все сам ей показывал, а все ж верила, что коли б взялся и за нее отец, была б она ничуть Булата не хуже. Ведь то, что стрела в кусты у нее улетала иль вовсе у ног падала всякий раз, как брал ее брат у самого края леса по мелкую живность пойти – то поправить было легко.       Только грозен был Митяй да строг. Видеть он хотел в сыне старшем себя, а в дочери – Ладу, что с косами длинными да голосом ласковым дома возилась с детьми да напевала ему ласково, рубаху чистя от земли да крови. Уж прикидывал охотник, за кого б из сыновей друзей своих дочь отдать, пусть и было ему жаль в глубине души своей отпускать Забаву из дома отчего. Но все ж было заведено так, а как было заведено – так и жили люди. А потому лишь махал охотник рукой на звонкий Забавин голос, все о том твердящий, что была б она ничуть не хуже брата своего в деле их, да все сыну наказывал, что коль узнает, что взял Булат сестру свою на кабана иль кого похуже – с него же шкуру и спустит. Мать вздыхала лишь, головой качая, да все мужа успокоить силилась, перебесится, мол.       Да только чем больше запрещали ей, тем сильнее Забава упрямилась.       Началось в тот день все с ерунды сущей: вернулись к закату Митяй с Булатом, двух зайцев да лисицу принесли. Как переступила Забава порог, как унюхала кровь свежую, как услышала разговоры тихие о том, как далече нынче в чащу они зашли – так и понеслось. Пошутил тогда Булат, мол, там бы точно перепугалась она да домой запросилась, и вот тогда-то уж совсем не сдержалась Забава. Слово за слово, упрек за упреком – и, как бывало порой в избе охотника, крик поднялся. Стукнул Митяй по столу кулаком, да так, что крынка подпрыгнула, прижала Лада руки к груди, затихли младшие, а Забава, от злости покраснев вся да отца обозвав медведем ревущим, так во двор и вылетела. Да только ушла-то недалеко – выскочил следом Митяй, злющий, что взаправду медведь, изловил дочь прямо за руку да в сарае запер пустом, что темнел на дворе досками старыми. Посидеть, мол, да подумать, как не раз уж бывало с детьми его.       Да только не знали ни он, ни жена его, что в сарае том давно уж доска шаталась, и что давно уж прознали о том дети их. Так и выскочила оттуда Забава, глазами на дом сверкнула обиженно да прямо к лесу и побрела. Ни ножа не взяла, ничего, да и шла она не охотиться – затем лишь шла, что по лесу пройти хотела в солнца лучах закатного, а вернувшись, так всем и поведать, что вовсе она не боится.       Так и шла. Тянулись тени длинные меж стволов, где-то птицы кричали, качались ветви старые от ветра теплого. Шла Забава, на одну лишь тропу пред собой глядя, шишку пнула, от веток, что за волосы уцепились, отмахнулась, а вскоре свернула, чтоб ручей перейти да к деревне со стороны другой выйти. Только все шла она да шла, а все не было ручья никакого. Встала тогда Забава на тропинке, обернулась кругом да лишь тогда поняла, что, видать, больно задумалась да зашла дальше, чем прежде была – незнакомый вокруг нее лес был. В одну сторону шагнула она, в другую, а после выругалась громко, совсем не по-девичьи, да и свернула в сторону третью, назад почти да вкось, через заросли густые.       Открылась тогда взору ее поляна, подле которой дерево старое торчало, сухое да кривое. И едва выйдя из кустов тех да юбку отряхнув, замерла Забава, ибо был на поляне той волк.       Здоровый он был, любой собаки больше, с шерстью серой да глазами янтарными. Шерсть его на плече одном была проплешиной, будто рана застарелая. И сидел тот волк у старого дерева, по лапе водя языком да клацая зубами над ней. Не замечал он поначалу девки подошедшей, лапой своей занятый, и лишь тогда заметил, когда вытащил что-то из шерсти да в сторону плюнул, глаза подняв. Замер тогда и волк, уши навострив, но ни на нее не кинулся, ни прочь. Лишь лапу ту на землю опустил медленно да голову вбок склонил, облизнувшись.       Ощутила Забава, как от страха сильного задрожали пальцы ее, пусть и не робкого была она десятка. Все сидел волк на том же месте, прямо на нее глядя глазами горящими. И одно дело было слышать о них иль шкуры выделывать, а другое совсем – нос к носу с таким оказаться в лесу одной. И от страха этого да того, что разом замолкли в уме ее мысли все, подбоченилась вдруг Забава да брови нахмурила. – Ну и чего уставился? – голосом громким, возмущенным почти, словно был волк огромный котенком нашкодившим, вопрошала она. Моргнул лишь волк, так и сидя без движения, а Забава так и продолжила. – Я тебя не боюсь. Я таких, как ты, знаешь сколько видала? Да поболе трех. С…пять.       Вновь моргнул волк, ухом поведя, да смерил ее взглядом, что в полутьме неверящим показался Забаве. И от этого да от страха такого, что хуже зверя рычать заставляет, еще шире она плечи расставила, рукой махнув за спину свою. – И медведя убила. Прям тут, недалече. У меня и отец охотник. Я и сама, – в глаза волчьи глядя, говорила Забава звонко да строго, и остановиться уж не могла. – Охотница, лучшая у него ученица. У меня и лук…       Замялась она, увидав, как при слове этом снова дернул волк ухом да шею вытянул, за спину ей заглянуть стараясь. Но опомнилась быстро да заговорила вновь, страху чтоб не показывать – чуют ведь его волки. – …Волшебный. Невидимый. – сделала тогда Забава вид, что ухватила что-то над плечом своим, да покрепче сжала в кулак пальцы дрожащие. – А не веришь – так давай проверять будем. Иль беги подобру-поздорову отсюдова.       Все молчал волк, и с места не сдвинувшись. Посмотрел он за плечо ее, где якобы держала Забава лук свой чудесный, прямо в лицо заглянул, носом потянул воздух. А потом вдруг вздохнул громко да головой замотал. Открылась пасть его, клыков острых полная, и расхохотался волк совсем по-человечески, громко да звонко, забив хвостом да уши прижав. Оторопела тогда Забава, опустила руки, сказку про лук свой забыв, да во все глаза на хохочущего зверя уставилась. А тот, меж тем, едва на траву не повалился, задышал тяжело да поднялся с трудом на все четыре лапы свои. – Ой, рассмешила. Ой, не могу, – снова всхлипнул волк от смеха, что все тряс плечи его, и заморгал. Растянулась пасть его в подобие улыбки человечьей, и медленно, хвостом покачивая, стал он ближе идти. – Лук у нее волшебный, невидимый. И живая вода в ладошке, и взглядом в камень превратишь. Да тебя самому Кощею бояться бы. – Ты что это, говорящий? – побледнела Забава да шагнула назад, едва в зарослях не запутавшись. Вмиг оставила ее вся бравада лживая, ведь не видала она прежде зверей таких.       Увидав, что все еще держит страх ее, остановился волк. Только не пропала улыбка с морды его да не перестали глаза весельем искриться, лишь хмыкнул он хрипло, хвостом вильнув. – Говорящий. А ты, девица, заплутала поди. Что ты, из деревни у леса? Как домой-то пойдешь? – По тропинке, – тихо да быстро Забава ответила, обернувшись было, да только поняла, что тропинки-то не видать. Растерялась она, головой завертев, но вмиг к волку вернула взгляд, когда снова послышался ей смех его тихий. – По тропинке, – с восторгом почти повторил волк слова ее да развернулся, в сторону уходя от поляны, – Ты б сначала нашла ее, тропинку-то эту. Да только на счастье твое волк я добрый, сытый нынче…да и ты смешная уж больно. Пойдем. – Да как же, – замотала Забава тогда головой да брови нахмурила, чтобы скрыть, как лицо ее потеплело да красным поди стало даже в сумерках серых, – Коли я тебе покажу, где деревня, ты там коров растащишь иль еще что.       Но не остановился волк, лишь взгляд ей послал через плечо свое да за деревом скрылся. – Сдались мне коровы твои, охотница, – и был в голосе его смех теплый, не злой совсем, – Да и где деревня ваша, знаю. Пойдем, а то не все волки тут добрые.       И поняла Забава, что нет у нее иного пути: лес вокруг, темнеет уж, да и сгинуть в чаще не хочется. И пусть жгли ее стыд да злость, что на замену страху пришли, отряхнула она платье свое помятое да так и пошла за волком. Исчез тот у самой околицы, лишь глазами сверкнув да в кустах зашуршав, и смотрела она ему вслед, прежде чем вздохнуть тяжело да в сарай свой вернуться.       На несчастье ее, приходила туда вечером тем и матушка, что мужа усмирила да дочь вернуть в дом пришла. Увидала Лада, что нет там Забавы, да уж подняла Митяя, соседей да сыновей. По дороге в деревне идущую, изловил Забаву сосед, пожурил, мол нехорошо девке молодой под ночь убегать, да вернул родителям. Зол был отец да расстроена матушка, а потому была Забава утром тучи мрачнее, зла и на мир этот, и на волка, что высмеял ее в чаще темной. Но не стала она рассказывать о нем никому – то ли устыдилась, то ли побоялась, что пойдет Митяй к тому дереву кривому да разыщет как-то зверя этого, что смеялся, а все ж говорил по-человечьи да к деревне ее провел.       Шла Забава к колодцу, в думы свои тяжелые погрузившись, и в них же витая, крутила цепь. Да только когда вытаскивала она ведро уж второе, раздался рядом голос веселый: – Эй, краса, не помочь ли чем?       Дернулась Забава, мигом обернулась. Стоял рядом молодец, каких прежде она не видала, да точно не из деревни их. Рубаха на рукаве ободранная, волосы, что снегом припорошенные, седые совсем были местами, хоть и был он молод лицом. Висели на шее его обереги на шнуре кожаном, а рука одна с ладони до локтя замотана чем-то была. Улыбнулась уже было Забава, собираясь бродягу звонко да весело к черту послать, да только так и не заговорила, ведь увидала глаза его. Вроде обычные, темные да человечьи были они, да только был в них не то цвет странный, на огонь похожий, не то еще что-то…а потому вместо слов всех лишь выдохнула Забава, так из рук ведра и не выпустив: – Это ж ты! – Я, – удивившись будто, вскинул молодец брови седые да оперся о колодец плечом, – Никак, встречались? Не припомню я что-то. – Ты мне голову-то не дури, волк лохматый, – поставила Забава ведро да спину выпрямила, взглядом строгим окинув его. – Ты ж меня из чащи вывел. Что, человеком сделался да снова глумиться пришел?       Замолчал тогда молодец, рот раскрыл да закрыл обратно. Во все глаза уставился он на Забаву, будто видел впервые. А наклонившись быстро навстречу ей, сощурил глаза да вновь улыбку натянул. – Так ты не дурочка. Что тогда про лук чушь плела, испугалась? Ну а что теперь-то, охотница? Отца позовешь? – снова склонил он вбок голову, совсем так, как на опушке леса делал в волчьем своем обличье.       Подумала Забава, губу закусив, да качнула головой. Убрала она с плеча косу рыжую да вскинула гордо подбородок свой. – Не позову, – фыркнула она громко да коромысло подняла, – Да только он все равно разнюхает, что ты зверь, коль увидит тебя. Так чего пришел? – Имя твое не спросил, – пошел тогда волк с ней рядом, все с той же улыбкой веселой да мотнув головой, – Нехорошо это. – Забава я, – перехватила Забава коромысло удобнее да глаза сощурила, – Только ты и свое скажи, коли есть. – Серый, – отозвался тогда волк, волосы свои с прядями седыми рукой вороша, – Так и кличут.       Усмехнулась тогда Забава, взгляд вперед отвела. А когда вновь голову повернула, спросить собираясь, увидала, что уж не было Серого там, где шел, будто то ли на месте исчез, то ли прямо в кусты и прыгнул. И поняла она вскоре, почему, ведь через дом нагнал ее Булат, что нес отцу стрелы новые. – Это кто был? – кивнул брат ее в сторону, глядя сурово, и поджала Забава губы в досаде тихой. – Да бродяга, дорогу спросил. – Бродяга, – посмотрел тогда Булат вперед куда-то тяжело да задумчиво. – Рябой весь какой-то, в рванье…будто бы нехороший он. С такими не водись.       Шли они дальше, и уже знала Забава, что с запретом этим так же сделает, как со всеми другими – коль снова заявится, будет водиться.

___

      Так и сделала.       Вновь появился Серый возле деревни их вскоре после дня того – о забор оперся да прямо во двор заглянул. Не было тогда дома ни отца, ни брата, и возилась Забава с младшими, что по двору бегали да слушать ее не хотели. Поймал тогда Серый брата самого маленького за плечо да вдруг сделал глаза страшные, такие, что замер тот, на бродягу уставившись. Но не стал волк ни стращать, ни рычать, а завел вместо того рассказ, чудес полный: о том, будто знает он коршуна, что грозен и страшен, но потому лишь, что больно он одинок, и что приютил однажды тот коршун волчонка, чтобы дни его скрасил. Да только все боялся коршун, что покажется волчонку, будто вовсе он не страшный да не грозный, и потому даже когда накрывал его крылом своим, в темечко клевал больно. И все равно приходил волчонок под крыло его, когда случались ночами летними страшные грозы. Вмиг тогда присмирела детвора, слушая рассказ его, а когда в дом воротились на зов матушки, вышла к нему Забава. – Так тебя что же, коршун вырастил? – со смехом она спросила, на голову его венок надевая, что сплела из цветов летних. – Еще чего. Я ж это только что выдумал, – ответил ей Серый да голову склонил, чтоб венок принять. А после и вовсе хохотать заставил, рожу состроив да так покрутившись, будто был он царем в одеждах лучших.       Потянулось так время. То пропадал Серый, иной раз и по месяцу не приходя, то чуть ли не день каждый у дороги крутился. Недовольно Митяй хмурился: слышал он от соседей, будто дочь его с бродягой плешивым говорить стала больно уж много, да только всегда делала Забава лицо удивленное, словно впервые сама о том слышала, а самого бродягу того все не удавалось охотнику за шкирку рядом с ней изловить. И стала Забава замечать со временем, когда пропадал волк надолго, что тяжело ей в груди становится, будто давит что-то да словно мир теряет краски свои. Будто бы без историй его, то жутких, то смешных, не так все было, неправильно. Больно уж привыкла она к голосу его грубоватому да смеющимся янтарным глазам. А рядом с ним легко было ей да радостно, ведь помимо смеха всего да того, что выдумывал волк, – то песне какой обучит, что в деревне другой слыхал, то расскажет, где в лесу закаты всего красивее, – не видел в ней Серый девку простую, что за прялкой должна сидеть да лука в руки не брать. Другое видел что-то, да так и сказал: будь ты хоть белка, хоть старуха, коли хочется чего – так что ж.       Совсем уж Забава уверилась, что стал дорог ей волк этот дикий, что братья родные, когда однажды увидала она у того оберег колдовской, каких люди не носят. В тот день мрачнее обычного Серый был, хоть и улыбаться силился. Попросила тогда Забава его правды не прятать, как есть сказать. Долго сомневался тогда волк, но после все ж опустил голову да признался: и что сделал ему оберег тот брат его названный, что колдуном был, и что колдун тот, как и Серый сам, служит Кощею Бессмертному, ведь стал им царь Нави темной вместо отца с матерью и самого рода и волчьего, и человечьего. Все поведал, имени не назвал только. Думал Серый, что на том и кончится дружба их, что прогонит его Забава в страхе да гневе, как слугу нечисти жуткой, да только не случилось того. – Но ты ж не Кощей. Ты другой совсем, – лишь это сказала она да потрепала его по дурной голове, – Добрый. Коли он в деревню не заявится да всех тут не порешит за то, что ты здесь пропадаешь, так и черт бы с ним, а?       Согласился Серый тогда и улыбнулся по-прежнему, широко да радостно. Ведь и звери многие, и волки другие, коих видал он порой, скалили на него зубы да шерсть дыбили, а люди и вовсе вилами ткнуть могли – но была девчонка эта то ли достаточно глупой, то ли достаточно для того доброй, чтоб даже после признания этого не бояться руки тянуть к нему.

___

      В ночь, когда горел лес огнем колдовским да кипело озеро, бегал Серый по Нави лесам. Все еще стремился он встречи с Лешим избегать, а потому не к нему пошел, а сновал среди духов лесных, зверей да прочих. Разузнал волк тогда, что никого, кроме мавок в озере том да деревьев вокруг, не тронуло колдовское пламя – видать, все, кто рядом был, от криков да голоса чародея жуткого прочь разбежались.       Но не воротился волк, разведав все то, во дворец Кощеев – в лесу остался, под корни дерева поваленного забравшись да голову на лапы уложив. Дать он хотел Володару с учителем его ночь, что их только была – знал, что разговор тяжелый будет да долгий, и мешать не хотел, как и слушать. Да только все не шел сон к нему: поначалу мысли одолели тяжелые, о том, что как был Володар спокоен, костер тот жуткий разведя, так вскоре может и совсем не спокойным стать, как часто бывает, когда время проходит. А после, едва провалился Серый в сон тяжелый, привиделось ему, будто рядом совсем бродит волк другой – черный, как смоль, раза в два него самого больше, да воет жутко. Капала из глазницы пустой у волка того кровь черная, и когда обернулся он к Серому, что во сне этом на берегу реки незнакомой стоял, распахнул волк глаза да аж дернулся. Предчувствие нехорошее, липкое да вязкое, что трясина болотная, пронзало все нутро его. Но лишь выдохнул Серый да обратно улегся, взгляд в темноту обратив.       Наутро, едва встало солнце, лес да небо лучами позолотив ласковыми, явился Серый в деревню в человечьем своем обличье. Проследил он, в тени деревьев могучих держась, как уходят в лес Митяй да Булат, как провожает их Лада, да перебрался на другую деревни сторону. Жизни людской ему поглядеть хотелось, беззаботной да простой. Пристал он там к пастуху, подле которого детвора крутилась, а когда зарычала на него собака, ухмыльнулся нагло да сочинил, как однажды обещал он одному псу на спине покатать, да забыл, и с тех пор не любит его весь род собачий. От них и услыхал Серый, что будут вечером гуляния громкие – соберется молодежь деревенская, из этой деревни да тех, что в округе, на берегу реки, костер разведет да все прочее.       И решил тогда волк, что проживет Кощей без доклада его еще денек жизни своей долгой. К той части реки, что по лесу текла, от деревни подальше, побежал Серый, и когда уж с закатом явился обратно, были волосы его без грязи да пыли, а ноги босые – без следов травы да земли.       Горел на берегу реки костер, большой да веселый. Взлетали искры его в небо да путались среди звезд первых, трещало пламя, блики везде бросая золотые да сами тени плясать заставляя. Кто песни пел, кто в хороводах кружился, кто на спор огонь перепрыгивал. Плели девицы венки из ромашек да колокольчиков, красовались добры молодцы, силой мерились да плечами играли, взгляды на девок бросая хитрые. Прежде кинулся бы Серый в самую гущу их, в хоровод да в пляс, а после и на дерево поваленное, байки травить да песни горланить, покуда подливают ему хмель да над сказами потешаются. Да только теперь на самом краю света от костра большого кружил он, пусть с улыбкой веселой, но с тоской неясной в глазах – все Забаву высматривал. И высмотрел: была дочь охотника средь девиц других, хохотала с кем-то да волосы другой складывала в косу сложную.       А когда его заприметила, поднялась Забава да из толпы выскользнула, с улыбкой веселой к нему подбежав. – Что, разбойник, смотришь, что собака побитая? Иди вон, – указала она на пляшущих куда-то, – Сына кузнеца одолей. Он давеча хвалился, что любого зверя ему свалить, что раз плюнуть. – Буду я с петухами твоими силой мериться, – усмехнулся Серый ей в ответ. И в миг следующий ухватил за руку, к костру рванулся да вовлек за собой в пляс быстрый, взгляда не сводя с веснушчатого лица ее.       Взметнулись, почти уж не отличимо от пламени кострового, рыжие ее волосы, что в косу убраны не были, но украшены лишь цветами полевыми. Засмеялась Забава, в ответ руки его ухватив, и замелькали они средь других, поворачиваясь да с людьми другими в ладоши хлопая. Стало легко тогда Серому, словно не лежала за лесом темным Навь суровая, словно не было вовсе на свете снов его кошмарных да всех прочих тяжестей мира этого. Смотрел он на то лишь, как танцует Забава, да сам движения повторял, давно уж заученные.       А когда оказалась Забава рядом совсем, поймал он талию ее, ухватил покрепче и поднял легко, над землей закружив. Легли на плечи его сильные пальцы девичьи, и окинула Забава голову, рассмеявшись легко. Не ведал Серый в тот миг, глядя на нее во все глаза, как жить без смеха этого, без рук ее да голоса веселого. И едва на землю поставил ее, замер волк. Миг прошел, словно вечность целая.       Но не двинулся он навстречу, не накрыл губы своими, как желал того, лишь головой тряхнул да потянул в сторону. И покуда отдышаться пыталась Забава, не слышал он ничего из того, что щебетала она. Лишь громче голоса ее вдруг взял да спросил: – Забава, как люди сватаются?       Замолчала тогда Забава, волосы откинув с лица да дыша тяжело. А потом и вовсе засмеялась, в плечо его пихнув ласково. – А ты что же, надумал? – искрились весельем искренним глаза ее, и невольно улыбнулся этому и сам Серый, голову вбок склонив. – Так вот знай, что коли надумал…так незачем тебе это знать. Не человек ты, Серый, а волк. Так и сватайся, как волк. – Митяй убьет, – голосом ленивым, негромким совсем, ведь был он потерян совсем от взгляда ее да самого лика в неверном свете костра яростного, ответил ей Серый. И не было страха в голосе его, лишь шутка мягкая. – Тогда не сватайся. – пожала Забава плечами, и прежде чем успел Серый ответить ей, подмигнула ему, юбку подобрала длинную да обратно в толпу молодежи деревенской юркнула.       Отмерев, закричал ей вслед тогда Серый: – Я все равно буду, слышишь? Сдохну, но буду! – А ну не ори! – раздалось тут же рядом совсем, и дернулся Серый, оглянувшись на мужика, что рядом стоял, от хмеля красный.       Фыркнул лишь волк, головой качнув, и под нос себе повторил уже тише: – Сдохну, но буду.       Вился в ночи костер, звучали вокруг песни веселые да лился смех. И среди людей веселящихся, рядом с подругами, что меж собой шептались, смотрела Забава в огонь. Расцветала улыбка на губах ее, и смотрели глаза будто бы сквозь пламени языки – ведь слышала она то, что крикнул Серый ей вслед, и со словами теми поселились на сердце ее надежда да ожидание.