Алее алого

      Вдох. Мороз ударяет по прокуренным легким так, будто грозится выбить их и разбить вдребезги о заснеженный кафель. На синих иссеченных льдах играет слабое солнце, а на кроссовках виднеется тусклым слоем зимний иней. Харучие идет походкой неуверенной — он собирается проститься с прошлым. Шагает так медленно, будто старается оттянуть неприятный момент, и все неплохо вроде в жизни-то складывается на самом деле: зеленым светофором горят все пути, только вот… осталось одно незавершенное дело, в котором нужно окончательно разобраться.       Машинально заправив за ухо выцветшие со временем пряди оттенка цветущей сакуры, мужчина подтянул лямки чехла гитарного на плечи, что ссутулились от тягостей жизни за множество лет, и огляделся по сторонам. Такой знакомый до боли перекрёсток, и, буквально, ноги сами принесли его сюда. По привычке. Чуть больше десятилетия назад клубничный по этому истоптанному пути прогуливался со своим самым близким другом, но время неумолимо летит вперёд и разводит по сторонам даже самых сплоченных людей. Тяжкий вздох. Вздох, наполненный разочарованием и болью упущенных моментов. Когда-то союз ещё можно было спасти, но уже поздно. Музыкант морщится и направляется вперед, прямо к пропасти под названием «прошлое». Сегодня Санзу придётся прыгнуть туда с головой, разобраться с причиной появления гадкого разлома, сгладить острые углы недосказанностей и выбраться в «настоящее». Однако не факт, что он сможет сделать всё безболезненно и без тяжелых последствий. — Белокрылый самолет, — пропевает тихо севшим голосом, протягивая руку к небу, по которому как раз пролетала маленькая «птица», оставляя за собой мягкий, махровый белый шлейф, что расходился кучевой рябью по лазури. — Забери меня в полет…       Спускается в переход и не понимает, куда вышел. Осматривается. Столько разных лиц вокруг и ни одного знакомого. И когда он только успел свернуть не туда? Заходит на пятый круг и, кажется, находит нужную мостовую, на кою поднимается, а потом вглядывается уже в оледеневшую водную гладь, запорошенную снегом. Приходится закурить, чтобы хоть немного ощутить лёгкость и подняться на туманном облаке в беззаботность.       А можно ли подняться еще выше?       Проходит чуть дальше и забредает в известный ему переулок. Спину держит прямее грифа контрабаса и губы поджимает, щурится от вихря снежинок, что снес ветер с крыши ближнего небоскреба, и только сейчас может разглядеть, насколько неутешительно выглядит дорога к нужному дому. Иногда от этих улиц мороз по коже и дурное предчувствие.       Видит в уходящем солнце вышедших людей и скорее торопится к ним, как снегирь на последнюю веточку калины летит, только вот, бьется о стекло, что сохраняло эту самую веточку за собой где-то там, за иллюминаторами дома. — Рин? — шрамированный бросает мимолетный взгляд на верхние этажи панельки. В окнах, за прозрачной шторой, стоял опечаленный Ран. Произошло что-то серьёзное?       Только потом ситуация проясняется – ребенок едет к бабушке и, о ужас, отец остается один на какое-то время. Может это отличный шанс поговорить о- — Санзу-чан, пожалуйста, присмотри за ним! — взволнованно просит девочка.       Просто идеально. Лучшего момента быть не может.       Машет девчонке до тех самых пор, пока машина не скрывается за внезапно повеявшей пургой. Перед лазуритным взором летают крупицы снега, точно целившиеся в глаза, играя в дартс, и ледяным холодом окутывают его сердце. Еще чуть-чуть постоит так на ветру, и точно крионика хватит без жидкого азота. Один кристаллик режет глаз, затем второй, пятый, десятый, двадцать шестой и так до тех пор, пока юноша не встряхивает всего себя, чтобы привести промерзшее насквозь тело в чувства.       Кисти дрожат, ручка квартиры прилипает металлом к покрытой испариной ладони, щеки жжет раскаленным углем, а по телу будто бежит ненасытный дух северного Вендиго, норовит сожрать всего без остатка прежде, чем Харучие окажется в спасательном тепле.       Щелчок.       Он в квартире.       Пустой.       Его встречает все тот же холод, от которого он так желал спастись здесь. Снимает верхнюю одежду, оставляя ее на вешалке в коридоре, проходит вглубь зала тихо, словно тень отца Гамлета, спускает гитару возле дивана. Молча. Не проронив и слова. Не смеет тревожить того, кто прощается.       Снова. — Как тебе в голову вдолбить, что ты здесь ни к месту? От твоего присутствия меня тошнит, — голос Рана не дрогает. Смирился с тем, что дочь уехала к бабушке? Да не может такого быть. Гордость опять включает. На все остальное насрать. Пусть хоть ядом разъест с каждым босым шагом в этом помещении — не уйдёт. Не отпустят. — Зачем ты пришел? — Тебя ебет? — Харучие горько усмехается, располагает руки на спинке дивана по обе стороны и вскидывает ногу на ногу. В голове гуляет дым. Ответить нечего на явную провокацию. – Я пообещал малой, что присмотрю за тобой и буду отчитываться ей о каждом твоем храпе, чихе, пуке в доме, — зевает. — Будь хорошим мальчиком, Ран, не расстраивай Риндо.       Хайтани измученно выдыхает и бредет, сгорбившись, на кухню. Нет сил разговаривать и разбираться. Все равно Санзу уйдет, ведь он всегда так делал раньше. И сейчас тоже сделает, только нужно немного потерпеть и включить максимальное безразличие. Берет из морозильника большое ведро мороженого и идет обратно в зал, присаживается рядом с расслабленным на вид и до чёртиков напряженным изнутри Харучие и включает индийский канал. Такие фильмы ну точно должны выкурить отсюда эту труженицу, давшую обещание.       Слышится глубокий вдох, а потом чувствуется, как проминается диван, но под напором уже одного человека.       С таким даже продолжать некогда начатый диалог не хочется. Потому розоволосый пропадает на некоторое время в комнате Рин. Из шкафа девичьего выуживает нагло спизженную синюю футболку Рана на два размера больше и пиздит ее сам. Легко вползает под ткань змеей и держится за ворот, вдыхая приятный запах лавандового порошка. Свежо, однако все еще холодно. В ход, словно топка дров в камин поезда, идет идеально расстеленное покрывало с черепами, прикрывавшее огромного медведя. — Это что за гость? — спрашивает с притянутой за уши улыбкой Харучие, когда выглядывает из риновского "замка". — Бабка малыхе подарила? — Ран молчит, он полностью увлечен картинкой в телевизоре. — Понятно, — жмёт плечом. — Ужасно, Рин нашла себе нового друга, заменила меня каким-то медведем, кошмар!!       Губы Хайтани секундно дрогнули в усмешке. Неужто наигранная жалоба так повлияла? Да нет, наверное, с происходящего в сериале ловит смешинки. Юноша кутается в плед, как гусеница в кокон, а потом следует в зал, огибая диван с неприступной крепостью на нем. Становится за старшим и разводит руки с покрывалом в стороны, грозясь схватить сидячую напротив ничего неподозревающую жертву своими собранными наспех крыльями. — Попался! — Харучие обнимает его с пледом за шею, чуть укутывая, и жмется щекой к щеке, едва боднув ее носом. — Давай хоть пива попьём, ну. Чего такой грустный? — Можешь не продолжать, – прерывает его очевидную рифму Ран и цокает языком, пытаясь выбраться. — Не мешай, я смотрю «Клона». Ох... ты всего минут 15 здесь, а я уже устал от тебя. Лучше бы вместо этих 15 минут, я бы не видел тебя 15 лет…       Санзу пыл убавляет после сказанного и мрачнеет. — Пф, да пошел ты, — одеялом проходится по мужчине так, чтобы тот оказался под тьмой ворсистой и ведет лебединым крылом, электризуя его лиловые волосы. — Заебал ворчать, хуй старый. — Ахуел?! — срывается на высокой частице голос. — Да я тебя сейчас захуярю! — Ну-ну, попробуй, догони! Смотри, чтобы спину по дороге не прихватило! ~       Харучие язык показывает, превращая его нахлынувшую депрессию в детскую игру, и бежит на кухню, звонко гогоча, так быстро, что пятки искорками сверкают, еще немного и пожар. Ран бежит за ним, громко топая по квартире, кричит какие-то проклятия на перебой с матами и рискует бомбануть на раскинутом Хару порохе азарта. Туда-сюда, вокруг стола, препятствий в виде стульев и других бытовых приборов, элементов декора. Сражение против пылесоса с половником вместо меча и крышкой от кастрюли, заменяющей щит – игра в крушение великой Китайской путем таких вот подстрекательств. Ран с трудом цепляется за плед и тянет на себя паренька, после чего с прострелом в пояснице прижимает к бетону. — Ох, догнал, — руки вверх пригвоздили одной ладонью до болезненных ощущений к стене, и послышался томный уставший голос. — Что же ты будешь делать, Ран?       Такая внезапная игра в догонялки заставила покраснеть и немного запыхаться, а некогда неудачная попытка бросить курить дала о себе знать в сотый раз. — Ничего, — почти рычит мужчина и стискивает запястья крепче, пока второй ладонью скользит по шее и несильно сдавливает правильным маникюром горло. Плед с плеч Харучие едва ощутимо спадает, заставляя его вновь почувствовать озноб. Или это так холодно от стоящего напротив? — Однако хочется придушить. Пиздец, как хочется. Вымораживаешь, — угрожающе приближается и щетинится. — И чего ты хотел добиться этой бессмысленной беготней? Из-за тебя я пропускаю важные сцены! — Бля-ать, — Хару водит головой по стенке, пытаясь увильнуть от захвата, — Какой ты, сука, дотошный, — угрюмо бросается глазами на существо перед собой и брезгливо гримасничает. — Я пытаюсь его вывести из состояния говна, а он…       Хайтани отпускает чужие кисти, что уже начали ловить судорожные помехи от одного положения. Ран от всей души желает вмазать Санзу головою о пол, но приходится кусать локти, чтобы не совершать с ним ничего подобного, а то придётся долго убирать следы забитой скотины и придумывать для Рин истории о том, куда же свалил единственный друг за время её отсутствия. Старший возвращается к просмотру, чуть остыв, и неясным туманом думает о том, что только что произошло. Хуйня какая-то, если честно. — Э?! ТЫ В МОЕЙ ФУТБОЛКЕ?! — осознание доходит не сразу, когда розовый падает рядом и берет чехол, выбирая из нее гитару. Санзу улыбается, игнорируя его негодование. Хайтани стонет до невозможного. Выгнать бы этого чертилу, да вот только… рука почему-то не поднимается. — Господи, дай мне сил и помоги избавиться от этого-       Слух ловит фальшь, которую только что издали струны. Ран оборачивается с кривой рожей на это музыкальное нечто, и его всего передергивает, подумай он о диссонансах расстроенных с годами струн. — Я помню, что ты играл на скрипке, — начинает Харучие, предаваясь тёплым воспоминаниям, согревая себя изнутри, и крутит механизм, натягивая шестую. — Так красиво, как сейчас помню твоё фееричное соло в оркестре, — мастерски уводит от очередного скандала, хотя самому так хочется высказаться. — Ага, учил я его, конечно... — руками разводит, показывая время в ширь. Санзу улыбается яснее. Наконец-то удалось выйти на хоть какую-то адекватную разговорную тропу. Не потерять бы эту дорогу и в дальнейшем. — Сыграй. — Ох, мистер "абсолютный слух" в деле? — Ран махнул на него рукой, ему льстят подобные слова, и Хару об этом прекрасно осведомлён. — Давай сверху.       Проводит рукой легко и точно по струнам, что отзываются неприятным дребезжанием по стенкам напряжённого черепа. Ран жмурится, для него это все равно, что пенопластом по чистому стеклу. Харучие хохочет и тянется дальше крутить да играть одновременно. — Хар- — Хайтани останавливает игру рукой поверх его на колках, застывает, загружаясь, и отдергивает кисть, точно от раскаленного касания айсберга. — ...у. Кхм, Санзу, тут нужно немного ослабить, — проводит пальцем по четвёртой, как бы невзначай, мол, хотел так сделать с самого начала. — Слышишь, как туго звучит?       Юноша прикусывает щеку изнутри, крутит-вертит, проверяет, слушает. Звучит звучно. — А тут? — самые тонкие задевает, и те звучат низко, как в каком-то басу. — Ыхи, слышу сквозь медвежьи лапы. Струночки, родные, родимые, давайте вы сами настроитесь, ну пж.. — Хаха, говоришь, что медведь на ухо наступил, а сам поешь на сцене чисто и без погрешностей, — расслабляется Хайтани и уже сам ухмыляется. Ну наконец-то лёд дал трещину. Так и глобальное потепление не за горами. — Моё пение не твоё соло на скрипке, дорогуша, — последняя струна звучит прозрачной росинкой, и клубничный этой капелькой завершает всю настройку. Хару доволен. Удобно размещает гитару и проверяет чистоту звучания на всех ладах, играя что-то на мексиканский мотив. Превосходно. — Давай споём? — Хм? — старший поднимает с инструмента взгляд на розововласого, а потом опускает обратно, случайно поймав с ним контакт. Вместо этого пододвигается чуть ближе, с "интересом" разглядывая чужие шершавые пальцы. — Например? — Ммм... — Хару задумывается, не обратив на это внимание, щурится, ковыряясь в голове. — Может что-то из репертуара Френка Синатры? Твоя матушка сегодня вспоминала, кстати. — Ой, нет, "The Girl From Ipanema"? Только не эта песня, мы её та-ак мучали ради одного вечера, который потом сорвался... — с досадой припоминает Ран и смеётся. — Но родители все равно просили её спеть, так уж им полюбилась музыка этого исполнителя. Даже на скрипке просили выучить "Let it snow" к Рождеству... — Какая прелесть... — слушает внимательно, опираясь грудью на корпус и склоняясь чуть ближе. — И как, выучил? — Выучил, — кивает Ран, облизнув нижнюю губу. — Мне ещё те бездарности помогали, — изображает скрипку и ведёт воображаемым смычком по разряженному спокойствием сквозняку. — "When we finally kiss goodnight, how I'll hate going out in a storm...". ~       Юноша прикрывает глаза, наслаждаясь вокалом, а потом посмеивается, когда тот переходит на театральный голос, что звучал в оригинале женским составом. Видимо, этот кусок исполняли сестры вместе с братьями на фоне. — Ммм, вау-у, браво-о, — аплодирует Харучие и свистит протяжно. — Не знал, что это поёт он... Так, кароче, я решил.       Брямчит на гитаре вступление и пару раз спотыкается. Вспоминает. Ран терпеливо ждёт с интригой и вытягивает губы уточкой, постукивая пальцем по колену. Юноша мурлычет музыку про себя, прерывается на секунду, с эврикой и указательным к потолку, а потом играет смелее. Хайтани покачивается под знакомую мелодию и уже хочет вступить, но Харучие его опережает: “ Агент зимы поджог листву Весь мир горит, и я живу Без запасных аэродромов...

... Вдыхаю дым минувших дней

Смотрю на блеск ночных огней

Они мне больше не знакомы „

      Ну да, любимая группа с молодости, что не так давно выпустила новую песню. Конечно же Ран релиз не пропустил и точно помнит текст, Хару это знает, как никто другой. Он все про него знает. Клубничный коротко кивает мужчине, чтобы тот вступил вместе с ним на припеве и ловко меняет положение аккордов.

“ Я наконец-то понял...

... Меня не держат корни...

... И при любой погоде...

... Я внутренне свободен...

... Я все оставлю в прошлом...

... Наотмашь хлопнув дверью...

... Я никому не должен...

... И никому не верю... „       И на душе как-то спокойнее становится с каждой строчкой. С каждой буквой внутри как будто бы из железных сетей, что давят тоннами на хрупкость, пытается вырваться скованная ласточка с болезненным криком. “ Мой близкий враг родней чужих Исподтишка летят ножи И увернуться невозможно...

... Но как словами передать

Что пустоту нельзя предать

А вот любовь совсем не сложно... „

      Друг на друга обернулись, но узнать уже не могут. Глядят глаза в глаза, спокойно продолжая петь, а в душе сполох ворон, ордой налетевших на беззащитную птичку в сетях, грозясь разорвать грудь на безобразные кусочки.       Звучит проигрыш. Вот бы только не проиграть в такой неравной борьбе с собой...       И снова припев, такой сильный, что голос автоматически становится звонче, отображая всё внутреннее терзание и обнажая пылкие чувства. Харучие доигрывает красивый хвост концовки, засматриваясь уже на плывущие под его пальцами струны.       Красиво сыграно. Красивый парень перед собой. Красивое исполнение в два голоса.       После такого говорить не хочется. Они молчат пару минут, переглядываются между собой уже без какого-то презрения и ненависти. Хочется бросить все и- — Ран, — розоволосый отложил гитару в сторону и, кажется, сделался до невозможного крохотным, вжимаясь в плечи и отворачивая голову. — Я... Тогда, на звездном мосту, хотел поговорить с тобой... Не могу уснуть уже вторые сутки из-за этого...       Договорить не дают, слова обрываются камнем вниз. Мужчина тянется к нему и берет его за руки, за руки, з а р у к и... Сжимает жёстко, изо всех сил, стараясь привести юношу к конечной и сам чувствует себя утопающим. (а утопающие, как известно, дело рук самих утопающих.) — Прости меня... — искусанные от нервов губы дрожат от домашнего холода, буквы ломаются в крошку о стук зубов, чужие пальцы впиваются сильнее. — Прости, я во всем виноват, ты был прав... — у Хайтани воздух спотыкается в трахее, Санзу холодный, как мраморная скульптура, под подобранным с пола пледом его плечи слегка дрожат. — Прости... — орхидея замирает и не дышит. Шрамированный выглядит чуть лучше, чем труп. Да и Ран не уверен, что и сам выглядит краше, только вот... Внутри при виде подобной картинки из Лувра ничего не горит и не трогает, только горсть серого пепла — сожженной нежности. — Послушай, — тормошит, стискивает руки в своих ладонях, в попытке согреть хотя бы их. — Я долгие годы размышлял на эту тему и пришёл к выводу, что я зря на тебя тогда нагнал. Я был на взводе, так же, как и ты, а ещё на мне ужасно сказалось состояние аффекта.. В случившемся виноваты мы оба, но по большей части я... Но, что случилось, то прошло, так ведь, хах?.. Не ты ли говорил, что прошлое, каким бы тяжелым и болезненным оно не было — пора отпустить?.. Нужно жить настоящим и смотреть в будущее, не так ли?...       Хару неторопливо поднимает на него глаза и будто не верит, что это говорит Ран. Усмехается как-то с писком, будто преодолевая нежеланную истерику, а потом обнимает крепко и жмется лицом к груди, выдыхая "я сожалею.." где-то там, рядом с чёрной дырой, что с позором носит имя "сердце". Ран обнимает в ответ, это все, на что у него находятся силы в данный момент. Объятия слабые, даже не объятия, лёгкое кольцо из рук. Харучие жизненно необходимо согреть.       Они сломанные, не собрать никак в кучу, ничего другого не слепить. Жизнь кардинально поменялась, изменилась в худшую сторону, но ничего уже с этим не поделать, однако, после этой встречи стало как-то.. проще дышать и легче жить дальше? Будто наконец-то отпустили всё то, что накопилось за последние двенадцать лет. Выпустили всех одичалых птиц, освободились сами от привязи...       Поцеловать аккуратно, залезть под футболку, надавить на грудь опуская спиной на диван, не чувствуя никакого сопротивления. Ну, а зачем сопротивляться? Смысл? Может, оно так и надо, может это поможет отвлечься и воротить давно утерянное?       Выбраться из одежды и целовать, целовать, целовать... Остервенело, колюче, никакой романтики, выросли уже из этого. Укусить за шею и спускаться ниже, к ключицам, чтобы вылизать, оставляя алые следы. Раньше подобные отметины служили чем-то особенным, как будто играли в игру "никто не заметит" и скрывали под обилием одежды, что таила под собой запретное. Коснуться рукой выступающего бугорка и надавить большим пальцем на намокающее место, после чего медленно подключить руку и сжать ощутимо до первого полустона, который нужно немедленно словить губами и перейти на неразборчивый шепот.       Это сбивает с толку, на самом деле, потому что, ну... Ран старается отключить голову, ни о чем не думать и просто доверить себя в руки Харучие, как это было когда-то, но голос его, шепот, вздохи, размытый образ перед закрытыми глазами заставляют Хайтани задыхаться от касаний и смешанных чувств.              《 ... если ты ненавидишь, то покажи мне всю свою злость, расскажи мне о том, как тебе больно... 》       《 ... если я до сих пор тебе нравлюсь, то прекрати уходить каждый раз под покровом ночи и не тормози, если я вдруг стану просить тебя остаться... 》       《 ... если тебе все равно, то почему ты все еще со мной маешься, помогаешь сидеть с дочкой, разгребаешь некоторую работу бара, кидаешь вещи в стиралку, готовишь завтраки, а потом молчишь-молчишь-молчишь до бесконечности на меня и только едва киваешь, когда обращаются к тебе? 》       Хайтани в постели тихий, как дверь, что закрывается за розововласым, когда он уходит по ночам... Санзу тоже не громче и старается изо всех сил не думать о том, что ошибки прошлого его вина, потому что тогда упадет в чужие ноги, завоет белугой, рыдая и вымаливая прощение. Он слышал нынешний голос Рана, вник в его посыл, принял крепко к сердцу...       И хорошо, что трахаться от такого не перехотел и что желание измываться в попытке выпросить прощение пропало, ведь это никогда не работало. Такое уже проходили. Не то, чтобы клубничный специально пытался, но пару раз крышу срывало в отсутствии Рин, и Ран тогда просто отрывал дрожащие пальцы Хару со своих рук, а после сразу уходил, оставляя его в комнате одного.              Ни единой реакции на "прости".       Ни единой реакции на его "мне правда очень жаль".       Лучше бы ударил, честное слово, выбил бы всю дурь из головы, все чувства из сердца и вытряс бы всю влюбленную душу, сделал бы хоть что-то, только бы не оставлял на небесном виду это давящее молчание, механические движения и уставший взгляд лиловых глаз. Вокруг них теперь темные круги и больше морщин. Харучие не думал, что можно так состариться всего за один вечер — или в этот день после отъезда маленькой время течёт как-то иначе?       Хайтани с ним безмолвен, иногда только шумно выдыхает, натягивая Хару на себя за бедра, и время от времени сдавленно матерится, когда голубоглазый вокруг него приятно сжимается. Ран в ответ стискивает пальцы на его бедре так, что касания потом точно будут ощущаются еще несколько часов. Раньше Ран любил помечать, любил кусаться или разукрашивать его шею красными пятнами помпажных поцелуев, чтобы потом можно было надавливать на них пальцами и чувствовать Хайтани на себе чуть дольше. Однако сейчас подобного в больших количествах не проскакивает. И, скорее всего, не проскочит уже никогда.       Они теперь друг друга вообще, кажется, не чувствуют.       Голубоглазый прогибается в спине, выпячивая зад больше, насаживается самостоятельно и кусает губы, чтобы не стонать слишком громко — это кажется не особо честным, когда Ран так уперто молчит. Правда потом все равно на стоны срывается, потому что сиреневовласый трахает зазубренно и со знанием дела, толкается сразу под нужным углом и в нужном ритме, методично сводит Харучие с ума: физически хорошо, морально так хреново, что он удивлен, как у него вообще нормально встал.       А еще Санзу все время тянет повернуться назад, чтобы хотя бы на мгновение увидеть выражение лица Рана во время секса. Он его почти совсем забыл — только в голове воспроизводятся воспоминания о приоткрытых губах и крепко-крепко зажмуренных глазах, когда он был под ним. И в какой момент все так быстро поменялось?       На растрепанные волосы хочется посмотреть — не хочется — хочется взглянуть глазами помутневшими в опьяненные — вообще не нужно — надо больше, чем что-либо в мире рассмотреть любимое татуированное тело.       Ран утыкает его лицом в цветочную подушку при первой же попытке развернуться, пару секунд больно давит на затылок, намекая на то, что лучше такие трюки не выкидывать, а потом толкается особенно глубоко, Хару аж проезжается немного, не удерживаясь на локтях — да и хрен с ним, потому что Хайтани вдруг собирает эти локти и заводит ему за спину, смыкая пальцы вокруг запястий плотно.       И так Санзу нравится даже больше — по той причине, что это хотя бы что-то напоминающее некогда ахуенный секс в прошлом. Сейчас же все иначе, совсем не так, как было раньше: Хару на коленях, Ран сзади, практически никаких поцелуев, никаких громких звуков — нет ничего, только призрачная видимость. Вот бы потом не начать пялиться после случившегося в натяжной потолок зала и очень сильно стараться не заплакать от всей этой хуйни.       Мужчина двигается грубо, зажимает его руки в одной своей так, что розовый мимолетно надеется, что какие-то отпечатки останутся, и заставляет его ездить по подушке на каждом шлепке тела о тело — Харучие эту подушку ответственно слюнявит, в рот лезут розовые пряди, в заднице просто замечательно двигается член, чувство заполненности такое знакомое, Ран такой знакомый... аж способность думать вырубается и все кажется, что между ними все в порядке, а Ран после секса останется рядом и мягко улыбнется в ответ на нытье Хару о том, что в душ никак не хочется и что он бы с радостью спал грязным днями напролёт.       Этого, конечно, не произойдет.       Санзу вдруг приглушенно смеется в мягкость перьев от осознания того, что от выдуманной улыбки Рана у него вдруг встал еще сильнее и дико захотелось кончить — дожили, блять, нас ебут, а мы растекаемся от улыбки, которой даже не было.

Нет...

Не нас...

... Не нас...

Меня...

Я тут один.

      Хайтани отпускает его руки, но хоть не выходит из него и из комнаты тоже не выходит, а ведь мог бы, он ведь слышал эту вспышку неуместного истерического смеха.       Харучие думает о том, что он бы буквально умер, если бы Ран сейчас решил бы уйти.       Ран дрочит ему небрежно и грубо, перестает контролировать ритм и доводит себя до оргазма первым, кончая прямо в бывшего партнера — может не сдержался, хотя в те времена всегда попадал то на спину, то на кровать...       Рука на члене и сперма в заднице быстро доводят юношу до края тоже, и он цепляется за плед, пока изливается под себя на чужой плоти.

***

      Они скуривают пачку мальборо на двоих в абсолютной тишине: Харучие сидя на подоконнике в том теплом пледе с черепками, а Ран лежа на диване, глядящий вперёд на замыленный экран телевизора — и от дыма не видно почти ни черта. Да и кому оно надо?       Ран вытягивается, натягивая лениво на себя влажную от пота футболку, и открывает рот, чтобы что-то сказать на подъеме духа, но, заметив сквозь рассеивавшуюся дымку смятение на лице Харучие, замялся и сел на край, потупил чутка в пол, после чего встал и выкинул бычок в окно, становясь рядом с потрепанным розовым. Тянется к нему, чтобы поправить отросшую прядь с белыми просветами за ухо, но его слегка шлепают по руке свободной и смотрят отрешенно куда-то косо в окно. — В чем дело? — изображает беспокойство Хайтани и замечает, что того слегка тряхануло. — Санзу?.. — Мы зря это сделали, — ровный взгляд, пробивающий насквозь заставил обомлеть на месте. Юноша затушил сигарету о раму и щелканьем выбил из пальцев в окно кому-то на голову. Ран нахмурился. — Меня с головой накрыли старые чувства и после случившегося... теперь я с четкостью могу сказать, что на этом все. Наши пути расходятся окончательно.       Хару потихоньку собирается, оставляя Рана у окна, а тот, предчувствуя очередной уход, хватает его за запястье, когда клубничный проходит мимо, и останавливает, зная, что Санзу его оттолкнет и выйдет, чтобы вернуться сюда через несколько дней... Или же при худшем исходе не вернуться уже никогда.       Не отталкивает. — Останься... — Ран очень старается заставить свой голос не дрожать и вытягивает губы в ровную линию, словно пытался сдержать подобную просьбу до самого конца. Какая же ты размазня, Хайтани, когда только таким стал? Фу. — Нет, — голубоглазый усмехается, уподобляясь безумцу, рукой выскальзывает из хвата и стекольно смотрит на разбитого жизнью бывшего. — Все это было ошибкой, поебались и хватит, нет между нами больше ничего общего. Да и за эти чертовы 12 лет мы тотально изменились. Я больше не тот Харучие, которого ты знал, а ты уже не тот Ран, который запомнился мне. Порезвились, молодость вспомнили — всё. Продолжать отношения не имеет смысла, к тому же, не ты ли тогда отверг меня? — пауза. Еще чуть-чуть и виски дадут трещину и разойдутся по черепу, расколов от боли и мыслей все существо на двое. — А поговорить я с тобой хотел как раз на эту тему. И здесь я только потому, что я друг Рин и обещал ей.       Делает шаг назад, эфирно заглядывая в пустоту сирени, а потом подбирает гитару и идет к выходу. Однако с оханьем останавливается на середине пути. Ран до последнего надеется, что не останется один, и Харучие передумает, да только вот... глаза распахнулись широко-широко от увиденного. — Кажется, это твое, — сдавлено произносит Санзу, преодолевая ком в горле, да удерживая меж пальцев красную ленточку. — Теперь нас точно ничего н е с в я з ы в а е т.       Лоскут, словно лепесток, спускается мягко на пол, сливаясь с мохнатым ковром. В этот раз дверь захлопывается не как обычно, а громко, от чего Ран вздрагивает приходя в сознание.       Он снова один в своей пустой квартире у все того же окна.