Около шестнадцати

«Пожалуйста, позаботьтесь обо мне». Все сидящие молча смотрели на Сигму, стоящего у школьной доски с написанным на ней именем. Когда он медленно разогнулся после поклона, он был смущён своим положением донельзя: около пятнадцати взглядов были обращены в его сторону, и, хотя рты были закрыты, глаза, жаждущие чего-то, заставляли его нервничать. Всё, что он мог сказать, было сказано: только недавно он переехал из-за границы и выбрал эту школу из-за высокого рейтинга. Однако сидящие, вероятно, не были удовлетворены таким скудным и формальным рассказом: когда новенький замолчал, у большинства взглядов будто в миг пропал интерес к нему — они померкли и опустились от скуки. Кто-то усмехнулся. Сигма был готов уже продолжить, сказав первое, что придёт в голову, но, на его счастье, вмешался учитель, указавший на первую парту, стоявшую прямо перед учительским столом, которую никто, по понятным причинам, не хотел занимать. Но Сигму это более чем устраивало, и он даже несколько удивился, что в этот раз не оказался где-то на последних рядах, откуда каждый раз приходилось нагибаться вбок, дабы увидеть доску. Пока он проходил к своему месту, он держал голову опущенной, но не от смущения, а чтобы не встретиться ни с одним взглядом, провожавшим его, которые мог чувствовать и так. Занимая парту, он также не обратил внимания на ученика, сидящего позади, с которым Сигме было бы удобнее всего подружиться и в будущем просить ручку. Из-за того, что парты были одиночные, ученики по обыкновению заводили разговоры с сидящими спереди или сзади. По крайней мере, так было в его прошлой школе, и было со всеми, кроме него. Он редко оборачивался назад, только по необходимости, и все перемены занимал себя заданиями. Для него было необычно, когда после звонка в классе продолжилось спокойствие. Часть учеников вышла в шумевшие коридоры, а оставшиеся, каковых было большинство, остались сидеть за партами, уткнувшись в книги или учебники. Это не могло не радовать: ему больше не приходилось страдать от шума, но присутствовала и обратная сторона: заданий, отводившихся на дом, было вдвое, а то и втрое больше, и за перемену он успел справиться только с парой номеров! И это вместе с тем, что никто из одноклассников не подошёл к нему. Перемены здесь длились дольше, или, по крайней мере, Сигме так казалось. Следующую он просто просидел, бесцельно глядя в окно и лишь изредка поворачивая голову в сторону класса. За то время, что он ничего не делал, в мысли его закралось желание повернуться и заговорить с сидящим сзади. Хотя ему не было настолько скучно, но интерес узнать хоть что-то о месте, где он собирался учиться, и о людях, которыми он был отныне окружён, вопреки его ожиданиям, занимал его. Он мог поговорить с учителем, но почему-то воздержался от этого; никто из его одноклассников, тех, о ком он успел составить мнение, не привлекал внимание Сигмы (хотя тот, что сидел на первой парте у двери и казался ему немного приветливее остальных), и ни с одним, по его представлениям, разговор не продлился бы долго. Возможно, его недоверчивость сыграла роль, но видя их серьёзность, решил, что не заведёт друзей. И на какую-то долю секунды эта мысль обеспокоила его, как и неимение никого, к кому обратиться, но начался урок, и со звонком это гадкое чувство быстро исчезло. О, он прекрасно понимал, почему первый урок дался так легко: это была география. Однако сейчас, посмотрев на расписание, он достал алгебру — предмет, с которым у него были проблемы; он понимал его на уровне счёта, как цифры и числа, как работать с ними, когда ещё можно было пользоваться калькулятором, однако, когда дело доходило до решения задач, где ещё ко всему необходимо было составлять примеры самому, — здесь он решительно не мог ничего поделать, кроме как думать или ждать объяснений учителя. Иногда ему приходилось идти на урок с пустой тетрадью и получать неудовлетворительно, зато с последующими разъяснениями. Так, понимая лишь наполовину и лишь те задачи, которые объясняли, он имел 75 процентов, но среди его прошлого окружения этот результат был одним из лучших: по крайней мере этот факт удерживал его дух от падения. Сигма сожалел, что не мог выучить точные науки и тратил большинство своего времени на них. Теперь же, как только урок начался, к нему пришло осознание, насколько больше ему придётся учиться впредь: он сразу мог отметить, что теперешний учитель не был столь же снисходителен, как прежний, и дело было не только во внешнем виде. Осмотрев класс, он произнёс вопрос, затем фамилию из списка. Ученику, — тому, которого Сигма отметил про себя, — пришлось встать, хотя на других уроках все отвечали сидя. Он не поднял головы и стоял, пока весь класс смотрел то на молчаливого преподавателя, то на парня: он что-то бормотал про себя, что-то, не связанное с вопросом, и неловко переминался.  — Можете, пожалуйста, повторить? И таким же ровным тоном вопрос прозвучал ещё раз. После этого студент замолчал и просто стоял, лелея надежду, что вот-вот преподаватель отвлечётся на другого учителя, неожиданно ворвавшегося в класс, или кто-то из его друзей окажется достаточно смелым, чтобы предпринять попытку шепнуть ответ. Но для него это было лишь несбыточной мечтой. Когда в классе воцарилась столь напряжённая тишина, Сигма тут же почувствовал её. Ему было тяжело смотреть на бедного одноклассника, потому что он знал, что стоял бы точно так же, если бы сенсей адресовал вопрос ему, а он не знал ответа. Исподлобья он взглянул на мужчину, смотрящего в сторону на ученика — лицо того было каменное, и плотно сжатые губы означали, что отвечающий не мог рассчитывать на подсказку. Если бы он знал ответ… Нет, всё равно не смог бы помочь. За всё время никто в классе ни произнёс ни слова, даже не усмехнулся. Сигма не мог знать, что думали они, но в любом случае, под суровым взглядом учителя никто не смел попытаться подсказать; не зная характера преподавателя, Сигма уже успел понять, что его уважали все, а возможно, и боялись, и в его присутствии всегда царила дисциплина, не важно, как вёл себя класс и каждый по отдельности вне урока. Наконец, по приказу, парень сел, и теперь каждый уткнулся в открытую тетрадь. Учитель что-то записал, и снова оглядел сверху весь класс. Эта минута казалась напряжённее предыдущих, но Сигма отчего-то был уверен, что в первый день его не могли спросить: он буквально не знал ничего. Когда прозвучало его имя, он не без удивления поднял голову. Остальные повернулись в его сторону, кроме паренька, которого уже успели опросить. Учитель не продолжил, но нахмурился, когда Сигма посмотрел в ответ; и тогда, осознав своё положение, он начал медленно вставать. «Реши то, что написано на доске, » — сказал учитель, и Сигме пришлось второй раз предстать перед классом. Идя, он успел обратиться к судьбе с вопросом о несправедливости. Если бы это был устный ответ, он бы молча стоял, как и его одноклассник, или, по крайней мере, вспомнил или попытался найти решение. Однако у доски сделать это было куда сложнее, особенно, когда ответа было два: он мог сразу же признаться, что не знал, и, может, поскорее избавится от этой пытки, либо решить пример. Во втором он сильно сомневался. Сначала, когда он искренне пытался сконцентрироваться на написанном, он понял только половину уравнения, и, подняв руку с мелом, в нерешительности застыл. Что он скажет, когда дойдёт до решения второй части? Что он не знает? Стоит ли начинать, заведомо осознавая, что у него нет шанса решить это? Чем больше подобных вопросительных мыслей всплывали в голове, тем неясней становилось решение примера. Он чувствовал, как его кисть начинало немного трясти, а учитель, повернувшись, будто смотрел только на дрожащую руку. Сигма ощущал и сидящих позади, потому что ясно — он вновь оказался объектом ненавистного внимания. Однако, если его первый день уже был предопределён как ужасный, то пусть он закончится поскорее. Сигма положил мел обратно, и сзади раздался смешок, который он стоически выдержал. Хуже этого могло быть если бы он начал спорить с учителем о том, что «в его прошлой школе они не проходили это». В конце концов, переходя по собственному желанию, да ещё и выбирая настолько известную своими строгими правилами школу, он сразу подписывал согласие на подобные трудности. Поэтому он промолчал. «Ужасно», — произнёс учитель, указывая на место, и юноше сразу стало легче, как только он оказался за одиночной партой.  — Мы потеряли половину урока, — не без упрёка сказал сенсей, снимая очки, — я думаю, вы понимаете, что такого не может быть каждый день? Он подошёл к доске. Сигма уже без волнения наблюдал за ним вместе со всеми. К тому примеру, что был написан, профессор, стерев равно, дописал ещё действий, а на другой половине доски записал подобное, что показалось Сигме ещё сложнее. Он мысленно подумал о человеке, которому предстоит решить его, и не мог не сочувствовать ему. Из списка снова прозвучали две фамилии. Первым поднялся парень, вальяжно сидящий на последней парте со скучающим видом. Услышав собственную фамилию, он несколько оживился, и потянулся так, что его кости хрустнули. Прищурился, чтобы вгляделся в написанное на доске, и никакого страха не отразилось в его лице. Он произвел вид очень самоуверенного человека, так показалось Сигме, что нисколько не беспокоился насчёт того, какой пример ему достанется. В виде его было что-то ленивое и скучающее и вместе с тем уверенное. Следующим был скрип стула, раздавшийся очень-очень близко. Сигма услышал его слишком неожиданно и громко и вздрогнул. Он обернулся, забыв о сидящем впереди учителе, и увидел поднимавшуюся фигуру. Но парень не посмотрел на него в ответ, как и не взглянул ни на кого из присутствующих. И когда Сигма увидел его профиль, серьёзный и сосредоточенный, повернутый к однокласснику, ухмылявшемуся у доски, то невольно ощутил разницу между ними, и почувствовал, что ни одного не мог бы назвать на «ты».  — Я поставлю оценку тому, кто решит быстрее. Можете приступать. Тогда оба, разойдясь на разные концы доски, на несколько минут перестали быть частью класса — настолько они были поглощены решением. Первым начал писать парень с последней парты — довольно медленно, но непрерывно, приостанавливаясь, только на устные расчёты. Кто-то тут же начал списывать, пока другие в ожидании наблюдали за вторым человеком у доски. Тот задумчиво стоял напротив примера, не делая ничего, и Сигма удивился: он был уверен, что у обоих уже готово решение. Но ошибки не было. В момент, как половина первого уравнения уже была на доске, брюнет начал писать — в два раза быстрее. Скрип мела заполнил тишину в классе, руки, казалось, не отрывались от зелёной поверхности, выводя множество равно. Им не приходилось подолгу останавливаться: всё решение находилось перед их глазами, и они даже не отвлеклись, чтобы посмотреть, до чего дошёл другой. Это напоминало соревнование, и если так окажется на самом деле, то Сигма тоже начнёт ставить ставки. Он не мог списать даже с доски, и еле как успевал смотреть то на доску, то в тетрадь. Ему действительно будет, в чём разобраться. Пока брюнет дописывал, уже наклоняясь от нехватки места, его соперник опустил мел — это была его победа. Наконец, они оба разошлись, открывая классу полностью исписанную доску, всю в белых цифрах и знаках, которые сидящие наконец могли переписать в тетради. Глаза бегали от доски в листы, и только Сигме было интересно иной раз взглянуть на стоящих: на их немного лукавые взгляды, которые они то бросали в сторону друг друга, то перепроверяли решение. Но не столько им было важно, как они выглядели перед классом, сколько перед проницательным учителем — тот, нахмурившись, изучающе смотрел на доску, пробегая по строчкам. Он не сказал ничего. Выпрямившись, сенсей подошёл к уравнению, одному и второму стёр скобки в выражении, а после обратился к Дазаю с приказом переписать ответ в порядке возрастания. Его соперник, если бы не оказался таким сдержанным, наверное, открыто ликовал, но ограничился еле заметным, довольный прищуром. Однако от последующих слов учителя его самодовольство мгновенно ушло:  — Если я говорил про «быстрее», это не значит, что нужно забывать о точности. И вы это знаете. Вы получите хорошую оценку, только когда выполните эти два условия. — Он повернулся к классу, — Это касается всех. И не важно, как подействовало на них замечание сенсея, эффект был произведён: хоть они не получили оценки, а итог соревнования так и не был подведён, главное — в глазах учащихся они так и остались двумя враждующими гениями. Не показав ни малейшего разочарования от исхода, даже если оно и присутствовало, они заняли места, Дазай — в конце класса, и Сигма мог только слышать, как второй отодвинул стул. Но пока он проходил мимо, Сигма одним лишь взглядом хотел проводить его, и, возможно, ему показалось, но ответный, в полной мере серьёзный взгляд почти заставил его вздрогнуть и уткнуться в записи. Пока один из учеников — тот, что оплошал сегодня, вытирал доску, прозвенел звонок. Сигма до сих пор оставался напряжённым: отчасти из-за своего ужасного ответа, отчасти — по причине своих одноклассников, особенно того, который сидел позади и, по его собственному мнению, испытывал больше всего презрения. Поэтому, когда тот, забрав портфель, вышел из кабинете, оставшись незамеченным, ему это придало облегчение, и он понадеялся не встречаться с ним до конца учебного дня. На фоне него второй отвечающий показался ему более чем приветливым и к тому же мало говорил. Возможно, дело было в харизме, но Сигма почувствовал, что встать и подойти к нему не составит большого труда, по крайней мере он не выглядел как человек, готовый оборвать его грубым: «Отвали». Он не шёл знакомиться (хотя Сигма был не против пообщаться), у него была более важная цель — попросить помощи. Когда юноша встал, то не сразу увидел того, кого искал, пока не рассмотрел его фигуру в компании девушек на выходе из класса.  — Здравствуй, — обратился к нему Сигма, но из-за множества других голосов Дазай не слышал его, пока не почувствовал, как кто-то прикоснулся к его плечу. Тогда он обратил внимание на новенького, неловко стоящего перед ним, и широко улыбнулся.  — Могу я… попросить тебя помочь мне?  — О, конечно, — слишком быстро и легко согласился Дазай, не дослушав просьбу до конца, а Сигма впервые за день почувствовал облегчение и даже какую-то долю уверенности. Он уже собирался продолжить разговор, когда одна из девушек перебила его: «Ну же, Дазай-сан, пойдёмте!» Дазай засмеялся.  — Что же мне делать, если столько людей хотят заполучить моё внимание сегодня? — Иронично воскликнул он, — Как бы я не старался, я не смогу отказать дамам. Но это только на одну перемену! И он позволил девушкам увести себя, посмотрев на Сигму через плечо с сожалеющим видом и виноватой улыбкой. И было ли дело в его харизме, но Сигма поверил, что это было лишь на одну перемену. Через урок юноша нагнал одноклассника в коридоре. Ему пришлось пройти два этажа после обеда, ибо Дазай в столовой, вопреки ожиданиям, не появился. Он сразу понял, почему, когда увидел гору бумаг, которую тот нёс, роняя по дороге листы.  — Можешь объяснить мне то уравнение? — Спросил Сигма, поравнявшись с ним.  — Нет проблем, — ответил Дазай, перехватывая стопку поудобнее, — только…не поможешь сначала? Он кивнул на гору бумаг, и Сигма согласился. Однако вместо того, чтобы отдать половину, Дазай переложил ему всё, а юноша пошатнулся от веса.  — Отнеси их в 304, — он улыбнулся ему и ускорил шаг, сделав вид, что не услышал вслед: «А что насчёт решения?» Сигма стоял посреди коридора с тяжёлой горой бумаг в свой первый день, слыша, как по школе проносился звонок. Следующие два урока проходили спокойно: учителя-женщины относились к нему более снисходительно, чем профессор математики, и Сигма мог не бояться, что его неожиданно поднимут. Единственное, посреди урока в класс ворвался ученик: он был жутко растрёпан и раскраснелся от бега. Никто из класса не обратил на него внимания, даже когда он с грохотом отодвинул стул, отчего Сигма позавидовал. По причине того, что прошедшие уроки дались ему относительно легко, у него осталось немного времени, чтобы морально подготовить себя к следующему — ибо следующим в расписании вновь стояла алгебра. Теперь же он не столько боялся очередного «не знаю», сколько переживал за новую идею, состоящую в том, чтобы подойти к учителю после занятия. Да, это был самый ужасный и трудный в выполнении план, который у него имелся, ибо первый обернулся для него только опозданием: на следующей перемене Сигма даже не стал подходить, и к нему, естественно, тоже никто не подошёл. Стало немного обидно за потраченное впустую время и собственное поведение: как глупо он, должно быть, выглядел, выпрашивая помощи! Зато учитель точно не мог поступить подобный образом. Если он хотел занять хотя бы 30 место в рейтинге, то ему нужно было разобраться во всем, и начать с алгебры. «…Скажите, что мне нужно сделать?» — спросил Сигма, стоя у учительского стола, к которому подбежал, заметив, что учитель уже собрался уходить. Тот поглядел на него так же, как и тогда, у доски. Много ли учеников подходило к нему? И не мог ли сенсей расценить это, как попытку выпрашивания оценок? Сигма надеялся, что нет. Пускай его знаний недостаточно, но по крайней мере упорства хватит, чтобы каждый день решать примеры. Возможно, когда-нибудь учитель примет во внимание тот факт, что он старался и было бы даже лучше, если бы узнал про сегодняшние попытки ученика попросить помощи. Сигма удивился, когда сенсей протянул ему листочек для заметок.  — Здесь есть названия и авторы. Спустись в библиотеку на первом этаже и возьми там. Научись хотя бы решать, а там посмотрим.

***

Гулы на этаже ниже продолжались уже полчаса и, кажется, не собирались стихать. Потоки школьников появлялись из аудиторий: верхние этажи уже сошли, а на нижних уроки только-только завершились. Ни те, ни другие будто не собирались покидать первый этаж, несмотря на время и правило «Возвращаться в кампус сразу по окончании занятий (если дополнительные не предусмотрены)». Школьники и не думали следовать ему, оттого первый этаж оказался заполнен и гудел, точной пчелиный улей. Сигма мог наблюдать за снующими студентами сквозь решётчатые поручни лестницы, чем и занимался, прислонившись головой к перилам и сидя на верхней ступеньке лестницы между вторым и первым этажом. Место было не самое удачное, ибо каждую минуту кто-то мог пройти мимо, тот же преподаватель, который имел право согнать его, однако полчаса прошло, и Сигма твёрдо решил дождаться тишины. Дверь библиотеки находилась прямо за поворотом раздевалки, и многие приходили туда только после уроков. За день погода испортилась. И так как был октябрь, день стал заметно короче. За беспросветными тучами уже приближалась ночь. На лестницу, где сидел Сигма, с обоих этажей проникал холодный свет ламп, однако место оставалось малоосвещённым. Неудивительно, что, сидя в такой позе, опираясь на холодный металл, школьник стал чувствовать, что сон мог одолеть его в любую минуту. На короткий миг он позволил себе закрыть глаза, и тогда обнаружил, что вокруг наконец стало тихо. Он бы точно проиграл эту борьбу со сном, если бы весёлый голос у самого уха не спросил: «Что ты тут делаешь?» Сигма быстро открыл глаза, повернул голову, чтобы посмотреть на незнакомца, и его взгляд сразу зацепили лохматые светлые пряди. Под ними скрывались два прищуренных, немного раскосых глаза и улыбка. Не дожидаясь разрешения, его одноклассник сел рядом, отбросив сумку, и подпёр подбородок руками, весело поглядывая на Сигму. Несмотря на то, что он и казался дружелюбным, в Сигме он не вызывал никакой симпатии, однако юноша не был из тех людей, которые способны проигнорировать или грубо отшить. Без особого интереса он поделился, что ждёт, пока можно будет идти в библиотеку, надеясь как можно быстрее закончить диалог.  — А! — Воскликнул сидящий рядом, — Тогда ты впустую потратил полчаса. Тебе повезло, ведь сегодня один из санитарных дней, когда там проводится уборка и все дела… Эта новость тут же оживила Сигму, и мало будет сказать «расстроила». Он удивлённо посмотрел на собеседника: «Ты серьёзно?»  — Ну конечно! Разве ты не видел объявления? Ха-ха, поздравляю, сегодня точно твой день! Нет, Сигма не видел его. Он вообще редко обращал внимание на стенд, ибо обычно практически никто не занимался им, и там весь год висело расписание первого учебного дня. От такой бурной реакции одноклассника настроение его стало только хуже. Он пожалел, что не обладал способностью избегать людей и вообще начал разговор. Теперь он заверил себя, что общался с ним, и вообще с кем-либо из класса, последний раз. Но так как сегодня он уже успел опозориться перед всеми, этот смех не вызвал у него приступа стыда или злости. Он молча натянул на плечо лямку сумки и собирался вставать.  — Стой, стой! Не убегай! Лучше скажи, зачем тебе понадобилась библиотека? Если тебе нечего почитать, то я точно найду что-то.  — У меня проблемы с алгеброй. Я так и не понял, как решить уравнение, что мы делали на первом уроке.  — Оу… — задумчиво протянул юноша, — ну, с этим я тебе не смогу помочь. Извини. И, заметив погрустневший взгляд Сигмы, собравшегося уходить, застыл в раздумьях, а когда Сигма почти сошёл с лестницы, ловко скатился по перилам, в миг оказавшись рядом с ним.  — Слушай, ты же новенький, да?! Кивок.  — Ну так вот, — он взял его ладони и с силой сжал, — новенький, ты мне нравишься, и поэтому я помогу тебе. Точнее, сам я не помогу с алгеброй, — он выделил это слово, которое даже произнести ему было нелегко, — зато я знаю того, кто тебе поможет. Идём! И он потащил его через холл.

***

Нужно ли Сигме было бояться? Он полагал, что да. Сегодняшний день он мысленно занёс в список худших моментов, когда-либо происходящих с ним, и тот занял где-то 4 место. Ему не везло с самого начала. Сейчас, пока они шли через застеклённый переход, соединявший два крыла школы, перед глазами у него маячил класс сегодняшним утром, и затем носки его лаковых туфель, на которые он смотрел чересчур долго. Потом зелёная поверхность доски с разводами и, наконец, белая гора бумаг. Единственное, что было хорошего из всей ситуации — ему больше не будет стыдно перед классом, ведь он точно сделает всё, лишь бы такого больше не повторилось. Да и настолько неприятно второй раз не будет. А сейчас он вообще шёл не один. Они миновали переход и двинулись вдоль второго крыла, проходя всё дальше и дальше. Сигма просто шёл за одноклассником, проходя многочисленные повороты. Затем им пришлось подниматься на четвёртый этаж, который Сигме изначально казался закрытым. С противоположной от лестницы стороны располагалась дверь. Она сильно отличалась от многих, ибо была сделана не из стекла. И то, что поразило Сигму больше, когда они подходили ближе, это музыка, раздававшаяся из-за неё, которая была слышна лишь в радиусе метра. Она была живая, классическая и достаточно известная для тех, кто увлекался ей, но Сигма не мог сказать её названия. Мелодия напоминала скрипку, но вся звучала только в малой октаве, или нет, ещё ниже. Неужели они шли туда? Его спутник забежал вперёд и, не стучась, отворил дверь, помахав Сигме в значении «следуй за мной». Они очутились в полутёмном помещении, где единственным источником освещения был белый свет затянутого неба, исходящий из окна и падавший прямо на нотную подставку. Играющий, а он был в комнате один, сидел спиной к двери, и, когда двое вошли, они могли видеть только спинку стула, повешенную на него кофту и сам инструмент — виолончель. Музыка продолжала играть даже после их появления и прервалась, когда после очередного звука игравший резко убрал руку и наклонился к нотам, изучающе переворачивая страницу. И тут стоящий рядом с Сигмой зааплодировал, что заставило юношу серьёзно на него взглянуть.  — Дос-кун, браво! — выкрикнул он и не получил никакого «спасибо». Затем наступило молчание.  — Ты кого-то привёл? Сигма напрягся. У сидящего перед ним был голос глубокий и тихий, но отчётливый из-за размера кабинета, в котором от каждого шороха раздавалось чуть слышное эхо. Человек как-то узнал о его присутствии, притом что Сигма не успел ни произнести ни слова, ни увидеть его лица.  — Ну же, — шепнул ему на ухо его новый знакомый. Сигма точно не понял, чего тот хотел: он привык, что в таких ситуациях его представляют. Но незнакомец, не оборачиваясь и продолжая вглядываться в ноты, вытянул свободную руку и поманил его.  — Здравствуйте, — шёпотом сказал Сигма и поклонился (услышав, как позади почти прыснули от смеха).  — Ну, здравствуй. С какой целью ты здесь? Сигме, по правде говоря, было крайне некомфортно вести разговор так, стоя почти в темноте, однако он просто не мог заставить собеседника повернуться. Всё-таки, он сам пришёл сюда.  — Эм… на самом деле, у меня возникли проблемы с алгеброй, и библиотека оказалась закрыта… —…и поэтому Николай сказал тебе, что я смогу помочь, — закончил собеседник за него, — очень ожидаемо. Сигме подумалось, что его мысль звучала как усмешка, и поджал губы.  — И ты не можешь обратиться ни к кому другому? Юноша подавил в себе желание в ту же минуту выбежать из аудитории. Знал бы этот человек, сколько времени он потратил, чтобы добиться хоть чего-то. Отчаянный ответ вырвался из него:  — Не могу! Пожалуйста, я прошу Вас мне помочь.  — Зачем так официально?  — Простите?  — Разве мы не одноклассники? — Лукаво спросил он, откидываясь на спинку стула и поворачиваясь к юноше. Сигма не мог поверить, что тот, с кем он сейчас говорил и на кого в настоящую минуту смотрел сверху вниз, был его одноклассником и решал то уравнение: как и тогда, он не нашёл в нём ничего дружественного и располагающего, однако вместо откровенного «презрения» он смотрел с ухмылкой, которая смогла заставить Сигму немного устыдиться. Он действительно обращался к нему на «вы».  — Ну, что скажешь, Дос-кун? — Не вытерпев, вмешался Гоголь, обняв Сигму со спины, — Разве ты не можешь помочь нашему милому новенькому?  — Обычно не я занимаюсь с новичками. — И Сигма распрощался с последней надеждой, — Однако, посмотрим.

***

На следующий день Сигма появился в классе без особого энтузиазма. На одноклассников он не обратил внимания, и просидел весь классный час глядя в окно, а после лёг на парту, перестав замечать чужое присутствие. Та проблема, которую, как он думал, ему не составит труда решить ещё вчера, продолжала терзать его вплоть до этого момента. Возможно, ему нужно продолжить попытки знакомства, пока кто-нибудь не сжалится над его усилиями, или уговорить сенсея позаниматься с ним дополнительно. На это ещё уйдёт время. А пока что он будет дожидаться открытия библиотеки, чтобы позаниматься самостоятельно. Гоголя снова не было, поэтому никто не мешал ему думать о своём, пока что-то не оказалось у него на парте. Он выпрямился.  — Эти? — Достоевский указал на стопку книг, теперь лежащих на его столе. Сигма брал каждую, убеждаясь, что все они есть в списке.  — Но библиотека же закрыта? Достоевский не ответил. Внезапно, Сигма понял, что все, кто находился в классе странно молчали. Неужели что-то произошло? Он быстро обернулся, чтобы увидеть, как десяток взглядов был направлен в его сторону. Вспомнил, как его одноклассник вчера упомянул, что не возится с новенькими. Неужели, в этой школе есть какие-то особые правила? И то, что он стал исключением, как-то отразиться на его школьной жизни? Он скоро повернулся обратно.  — Спасибо, — тихо поблагодарил он.  — Хей, — кто-то подошёл сзади, — тебе нужна помощь?  — О, нет, — ответил Фёдор вместо Сигмы, — мы отлично справимся вдвоём, Дазай-кун. И он повёл Сигму в сторону выхода из класса, оставляя посерьёзневшего Дазая позади, казалось, не обращавшего внимания на толпу девушек, зовущих его из коридора. Сигма не мог знать, что в то время, как они шли, его спутник по-настоящему ликовал.