Около шестнадцати

Неприятная боль прошлась по каждому позвонку, стоило Сигме разогнуться. После того, как в свой первый день ему по счастливой случайности удалось завести пару знакомых, которые впоследствии при наилучшем раскладе должны были стать его друзьями (а он смог бы называть их так, говоря с кем-то), все полчаса он в приподнятом настроении от собственных мыслей просидел рядом с директорском кабинетом. Несмотря на недовольное замечание секретаря, что Сигма явился гораздо позже, чем работнику было удобно, он в ответ заставил ученика ждать в два раза дольше, сначала заканчивая гору бумаг на столе. Затем, видимо, вспомнив о посетителе, порылся в ящике, извлекая ещё один документ, который затем вынес с синей печатью из директорского кабинета. Наконец, Сигме, наблюдавшему за этим, сухо вручили длинный буклет, содержащий в себе правила, касаемые его проживания в корпусе, электронную карту и обычные ключи с выгравированной «5». Директор без излишней эмоции повторил, как и всем новеньким, даже не успевшим что-либо натворить, чтобы он помнил о правилах и последующих за проступками наказаниях. Это делалось, возможно, для устрашения, но Сигма и так не собирался перешагивать эту черту, поэтому никак не отнёсся к предупреждению. Затем двое человек вытянули из комнаты его багаж, состоящий из не слишком большого чемодана и фиолетовой спортивной сумки, который директор приказал отнести в пятую. Следуя за ними, Сигма старался отвлечься от мыслей, чтобы запомнить дорогу, и запомнил лишь ту часть пути, когда они уже подходили к корпусу. Ему крупно повезло — отметил он. Из окна второго этажа, за верхушками деревьев, проглядывала белая школьная крыша. Вид его комнаты вполне соответствовал тому, что он видел на сайте академии: в ней были три высокие заправленные кровати, две из которых оказались заняты, пара шкафов и тумб содержались в относительном порядке и имели незаполненные полки. Возможно, это был ещё один плюс в сегодняшнем дне — как минимум полгода ему придётся прожить здесь с соседями, что по крайней мере разделяли с ним привычку к порядку. Он также надеялся, что знал их, и людьми они окажутся столько же хорошими. И ожидания не были напрасны, а знакомство с ними оказалось не менее приятным, хотя с некоторой долей неловкости. Первая встреча произошла через полчаса.  — Оу, привет, — помялся у двери парень, увидев Сигму, сидящего на кровати, и поднял руку в качестве приветствия, — Я могу войти? Он сказал это и тут же хлопнул себя по лбу из-за собственного вопроса, смысл и глупость которого заставили его смутиться.  — Извини. Вероятно, он ожидал от Сигмы смеха или приподнятой брови, но тот лишь немного улыбнулся, когда его новый сосед сел напротив. Он не ошибся в собственных суждениях насчёт одноклассника: тот был крайне мил и дружелюбен и, в отличие от Гоголя, не столь резок и напорист. Сидящий напротив улыбнулся, — не так широко и ярко, — и вместе с приопущенными бровями эта улыбка выглядела в какой-то степени виноватой.  — Я Ацуши, — Сигма слегка сжал протянутую ему руку и только подумал, что бы спросить дальше, как из коридора кто-то окликнул его соседа. Это был подросток с очень звонким и ещё детским голосом, с яркими жёлтыми волосами и лучезарным лицом. Он помахал им.  — Ты же новенький? — Обратился к Сигме с вопросом, на что тот кивнул, — Очень приятно. Раз мы теперь соседи, я всегда готов помочь тебе!  — Это Кенджи-кун, — шепнул Ацуши, наклоняясь ближе, — хоть он и младше, но его поселили к нам. Он правда хороший. И Сигма не смог сомневаться в словах нового знакомого. Делить комнату с этими людьми представлялось ему прекрасным: он мог не опасаться, что его вещи будут перебраны по его приходе со школы или что здесь будут устраиваться вечеринки, из-за которых ему придётся сидеть допоздна в библиотеке. Ему даже позабылось собственное обещание не заводить ни с кем отношений, которое он, вспомнив, решил нарушить.  — Уже время собрания! — Воскликнул Ацуши и встал, тяжело вздохнув, — Прости ещё раз. Давай потом пообщаемся? Мне нужно бежать… Но Сигма не обиделся на поспешный уход и короткое знакомство, убеждая себя, что с ним не могли второй раз так поступить, оставив, и даже крикнул вслед: «Буду ждать». Оставшись наедине с собой, он сел перед закрытым чемоданом, и после поворота молнии принялся перебирать содержимое, которое, несмотря на всю аккуратность, оказалось помятым и требовало глажки. Складывая вещи, он с приятным чувством подумал, что этот день ещё можно было спасти.

***

 — Ты сегодня какой-то… — неловким шёпотом начал Сигма, проглотив порцию риса, — в общем, не как обычно. Место в столовой, которое, по сути, выбрал за него Гоголь, на следующий день после знакомства усадив рядом, он занимал теперь каждый день, несмотря на печальный факт, что их стол находился достаточно далеко от стола его соседей по комнате, и даже при всем желании он не мог принимать участие в их разговорах. Здесь ему было не с кем поговорить: за их столом на шесть человек, трое стульев были разобраны и напротив них, на оставшихся, обычно сидела пара молчаливых младшеклассников, которым не хватало мест. Но Сигме не приходилось жаловаться на это место: оно определённо не было лучшим, но хотя бы не находилось в центре, однако даже с этим иной раз его друг умудрялся, перекричав гул, обратить на себя внимание всех присутствующих, как, например, было вчера. Сигма уже убеждал себя, что смирился с чужим, противоположным ему, характером, но сегодня заметил, что Гоголь вёл себя абсолютно тихо, будто подавлено, хотя это слово тяжело подходило для описания. Ещё один факт: сегодня он выпил один пакет сока вместо трёх. Всю обеденную перемену, перед которой Сигма уже изначально настроился на долгий странный разговор, он на удивление провёл в молчании, наблюдая, как его приятель, с лежащей на столе головой, надув губы, смотрел в пол, время от времени поворачивал голову, страдальчески вздыхая. На вопрос Сигмы отреагировал не сразу, продолжая жевать пластмассовую трубочку.  — Мои соседи по комнате, — невнятно проговорил он, не вынимая трубочки.  — Что с ними? Тут неожиданно Гоголь стукнул по столу кулаком, и Сигма бы точно подавился, если бы продолжал есть. Пара младшеклассников вздрогнула.  — Вчера я искал учебник алгебры и был уверен, что он лежит в шкафу. Но его там не оказалось, поэтому мне пришлось перерыть всё. Ну, ты понимаешь? А мои… соседи, — он скривил недовольную гримасу, — пошли и пожаловались. Вот так просто! Просто пожаловались на человека, которому нужен был учебник! Во время объяснений его речь была громкая и быстрая, словно он задыхался. Сигма, если и не видел этого собственными глазами, то вполне мог представить ту же картину, что и ученики, делившие комнату с его другом. Он решил ни мешать ему продолжать высказываться насчёт этого, ни поддерживать, и принялся за еду.  — Теперь меня хотят переселить к младшим! Ты понимаешь, Сигма-кун? Но сидящий рядом, не видевший ничего ужасного в таком решении Сигма не мог разделить его недовольства.  — И, эм… это плохо?  — Глупый Сигма-кун! Да! Да! Это значит, больше никакого веселья. Ну или мне придётся каждую ночь сбегать на этаж выше! Дос-кун даже слышать не хочет о том, чтобы я спал с ним. Неужели ему приходилось задавать этот вопрос? Надо сказать, Сигма не пересекался с Фёдором за исключением того часа, который они проводили за алгеброй, и Достоевский в те минуты отличался от учителя лишь тем, что «ученик» мог обращаться к нему на «ты». Изначально, новенький думал, что они делили комнату. Сейчас поймал себя на мысли, что понимал Достоевского, который умудрялся каким-то способом избегать этого сожительства.  — Ты не можешь как-то избежать этого?  — Ну, — протянул Гоголь, поднявшись, — отработать все штрафные часы.  — И сколько их? Юноша попробовал пересчитать, загибая пальцы, но в итоге полез в сумку, чтобы вытащить кучку бумажек, отписанных дежурными. Целых восемь! Это значило, что ему в одиночку полагалось протереть восемь классов.  — Откуда? — Только мог произнести Сигма, получив в ответ самое невинное пожимание плечами. Понимая, что просто так из этого положения его другу не выбраться, единственное, что Сигма смог сделать — подтолкнуть того на поход к директору. В любом случае, тот был единственным, кто в праве отменять и смягчать наказания. Но ещё и потому, что не хотел убирать.

***

Это был, если быть предельно точными, пятый день Сигмы в школе, учитывая, что два из них были выходными. Он только что вернулся в комнату, достаточно изнуренный непривычно огромным количеством домашней работы, с которой он просидел в библиотеке до закрытия, так, что после ему даже пришлось нести стопки книг в руках, не имея сил нести их на одном плече. Ему показалось, как только он сел на кровать и освободился от ноши, что он в прямом смысле готов был упасть, не раздеваясь, не принимая душ, и потому он позволил себе лечь на нерасстеленную кровать, уткнуться лицом в подушку, перед этим успев только сбросить туфли.  — Ты в порядке? — Спросил сидевший напротив Ацуши с книгой.  — Если бы свалился в коридоре, было бы хуже, — донеслось до него глухое бормотание. Ацуши улыбнулся.  — Я думаю, мы можем лечь спать прямо сейчас, — предложил он, и Сигма не знал, как его благодарить. До официального отбоя, — когда все лампы выключают, оставляя только коридорные ночники, — оставался час. Несмотря на это, их этаж чаще всего ещё минимум шестьдесят минут оставался оживлённым, как и сейчас: за несколько комнат они слышали грохот и чью-то ругань. Вымотанный, он заставил себя сесть.  — Что там? И комнатная дверь распахнулась, сопровождаемая стуком колес чемодана.  — Сигма-кун! — Воскликнул вошедший, своим приходом заставив Сигму позабыть о сне.  — Теперь мы будем жить вместе! Можешь себе представить? — Продолжил новоприбывший, затаскивая набитый чемодан.  — Стой-стой! — И Гоголь послушно повернулся в его сторону, широко улыбаясь, — Почему? То есть, ты сам это решил? — Спросил Сигма, до которого начал доходить смысл сказанной фразы: то, о чём он думал пару дней назад и забыл, как о простых фантазиях. Теперь он почему-то делил комнату с Гоголем, что ознаменовалось концом его тихих вечеров, таких, например, как сегодняшний, которые ему ещё предстояло выдержать до ближайших экзаменов.  — Я ходил к директору, как ты и сказал, и немного поговорил с ним, прежде чем мы решили, что я просто съеду, а вот куда — на мой выбор, хотя место на первом этаже мне уже освободили.  — И что на это сказали твои соседи?  — Ах, соседи, — протянул он с улыбкой, словно только вспоминая о них, — они, конечно, были огорчены, — он хихикнул, — но, чтобы они не так грустили, перед этим я преподнёс им прощальный подарок. Им оказалась стопка конспектов, превратившаяся в цепочку бумажных человечков благодаря приложенным стараниям и ножницам, украшавшая теперь потолок коридора, которую Чуе, — его соседу, — приходилось снимать (притом, что висели они достаточно высоко). Конечно, после этого их совместная комната приобрела ужасный вид: все яростно бросаемые парнем предметы попадали куда угодно, кроме ловко уворачивающейся и смеющейся цели. Весь этаж стал свидетелем переезда, когда, через открытую дверь, ученики могли наблюдать, как староста параллельного класса буквально запихивал чужие вещи в чемодан и яростно захлопывал дверь. Сигма не застал эту драму, но хорошо слышал грохот и по звуку мог только додумать, что сцена развернулась ужасная, и ещё долго будет обсуждаться (разумеется, только в закрытых комнатах, как можно дальше от старосты).  — Так, теперь ты, — палец показал на Ацуши, — или твой сосед-младшеклассник, решайте, кто из вас съедет. Глаза Ацуши в удивлении распахнулись, но он сразу же нахмурился, как от этого самодовольного «ты», так и от чужого вопроса.  — С чего ты решил, что эта комната свободна? — Нахмурившись, заметил он в ответ, пока что-то вроде злости закипало в нём.  — О, юноша, — Гоголь наклонился к нему, — я здесь, чтобы освободить ее.  — И ты думаешь, что просто так можешь выгнать нас? —И гнев, хоть и пересиливал некий страх перед одноклассником, но всё-таки не мог заставить Ацуши смело смотреть тому в глаза, — Что, если я прямо сейчас спущусь и…  — И?  — Да хоть позову Куникиду-сана! Гоголь расхохотался, и если бы его смех не сдерживала закрытая входная дверь, то он разлетелся бы по всему этажу.  — Какая уверенность в твоей угрозе! Вот бы ты так же был уверен, что сдашь завтра зачёт по физкультуре, ха-ха-ха! И Ацуши замолчал, с отвращением смотря на одноклассника. Между тем его челюсть готова была раскрошиться от того, как он её сжимал, а ногти почти оставили кровавые лунки. Кажется, до самого утра этаж не затихнет и эту комнату не покинет напряжение.  — Так куда нужно переехать? — раздалось позади сидящих, и трое увидели Кенджи, стоящего у ванной в пижаме. О нет. Кенджи, будучи не из тех, кто готов сражаться за такие неважные вещи, как место в комнате (в отличие от Ацуши), мог вполне стать причиной того, что намерения Гоголя остаться здесь воплотятся. Этого не хотели ни Ацуши, ни Сигма. У последнего после этих слов пробудилось чувство досады на младшего, от которого хотелось застонать. Он также разрывался между тем, чтобы тут же сказать «ни в коем случае» и оставаться молчаливым, поскольку в первом случае ему пришлось бы объясняться своему приятелю.  — Кенджи, никуда не надо, — начал было Ацуши, пытаясь спасти ситуацию, но преимущество было явно не на его стороне, потому что десять купонов на шоколадное молоко в кафетерии, которые Гоголь вынул из кармана, принадлежали не ему. Он был крайне удивлён, не ожидая, что Кенджи с сияющими глазами и благодарностями так легко согласиться, перестав слушать чужие просьбы и уговоры. Для всех, кто не имел огромный счёт на школьной карте и не мог позволить траты, превышающие ежедневные, до неприличия дорогие, школьные обеды и что-нибудь сладкое в конце еженедельного сданного теста, существовали эти купоны. Их обычно выдавали старосты или дежурные за дополнительную помощь или «особое упорство» — силы, потраченные, чтобы натереть до блеска спортивный зал. И по мере вложенного старания награда увеличивалась: от пресного батончика, сушёных фруктов, пакета мармелада без сахара до яблок в карамели и клубничного пудинга. Теперь, примерно представляя, какой ценностью обладали эти бумажки, нужно лишь дополнить этим фактом сложившуюся ситуацию и понять, почему переезд произошёл так быстро. Как только дверь за Кенджи закрылась, чемодан Гоголя, что был в два раза больше багажа Сигмы (и едва влезал между полок камеры хранения), тут же с грохотом упал на пол, а его хозяин склонился над ним, выкидывая мятые вещи. Параллельно, он рассказывал Сигме истории, сначала все, случившиеся с ним за тот короткий промежуток дня, что они не виделись, а затем перешёл на те, которые то и дело приходили ему на ум. Сигма едва успевал улавливать суть то одной, то другой, но зато ясно помнил, как Ацуши, не выдержав, вышел из комнаты, и пожалел, что не мог пойти с ним, однако тут же отогнал эти мысли. Как бы то ни было, теперь его приятель жил с ним, и это должно было вызывать что-то вроде радости. Она омрачалась лишь пониманием, что наступил конец его спокойному вечернему времени, к которому он уже успел привыкнуть за четыре дня. Далее он слышал, как чей-то голос из соседних комнат кричал: «Теперь со мной, что, будет жить ребёнок?!»

***

На следующий день Сигма, пытаясь отдышаться от двух километров бега, увидел Ацуши, сидящего рядом с Кенджи, отсыпавшегося на скамейке после неприличного количества шоколадного молока. Одноклассник вошёл в зал, хромая. Бинт, туго затянутый на правой лодыжке, некрасиво выступал из-под натянутого поверх носка. Поскользнулся на лестнице. От списания всего на несчастную случайность, Сигме отчего-то стало не по себе.