Около шестнадцати

Дни, когда он наконец мог спокойно чувствовать себя в школе, когда к нему приходило осознание того, что он уже не столь сильно отличался от остальных учащихся и даже на какие-то мгновения ощущал, будто пробыл тут намного дольше, чем четыре месяца, как раз припали на середину весны. Обычно это время почему-то ассоциировалось у него с поездами. С тем, как он стоял на перроне в ожидании: уже было достаточно тепло для юга, можно сказать, даже жарко, и хорошо для льняных брюк. Здесь же, так как Йокогама находилась на побережье, весна приходила куда позднее, почти каждый день проходил ливень, но и облака простирались по небу намного выше и больше, такие, какие бывают только на побережье. И много раз Сигма засматривался на них в полдень, только из окон школы, выстраивая из них фигуры и представляя вместо школьного стадиона море, которое ему доводилось видеть всего несколько раз. Однако стоит сказать, что ночь заметно стала отступать, и уже по дороге в школу можно было застать восход. Все почувствовали, что легче стало вставать по утрам - теперь Сигма нередко стал просыпать от света, думая, что пора вставать, хотя на часах было всего пять - и сидеть на уроках тяжелее из-за открытых окон и привлекательных лужаек, которые уже совсем скоро станут достаточно зелёными для обедов на них. В кабинетах перестали зажигать светильники и окна также позеленели, а во время уроков стали слышны голоса учеников с улицы, занимающихся то физкультурой, то живописью. Они с Гоголем, иногда и с присоединявшимся Фёдором, подолгу стояли перед школой, уже на улице, и ходили, высоко подняв голову, потому что не могли оторвать взгляд от сплетённых поверх густо раскинувшихся веток, чьи бутоны только начинали открываться. За март Сигме показалось, что он запомнил всё, что с ним происходило, с утра до вечера, и каждый день оказался наполнен событиями. Так, в школе настала неделя, когда кафетерий перестал продавать сладкое. Это объяснялось новым проектом, в целях которого было отучить от него учеников. Можно сказать, это было самым ужасным нововведением как для выпускников, так и для тех, кто только-только поступил или собирался. Большинство купонов оказались простыми бумажками и те оставшиеся батончики с черносливом стали единственной доступной сладостью. И всё это велось к тому, чтобы прочно войти в школьную жизнь, ибо никто из учеников не слишком заботился о том, чтобы как-то изменить это, и слишком мало присутствовало тех, кто имел силы бороться, хотя и не особо задумывался, как. Однако кое-кого это всё же не коснулось – в этом стоит благодарить ужасную изворотливость, которой обладают лишь конкретные личности, например те, которые располагают паролем директорской карточки. Они заходят в кабинет информатики первыми, пока там не было никого, запирают класс и используют единственную в их школе электронную доску, чтобы заказать выпечки почти на 30 тысяч йен. Сигма оказался среди них, однако ему до сих пор не верилось, что это не было случайностью. Ему было так же далеко до их идей, как и до какой-то особой смелости, с которой члены «***» умудрялись выходить сухими из воды. Он же не был ни сильным, ни достаточно любопытным, и всё происходившее с ним – не столь важно, что именно - вызывало непонятное волнение. С беспокойством он ожидал выпускного, где имел шанс побывать на год вперёд, правда всего в качестве персонала. Этим он был обязан Гоголю, который являлся главным активистом и имел почти полную ответственность за его проведение, потому что добился роли ведущего. За это голосовали все, ибо в академии едва ли можно было найти человека, который так же хорошо играл свою роль. Его запомнили ещё с первого мероприятия, и каждый следующий раз по залу проходился смех, стоило ему немного забыться и упустить из внимания присутствии директора: тогда директор был сам не рад принятым им правилам демократизма в академии, но ни одно выступление не могло обходиться без инцидентов и не вовремя включенной музыки, и только Гоголю удавалось хоть сколько-то сглаживать их, спасая его от стыда. Он сам становился ведущим по двум причинам: ему приносило огромное удовольствие находиться перед залом, и никто не мог ограничить его в выборе бабочек. Сигму, которому не слишком-то нравилось просто стоять перед публикой, он всю неделю дразнил тем, что называл ассистентом. Но за всё давали баллы, и юноша слишком хорошо уяснил сказанное Гоголем «делай всё, чтобы тебя запомнили», когда уже тот записал его у классной, чтобы быть недовольным. А ещё Сигма не против был увидеться с Шибусавой в последний раз. Он, а также Брэм с Огури, числились в списке выпускников, и всем троим он выдавал альбомы с фотографиями, в первый раз чувствуя радость видеть их. Ему слабо верилось, что больше им не придется собираться в одной комнате и сидеть за столом. Шибусава уехал сразу же после выпускного, а у них между тем началась настоящая весна. О, нет, полуискусственные газоны академии отнюдь не порывали лепестки, и в воздухе не было режущего запаха, который ассоциируют с весной. Здесь она начиналась с сырости, и в середине марта на ветвях только появлялось что-то, предсказывающее будущие цветы. И Сигма, может, только чуть-чуть разочаровался, когда они с Гоголем, вдвоем и молча, брели к корпусу после линейки - первой в новой школьной жизни Сигмы, посвященной окончанию ещё одного учебного года. Не было никакого торжества: их собрали рано утром во внутреннем дворе, когда было ещё достаточно холодно для одних рубашек, и лишь потому, что спортивный зал был слишком ограничен для такого количества учеников. Многие засыпали, слушая выступление директора, благодарственную речь кому-то и слабо подпевали гимн. Даже Гоголь был спокоен - он видел слишком много церемоний, чтобы восхищаться, да и лёг чересчур поздно - и всю дорогу оттягивал галстук. В мыслях у него было поспать после трёх уроков, потому что их подняли уж слишком раньше обычного, чтобы только проверить, насколько «вылизан» был их внешний вид, и лечь после ему не позволили. Оживлённый солнцем, Гоголь в то время затеял в их комнате уборку и заставил всех поддержать эту идею. Они с трудом собрали коробку хлама в виде черновиков и исписанных тетрадей (с которыми Гоголю было ужасно тяжело расставаться), и он же сказал Сигме освобождать стену над кроватью, потому что за эту неделю собирался распечатать все фотокарточки, скопившиеся за полгода. Сигма наконец доразбирал сумку - лишенный сомнения, что точно уедет, - и с удовольствием развесил в шкафу взятые оттуда рубашки с короткими руками. Почему же сомнения оставили его? Они, которые часто возникали в нем последнюю неделю, как он попал в кабинет студсовета, подтолкнули его попробовать хоть что-то изменить. Он достаточно долго собирался с мыслями, стараясь понять, насколько ясными они были, и попытался в силу этого так же ясно изложить свою просьбу о вступлении в студсовет. Надеясь передать составленную просьбу Куникиде, в кабинете Сигма встретил только Дазая с Ацуши. Для него это оказалось даже легче, чем предполагалось. - Конечно передам. Что мне сказать ему? - Просто попроси его рассмотреть мою просьбу. Знаю, что не берут, но я попробую. Юноша оказался удивлен в первую минуту, и вместо того, чтобы обняться на прощание, они мягко пожали друг другу руки, и Ацуши заверил его, что точно не забудет. Дазай наблюдал за ними, чувствуя только свою победу и желая увидеть, как этим вечером последний будет просить Куникиду позволить Сигме вступить. Вероятнее всего, Фёдор, как и он, уже знал, чем это закончится. Поэтому, видимо, Сигма хоть и замечал в нём какие-то изменения, но не мог точно сказать, что изменилось. Ему не приходило в голову, что Дазай мог просто рассказать ему об этом, и сам не до конца был уверен, что его примут. Хотя кое-что, наталкивающее на мысли, он смог заметить. Ещё до выпускного Дазай присоединился к ним: Сигма был удивлён его приходу и восклицанию: «Почему меня не зовут играть?» Он стал все чаще заходить на переменах и нашлось, что у него с «***» нашлось достаточно, что обсудить. Только Сигме оставалось теперь молча стоять, ибо Гоголь очень легко увлекался разговорами с ним. Только вот Дазая не всегда устраивало его молчание, поэтому он как мог привлекал Сигму к беседе. Он постоянно обращался к нему, прерывая других: «Ну что же ты молчишь, Сигма-кун?» так, что Сигма даже переставал чувствовать скованность. Он мог бы отметить его мастерскую способность разговорить, однако она совершенно не действовала на Фёдора. Ещё он не помнил, например, как они начали играть в бадминтон. Просто теперь занятия физкультуры наконец стали проводиться на кортах, да и не находилось ничего спокойнее, чем это. Сигма мог уходить играть в волейбол (куда, например, уходили Ацуши и Ранпо с остальными), однако Гоголь оказался настолько упрям в желании поиграть, что юноша сам не заметил, как начал проводить за этим целый урок и оставаться на перемены. Один раз после быстрого матча он заметил их вдвоём: когда Дазай лежал на траве и полуденное солнце касалось его обращённого в неба лица. Оно было красное и влажное от пота: сейчас корт был занят. Иногда, когда ему удавалось хоть чуть-чуть приоткрыть глаза, он запрокидывал голову и смотрел на Федора, потом обратно. Один раз он заметил у него бутылку воды и потянулся за оставшейся половиной, которую ему легко уступили. Он беспощадно пролил её на чужие шорты, доходившие до выпирающих колен, но Фёдор не сказал ничего и отвернулся. Сигме показалось, что они сидели слишком близко и в то же время слишком зажато, а ещё удивлялся, почему всегда играл с одним из них, и никогда - против двоих. Между ними не было никакой любви, по крайней мере из тех её описаний, что когда-либо были написаны– они иногда теперь занимались шахматами (а после Дазай слишком долго жал его руку); продолжали незаметно играть в новую выдумку, пытаясь каждый раз остаться победителем в колкости, но обоим это не удавалось, поэтому вскоре это переросло скорее в одно из воспоминаний, которое они обсуждали с взаимным обожанием. Им было комфортно в одной комнате, хотя и на определенном расстоянии - не так, как они сидели сейчас, чтобы сойти за друзей. После дождя все обычно и нехотя шли в корпус, ожидая там, когда резина корта высохнет и они смогут перелезть ограду, чтобы продолжить игру. Готовиться к итоговым экзаменам становилось намного труднее из-за тепла, которое всем напоминало время летних каникул и долгих свободных дней. По этой причине вечерами никто не спешил побыстрее оказаться в корпусе, а потому часто все засиживались на трибунах, наслаждаясь шумом деревьев и голой, без снега, землёй, и когда уже небо тускнело, становилось бледно-голубым, окна школы, как фонари, блестели, и по стенам скользили последние яркие лучи, они неспеша, разговаривая, брели по спальням, потому что знали: у них в любом случае была целая ночь впереди на домашнее задание. Иногда там же они попадали под дождь и стояли под деревьями в ожидании, когда после всё озолотиться солнцем. С Гоголем они взбегали в корпус и круто неслись по лестнице, перепрыгивая ступеньки, надеясь остаться незамеченными и не чистить мокрую обувь; вывешивали из окон мокрые кофты и встречались на площадке пожарной лестницы, чтобы первыми пойти на ужин. На последних днях все со смешанными чувствами встретил объявление классной, которая покидала школу ради ребенка и никак не могла выпустить их. С ещё большим подозрениями и огорчением они приняли то, что их новым руководителем становился сенсей. Однако в роли классного руководителя он становился совсем другим человеком, и, хотя замечал их у школы, когда время подходило ко сну, кричал им из кабинета, но всегда тепло провожал взглядом и никогда за это не слышали от него упрёка. Сигма, хотя и скучал по виду городских построек, не собирался уезжать на эту короткую неделю перед новым учебным годом, не хотел он и летом, но Гоголь настойчиво приглашал к себе, Сигма даже согласился (с тем, что больше одной недели они вряд ли выдержат вдвоем). С гораздо бо́льшим удовольствием он бы увидел башни электростанций и длинные шоссе, которые раньше видел из окна каждое утро и по которым хоть немного, но скучал. Хотя лучшие дни здесь он чувствовал, только начинались. Сейчас, сидя на перилах около спортплощадки, за которой дорога круто сворачивала вниз, он чувствовал присутствия мыслей в голове, а вместе с тем как будто не мог вспомнить, что у него было и оставалось ещё очень много нерешённый проблем в виде сдачи летних экзаменов, обновлённого класса и новой клубной жизни, но где, однако же, он сможет чувствовать себя несколько лучше. Ещё совсем недавно воздух висел влажным и густым из-за снега, но сейчас казался лёгким и собирался наполниться белыми опадающими цветами, а после - пухом тополей в летнюю удушающую жару. А сейчас им всем было около шестнадцати, и над ними бушевала юность и весна.