Около шестнадцати

В тот день Сигма, стоя рядом с Фёдором в ожидании остальных членов «***» в коридоре, точно впервые заметил, какими неестественно бледными были чужие щёки, когда Фёдор повернулся вполоборота к окну и посмотрел наверх. Тогда же и коридор стал казаться просторнее, а полы прямо-таки засветились от солнечных дорожек. Было раннее утро и прошлым вечером Гоголь что-то говорил про дожди. Однако погода, видимо, сама уже не была в силах выносить постоянные снегопады, которые непрерывно продолжались последний месяц. Но теперь солнце наконец показалось над вечно туманным, холодным от морских ветров небом Йокогамы, и казалось, что и погода была счастлива и благодарила всех людей за ожидание её улыбки. Рассвет здесь, в академии, с высоты четвертого этажа, выделялся блеском металлического забора, огораживающий корты, выступами крыши с третьего этажа, залитой водой, набежавшей из толстого слоя снега, только недавно ещё плотно лежащего там. Фёдор сощурил глаза, но не улыбнулся солнцу; бросил взгляд на Сигму и заметил, с каким чувством он смотрел вверх. Хотя он не мог разделять его, но понимал: все новички были везде почти одинаковы. Затем, к третьему уроку, если быть точными, Гоголь ещё раз доказал точность своего прогноза, потому что пошел дождь. Сигма был ужас как раздосадован: он имел сырой план каким-то образом после школы отстать от всех, включая дежурных, чтобы обойти территорию. Ему хотелось заглянуть на задний двор, пройти по той небольшой аллее из просто высаженных в ряд деревьев или хотя бы попасть во внутренний двор, где ещё никогда не был. Он уже мысленно успел насладиться воображаемыми представлениями прогулки, и этого оказалось достаточно, чтобы сейчас испытать горечь обстоятельств: он всю алгебру продолжал прикидывать: если на этой перемене дождь закончится, то прогулку ещё можно было осуществить; он даже попытался рассчитать какую-то вероятность, но его цифры плавали и выходило всё равно больше, чем хотелось бы ему. Дождь был мелким и частым; сначала лужи пенились, подобно газировке, а тяжёлые капли били в стекло с такой силой, что даже слушать учителя было трудно. Всё скрылось за серой дымкой дождевой стены, а из окон четвертого этажа почти невозможно было хоть что-то разглядеть за постоянным потоком, который переливался за край крыши. Затем ливень сменился на более тихий, стало тяжело различать из окон – капал ли он или нет, только по пузырям на лужах. Он медлил, грозясь затянуться на ещё очень долгое время. Это расстраивало Сигму: сначала он горел нетерпением и постоянно тянулся к окну, но бросил это, когда дождь растянулся на четыре с половиной дня. Ему пришлось, конечно, с грустью смириться, и в пятницу он уже проснулся в спокойном, непонятно-тяжёлом настроении, которое поддерживалось ещё и серостью, проникавшей сквозь окна и делавшей всё вокруг однообразным фоном. Она окружала корпус со всех сторон, когда, казалось, это время уже должно было закончится с наступлением весны: потом он как-то услышал из разговора Гоголя - к которым всегда прислушивался вполуха, - что этот мартовский сезон дождей был явным знаком приходящего после тепла, и это утешило Сигму, как только непрерывный дождь мог утешить своим холодным течением. Зато этим пятничным утром им было объявлено, что занятия, включая субботние дополнительные, «к несчастью, отменяются по причине погодных условий». Это объявление было встречено не столь радостно, потому что половина учеников ещё спала, но ближе к завтраку, который принесли прямо в корпус (ужасная редкость), все без исключения повеселели и с радостью принимались за горячую, обжигающую рот еду, а затем и за домашнее задание, присланное учителями после в двойном размере, чтобы потом распорядиться остатком дня в своих целях. Влиял ли на это каким-то образом дождь, но омлет показался Сигме особенно вкусным, так что вопреки обычному он съел всю порцию, после чего настроение испортилось ещё больше. Он сел за задание с большим трудом, но ему казалось, что время потекло медленнее, что писать как обычно не получалось - ещё и при голосе Гоголя, звучавшем где-то на фоне. Поэтому, как только представилась возможность, он с учебником перебрался на холодные коридорные диваны. Коридор пропитался влагой с улицы. Сигма даже не дочитал до конца параграфа и вернулся в комнату за самым тёплый из имеющихся свитеров, который он не снимал потом и на ночь. Эти дни он только и запомнил, что гулял по коридорам и шатался около лестниц, потому что то небольшое окно у перил выходило на часть внутреннего двора выходило на дорогу, по которой можно было хоть немного судить о погоде. С потеплением весь город залило и никакие ворота не могли спасти школу: вода неслась вниз с бешеной силой и быстро смывало все, что попадалось на дороге, а после, видимо, относила куда-то со склона, прямо в центр города, где сейчас было ещё хуже. Сигма исходил холлы, постоянно слыша, как гремели многочисленные двери и даже пытался считать стук, но он то был слишком частым, то он успевал забывать конечное число за тем, что погружался в свои мысли – и там его продолжал преследовать монотонный шум. Через два часа он уже мучился от скуки, но возвращаться в комнату не хотелось: Ацуши не было, видимо, он уходил с уроками к кому-то, только Гоголь играл в телефон и разговаривал, стоило Сигме появится в поле его зрения. Собственная новостная лента утомляла его ещё больше, к тому же никто не писал. Все художественные книги оставались в библиотеке, а написанное в учебнике он не мог сейчас воспринимать – пробовал прочесть страницу и обязательно отвлекался на кого-то у кулера. Из окон не было видно ничего, из чего бы мог выйти красивый пейзаж: в какой-то момент он был настроен порисовать, но рисовать оказалось нечего. Пару раз ему начинало казаться, что небо прояснивалось (от того, как оно светилось), но границ туч в действительности даже не было видно, а сами они ещё хорошо сдерживали солнце. Все занимались чем-то, а особенно те, кто не зависел от погоды так же, как он. Он один не мог найти себе занятие и даже поговорить с кем-то! Сигма выпил около трёх стаканов тёплой воды, надеясь, что ему станет жарче, потом заглянул в медпункт. Не зная, чего именно ему хотелось и на что он надеялся, придя сюда, юноша под вопросительным взглядом медсестры пожаловался на головную боль. Она не могла сказать ему ничего определённого и после обычных проверок отправила отлежаться. Никто из «***» не появлялся (что очень расстраивало его именно сейчас). Сигме пришлось всё же вернуться, и Гоголь встретил его молча, так что он всерьёз задумался о дневном сне и несколько приободрился этой идеей; уже собирался расстилать кровать, как Гоголь объявил, что планировал пойти к Фёдору и настойчиво предложил составить ему компанию. Сигма снова задумался, чем занимались Фёдор с Шибусавой: видимо, даже последнему было веселее, чем ему, потому что тот находил себе развлечение, не покидая четырех стен. Конечно, сам бы Сигма вряд ли осмелился пойти к ним и честно признаться, что наделся найти избавление от скуки в их обществе, но с Гоголем это было даже уместно, только ещё больше создавало со стороны впечатление, что они постоянно были вместе. За несколько месяцев он у Сигмы всё ещё не было комнаты, в которую он мог бы зайти без стеснения или предварительных размышлений, и в которой его бы ожидали его появления. Как только они вошли, оказалось, несмотря на тишину - неотъемлемую часть комнаты и искусственно созданного порядка, - что там уже собралась вся компания, и они могли запереть дверь. Шибусава занимался тем, что стирал с ногтей наполовину облезший лак; Огури, сидящий на нижней половине его кровати, морщился от запаха, но не пересаживался. Он посматривал вниз, где лежал Брэм: при их появлении тот с усилием оторвал от пола голову и, увидев вошедших, снова лег. - Как у Вас хорошо! - воскликнул Гоголь и просиял. Сигма не мог не согласиться с ним. Окна комнаты выходили на светлую сторону, избавленные от деревьев под ними, и потому они почти никогда не испытывали потребности в свете. Форточка была чуть приоткрыта и оттуда тянулась струя холода с запахом улицы и чего-то молодого, зелёного. Гоголь, не снимая обуви, прыгнул на кровать чужую кровать, но это движение особо не поколебало Фёдора, и только как он дочитал до конца страницы, наконец оторвался и обратил внимание к гостям: всё-таки с таким количеством людей нужно было делать что-то. Все бы могли развлечь себя сами, но в присутствии Гоголя все должны были быть задействованы. - Предлагаю сыграть! - Пас, - сразу ответил ему Огури. - М, тебя не спрашивают, - и тот умолк, хотя остался ужасно возмущен таким ответом. - Я вообще считаю, что игр всегда было недостаточно. - Потому что все они до безобразия скучны, - ответил ему Шибусава. - К тому же, нас всегда было нечётное количество. Гоголь спрыгнул и в момент оказался за спиной у Сигмы, - Ну теперь уже нет. У него было крайне хорошее настроение, настолько что он схватил его руку за запястье и резко развернул к себе: - Тогда давайте потанцуем! - Прекрасно, - саркастически заметил ему Огури, - нас как раз поровну! Но Гоголю хотелось окончательно вывести его, чтобы он захлебнулся собственной желчью. - Ну тогда давай ты будешь первым. - Может, сыграем в карты? – предложил кто-то. - Только не в покер! - Значит, в него! В итоге они сыграли в покер (потому что никто кроме Огури не имел ничего против, и поэтому ему пришлось согласиться, ибо в одиночестве сидеть в чужой комнате было некрасиво). Он снова остался а числе проигравших и стыд его был в два раза больше из-за того, что единственный восставал против. Они сыграли ещё, потом перешли на монополию, только играли вчетвером, - Брэм слишком легко отказался и сразу заснул. Огури вышел. Играли они оставшейся компанией до вечера, пока не принесли ужин, после которого собрались опять. И не сказать, что им было настолько весело; играли скорее по причине того, что игры - а тем более в учебное время - были редкостью. Насколько помнил Сигма, они сидели допоздна, пока последний человек покидал общую ванную. Юноша стал замечать, как сидящие уже подпирали ладонями щеки, и он с усилием уговорил Гоголя пойти: обещаниями переносить игру на завтра они приобрели небольшую привычку с обеда по ужин собираться у Шибусавы, и это продолжалось до вторника. В их компании перепробовали почти все игры, которые были доступны в корпусе, а Сигма изучил каждый поворот коридора, успел устать от собственной спальни и сосчитать, сколько шагов составляло от неё до лестницы Из того, что юноша запомнил – это ранние подъёмы, то, что в чужой комнате всегда было светло, место у обогревателя всегда было занято кем-то, как и кровати, на которые он не решался ложиться, а единственный плед разобран (почему, несмотря на приход весны он надевал свитера и растягивал рукава, как и тонкий воротник). Вместе проводили часы за картами, но потом всем как-то наскучило, и Гоголь притащил странную игру, где нужно было изъясняться то жестами, то словами, то рисунками, и этого хватило ещё на день. А спустя партии в шахматы по очереди и странные викторины они дошли до «правды или действия», где ещё нельзя было выбирать одно больше двух раз подряд. Сигма согласился на это только потому, что здесь не было как таковых проигравших, - а он, честно признаться, устал постоянно оставаться в им с тех пор, как Огури перестал появляться. Хотя Гоголь и говорил ему ждать госпожу-удачу, Сигма каждый раз пожимая плечами принимал поражение: а ещё, наверное, в нем не было того азарта, который горел в Гоголе, и процесс игр давался ему с трудом. И несмотря на то, что Сигма думал, будто они закончат играть с новой недели, в среду они с Гоголем уже поднимались наверх, где собирались играть до вечера всем «***». В школе это было несколько приятнее, а ещё сегодняшним днём выглянуло солнце: оно попеременно пропадало в небесном тумане, ненадолго выходило, а температура возросла настолько, что Сигма даже расстегнул ворот куртки, когда утром шел в школу. И только это радовало его до того, что он с охотой оставался в местах, откуда мог наблюдать за его нечастыми появлениями. Грязь исчезала со следами недавнего наводнения и дороги постепенно светлели. Ботинки не приходилось чистить так долго, а вещи - сушить. Приближение весны предвещало что-то новое и красивое, а особенно здесь, где под окнами свободно цвели вишни (из-за которых, между прочим, Сигма не мог легко дышать), но также не перестать любоваться ими. Однако гулять ещё было невозможно, рискуя увязнуть в мокрой земле и испачкать всю форму. Тогда-то ему ничего не оставалось, кроме как коротать внеурочное время за играми, устраиваемыми его другом: хотя он никогда не любил на желания, но отнюдь не ему приходилось выбирать. Он говорил правду сколько мог, но уже второй раз подряд выпадала тройка - его номер - и ему пришлось слышать радостный восклик Гоголя. Тот откинулся в кресле, которое почти упало назад, не придержи он его вовремя. - Что ж, Сигма-кун, тебе реально сегодня везёт.

***

Сигма покрепче перехватил стопку тетрадей, которую нёс по коридору и очень нервничал. Он на ходу попытался поправить их, чтобы по случайности ни одна из них не выпала - иначе могут возникнуть трудности. - Заходи... Ставь вон туда, пожалуйста, - крикнул ему секретарь из-за стены, и Сигма кивнул - кивнул скорее себе, потому что, на его счастье, никого в канцелярии не оказалось - пара учителей сидела, уткнувшись в экраны, за перегородкой, и явно не собирались отвлекаться на какого-то ученика «по поручению». Он постарался как можно быстрее проскочить арку и найти глазами тот самый комод, о котором говорил Гоголь, и нашёл достаточно быстро - по ключу, торчащему в замке. Сегодня ему вправду везло: он сразу отметил это, как только ему поручили отнести проверенные работы, стоило зайти в кабинет классной, но продолжит ли ему везти и дальше? Он действовал быстро, наверное, быстрее, чем можно было, но его сердце билось с такой силой, что его пульс не давал пальцам с первой попытки ухватиться за ручку. Он медлил с поворотом ключа, чтобы тот не издал слишком громкого звука, и осторожно выдвигал ящик, чтобы после запустить туда руку и отыскать чужой телефон: это не заняло у него много времени, потому что экран был сплошь в трещинах, и так же быстро задвинул его. Вместе с этим он поймал гору бумаги, опасно наклонившуюся в его сторону, и, колеблясь, стоило ли закрыть шкаф, остановился на том, что это было необязательно: его больше волновало, точнее сказать, ужасало, не заняли ли его действия слишком много времени, чтобы это показалось подозрительным. Но по тому, что никто за стеной не встал, Сигма уже за дверью понял, что его опасения были напрасны. Руки ещё тряслись, и он готов был выронить чужой телефон, поэтому попытался запихнуть в карман брюк. Он так неожиданно почувствовал прилив сил, воодушевлённый собственной смелостью: конечно, он ещё понимал, что до Гоголя ему было далеко, но его поступок послужил ему же мотивацией! Важнее было то, что он в первый раз в жизни оказался так близок к тому, чтобы быть пойманным за нарушением правил, но дойдя до конца лезвия он понял, что странное ликование от доказательства своей храбрость не стоило всего процесса. Не Шибусава, Гоголь при всех загадал «очень простое действие» и специально не дал Сигме вставить слово. - У меня тут телефон забрали. За что? А, черт знает эту женщину. Она у меня спросила, где таблицы и угрожала «опустить мое место в рейтинге», ну я ей и сказал, мол, вы знаете, мне все равно, а она так взъелась, ещё и увидела, что у меня телефон под партой и приказала доставать. Теперь уже не очень понятно, на что писать объяснительную: на то, что я пофигист, или что у меня был телефон? Ну ничего, у нас есть Сигма-кун, который может за ним сбегать. Правда ведь? Он уже обращался к Сигме и искренне ему улыбался, при этом не оставляя шансов на отказ: вокруг них, к тому же, сидел весь «***», и это обстоятельство сподвигло Сигму на отчаянный шаг, соглашаясь выполнить чужое желание. «В конце концов, ещё раз проиграть...» И маленькими утешениями он убедил себя, что хотя бы где-то мог не упиваться горьким поражением. Последствия при отказе не обговаривались, но юноша даже спрашивать не захотел: тогда бы Гоголь точно выдал какую-то шутку. - Ну и что, по-твоему, ты делаешь? Сигма знал, кто способен был изменять голос на такой лукавый тон и остановился. Дазай стоял в дверях, как видно, выйдя из кабинета секретаря, и сразу застал Сигму. - Я отнёс то, что меня попросили, - честно признался он. Сигма был уверен, что с этой серьёзностью, которая тогда непривычно звучала в его голосе, ни у кого не могло возникнуть подозрений насчёт правды, а тем более, что к Дазаю он не мог обращаться по-другому. Но именно она и выдала его, потому что Дазай тоже стал серьезным и покачал головой. - Нет, что ты делал потом? - Ничего. Но его ответ совсем не был убедительным. Он сказал это с некоторым вопросом в голосе, как бы с вызовом, но Дазай только посмотрел не него и дал понять, что не поверил ни одному слову. Сигма уже сам не верил себе, понимая, что сначала был загнан в угол, поэтому решил сказать правду, как только Дазай её потребует - его нельзя было купить обманом, только правдой, хотя бы её частью. - Что ты хочешь? - наконец сказал Сигма. Он ожидал, что он попросит отдать телефон, как только увидел на его плече дежурную повязку. Но Дазай снова улыбнулся ему, так что даже зажмурил глаза, как будто действительно ничего не знал. - Чтобы ты помог мне отнести вот это, - и он отошёл, давая Сигме возможность увидеть тяжёлые запечатанные пакеты новой бумаги. Так звучало предложение, от которого нельзя было отказаться.

***

Они шли по коридору, как в тот день - первый, кажется, как Сигма поступил сюда, все в тот же кабинет, но только он отнюдь не надеялся, что Дазай останется с ним после. Теперь он ждал избавиться от работы, хотя сбежать просто так было невозможно. Дазай, насвистывая, шел впереди, но Сигма не смотрел на него: он смотрел в окна по одной стороне стены, на небо с третьего этажа и на облака, которые могли появиться только здесь, в районах у моря, и только после дождя. И он был уже не совсем новичком, и время было другим: было так же прохладно и так же рано темнело, только уже чувствовалась весна и всё медленно близилось к лету; даже если его не ждали в комнате, у него по крайней мере были те, с кем можно было стоять у перехода, поэтому нет, всё слишком поменялось. - Я пойду, - сказал он, когда они вроде бы остановились у кабинета. - Ну что ты, - Дазай удивлённо посмотрел на него, - а как же коробки? - Коробки? - Да, те, что стоят в канцелярии на подоконнике. Полагаю, ты видел их. - Конечно, - Сигма согласился, слабо вспоминая хоть какие-то ящики. - Тогда я схожу за ними? - Нет-нет, это сделаю я. Для тебя есть другая работа - разложить это на столе. Где-то сгреби мусор и поставь, ну или спроси у Куникиды... В общем, думаю, ты справишься. Он быстро скрылся, хотя Сигма сомневался, что за ящиками, но полагал, что, расставив всё до его прихода выиграет время и сможет быстро уйти. Из распахнутой двери он услышал крики и попятился, не решаясь зайти. - Почему вы до сих пор не приступили к работе? Где Дазай? - по голосу он узнал Куникиду, особенно его крик Сигме запомнился хорошо, но Куникида тотчас замолк, как услышал его присутствие. Он был серьёзен, с красным от гнева лицом. - С бумагой? Давай сюда. Вдвоем они сносили все пакеты, каждый из которых весил прилично, а затем Сигма собрался уходить, как заметил Ацуши с Кенджи и не смог им не помахать. Но Кенджи, который отвлекся на него, в свою очередь просиял и счёл это за знак непременно подойти поговорить. Сигма немного задержался, не в силах сразу сказать, что спешил, когда Кенджи так восхищённо рассказывал ему о цветке, посаженном им за выходные, к тому же: куда он спешил? Была ли в спешке необходимость? Но пока Сигма думал, что имел возможность и желание поговорить ещё немного, вернулись остальные члены совета, которых он не знал, но точно видел. Того же Ранпо. Но тот его не узнал и не особо обратил внимания. Зато почти следом вошёл Дазай - и Сигма понял, что пройти мимо него просто так не получиться. - Как насчёт помочь здесь? - спросил он, громко, чтобы и Куникида слышал. Только это за заставило Сигму поколебаться с ответом, как и то, что Дазай ещё не попросил вернуть украденный телефон. - Отпусти новенького, это твоя работа, - крикнул Куникида. - Нет, мне совсем не трудно помочь, совсем. Они вдвоем уговорили Куникиду позволить Сигме остаться, а он с усердием принимался за всё, что ему говорил старший; ему особенно нравилось, что все почти здесь были заняты, мало того - сплоченность здесь чувствовалась с самого начала, ибо когда работа начиналась, ни один не мог оставаться без дела. Поэтому работа шла у него легко, чего с самого начала Сигма не ожидал. Куникида искренне хвалил его. «Ты очень хорошо поработал (несмотря на то, что был не обязан). Кхм, да, побольше бы таких работников...» и Сигме это польстило. Как он объяснил сначала, им предстояло готовиться к новому учебному году, поэтому половину огромной работы доверяли совету. Они разгребали бумаги, собирали черновики в огромные картонки, чтобы дождаться сбора бумажного мусора, печатали документы, которые будут разосланы поступающим, и кипы горячих буклетов на предстоящий день открытых дверей непрерывно выходили из принтеров. За работой он не заметил, как проходило время, как уже час он, не отрываясь, открывал папки и рассовывал бумаги по ним, и все это - сидя за одним столом с Дазаем. Потом он снова не смог незаметно уйти, потому что устроили перерыв, и все собрались у их стола, почему у него даже не было возможности подняться. Он хотел открыть дверь, пока все были заняты открытой пачкой кексов, но Дазай предупредил его действия своим издевательским: «Неужели мне придется тебя покормить?» В итоге это заставило Сигму не без стеснения остаться на месте. Тут Дазай шутил часто, так что казалось, даже намерено, и в какой-то момент Сигма засмеялся, не выдержав больше сохранять лицо, но почти сразу перестал. Конечно, Дазай это заметил и остался более чем доволен. Он не навязывал ему общение и вёл себя очень любезно, потому что без него Сигма не смог познакомиться за короткое время со столькими людьми, которые впоследствии, когда он собирался уходить, уговаривали его задержаться ещё на пять минут и тем самым чуть не вызвали у него слезы. И Йосано, и Танидзаки, с Наоми и Харуно относились к нему очень хорошо, и их общество доставило Сигме удовольствие. Хотя он знал их меньше дня, но все равно нашел их одними из лучших людей, которых знал. Да, возможно к нему ещё относились как к новичку, но здесь делали все для того, чтобы он как можно быстрее почувствовал себя частью коллектива: ему объясняли всё и любые вопросы только приветствовались, а чаще спрашивали его и о нём, Так что Сигма даже стало в хорошем смысле неловко. Он улыбался за вечер столько, сколько ещё ни разу в академии, и даже почувствовал, что устал от такого внимания и общения, которые были ему непривычны: обычно он молча сидел с картами в руке, потому что на любой звук с его стороны к нему вопросительно поворачивались, и он тихо извинялся за нарушенную тишину. Здесь о ней Куникиде приходилось только мечтать. Он ушел из кабинета с сожалением: и он, и члены совета был расстроены его уходом, но этого вряд ли можно было избежать. Сигма очень нехотя поднимался на четвёртый этаж, и действительно чувствовал, что то ли от усталости, то ли от давящей грусти хотел отправиться в спальню, и сделал бы это, если бы в нем было чуть меньше уважения к «***». Тогда-то он сам не подозревал, что именно в тот момент у него проскочила первая мысль о клубе, где он состоял по доброте его создателей, который был отнюдь не самым хорошим местом: все разнилось в нем с имевшимися у Сигмы представлениями и сейчас, когда он впервые сумел разглядеть, что происходило не внизу, а всего лишь по сторонам, понял это. Но то была всего лишь мысль: он открыл дверь. - ...Ой, простите мой французский. Сигма-кун, где ты пропадал?! Гоголь выглянул из-за кресла, и Сигма протянул ему телефон. - Вот спасибо! - ответил он. - Игра? Ну-у-у, можно сказать, она закончилась, как ты вышел. У нас ничья! Сигма что-то промычал и опустился на пол, причём не обратив внимания, очень близко к Фёдору. Тот ничего не сказал, Шибусава с Гоголем продолжили беседу, а юноша чувствовал, что его почти клонило в сон. Он видел сквозь слипавшиеся веки фигуры всех пятерых, вспоминал, как зашёл сюда в первый раз в ноябрьскую ночь и каким был охвачен чувством. Сейчас же он испытывал досаду, тихую холодную ярость за то, что обязан был сидеть с этими людьми, не имея возможности вот так просто сказать: «я пойду», потому что его бы не поняли, потому что он оставался новичком. К нему пришло осознание, что все дни ему было не скучно, а противно и гадко, и воспоминания о белой комнате гасили в нём все хорошие чувства - тогда он перестал испытывать восхищение его членами и оно сменилось тягостью. Однако когда он обернулся, чтобы посмотреть на Федора, он плохо увидел его лицо снизу, но стоило тому наклониться, чтобы Сигма смог увидеть его глаза, он задумался, что скорее всего просто хотел спать: его мысли только что приходили от усталости и в этом не было ничего общего с тем, что он провел два часа в студсовете. Но юноша был готов упасть на если бы позволил сну прийти, поэтому, борясь с его наплывами, он рассеянно слушал громкие звонкие голоса. Потом он, видимо, всё же задремал, и опёрся на нижнюю часть кресла, и когда-то - он не понял точно, показалось ли - почувствовал руку на своих волосах. А затем он проснулся на голос Гоголя, звавший его по имени. «Наш Сигма-кун уже засыпает на ходу, время возвращаться, а то, боюсь, не дойдем». Но Сигма встал без его помощи, немного покачнувшись, и, слегка опираясь на его плечо, добрался до спальни. Его же голос он слушал в спальне, как вернулся из душа и лежал в постели: ему было очень хорошо в полудрёме, когда он ещё мог контролировать картины воображения, но сегодня он расслабился в представлении солнечного вида из окна, возникшего из его сегодняшнего воспоминания, только к нему приплелись башни у порта и само море - ему показалось, которые он смог разглядеть, хотя это было невозможно, - и так отчётливо, что сам поверил, будто весь снег уже растаял.