Velvet Moon

      23 года назад. Гаага, королевство Голландия. Август 1824. Дворец Бинненхоф.       Зала приёмов располагалась в центре дворца на втором этаже, дверь в которую находилась напротив обширной позолоченной лестницы, устланной бордовым ковром. Потолок был настолько высок, что занимал определенную территорию третьего этажа. Свод венчала пышная хрустальная люстра, по бокам от которой располагались люстры поменьше: подвешены едва ли не в хаотичном порядке и с разным расстоянием от потолка, они создавали впечатление светлячков, из-за чего строение иногда так называли – дворцом светлячков, Шато де Люсьйоль.       Расположить люстры именно в таком стиле была идея Её Величества: в молодости она любила вечерние прогулки у набережной реки Марны, в Париже, вместе со своей матерью, будущей императрицей Жозефин, а иногда и вовсе в одиночестве. Вскоре пейзажем вечерней реки в блеске светлячков девушка наслаждалась в паре со своим будущим мужем, встреча с которым случилась так же внезапно, как и предложение о свадьбе все у той же Марны, освещенной мерцанием светящихся насекомых.       Позднее свадьбу дочери организовала Жозефин, дабы укрепить своё положение: она заставила её дать своё согласие на брак и 17-летняя девушка решилась на него, чтобы уберечь свою мать от развода, которая уже вряд ли могла подарить императору наследника. Жозефин, как и её супруг, беспокоились об отсутствии наследника, поэтому возлагали большие надежды на союз брата императора с дочерью жены монарха от первого брака, заранее решив усыновить их будущего ребенка.       В ту судьбоносную ночь девушка горько оплакивала свою долю, сидя у реки и наблюдая за светлячками, бродившими у глади Марны. Для неё они стали символом той отрады и свободы, что царила в её сердце перед заточением в дворцах, в частности особо любимом, но от того не менее удушливом, Шато де Люсьйоль.       Внутри огромного зала располагались два трона, один из которых был заметно меньше другого. Они не разнились друг от друга, наоборот – дополняли.       Величественный престол с ажурными изгибами литого золота, образующие незамысловатые фигуры, огибающих спинку, создавали впечатление наличия львиной гривы у сидящего на троне. На верхушке сидения красовалась корона того же материала, украшенная самоцветами различных размеров: король предпочитал рубины, посему по его желанию именно их и поместили в орнамент его трона. Отлитые золотом подлокотники скорее походили на лапы льва – в те времена символа власти. Спинка же, как и сидение, была обшита бордовым заморским бархатом, привезенным с Османской империи специально в подарок от султана Махмуда в честь восхождения короля на престол: если бы не хорошие отношения султана с братом-императором монарха, вряд ли можно было бы надеяться на расположение османов к Голландии.       Великолепный престол, чуть меньше первого, с изящными изгибами вырезанного из красного благородного сандалового дерева, привезённым из империи Цин в подарок о восшествии от императора Цзяцина, как и в предыдущем, образующие изысканные очертания, огибающих спинку, создавали впечатление наличия орлиных крыльев у восседающей на троне. Над сидением возвышалась крепленная тиара сандалового дерева, украшенная теми же драгоценностями, что и трон короля – переливающимися в лучах света рубинами. Подлокотники же напоминали лапы орлицы – второй по значимости символ власти. Спинка, как и сидение, обшита золотым аксамитом – тканью из шёлка и золотой нити, напоминающей бархат, под стать трона супруга–монарха.       «Короля – золото, бархат – королевы» – именно так придворные часто комментировали троны Их Величеств, поддерживая выбор короля сделать их парными. Жаль, что они так и не стали истинной парой, и никакие общие интересы не могли их соединить, кроме общего государства, коим они оба правили: едины для народа и королевства, но не для друг друга.       День позднего августа плавно близился к вечеру, приёмы знати и простых горожан были в самом разгаре: зал полон гостей, подданных и свиты королевы. На троне восседала молодая монархиня, вальяжно расположив руки на подлокотнике: пышное пурпурное одеяние развеивалось на небольшом сквозняке, носочки золотистых туфелек едва ли выглядывали из-под подола воздушного платья, длинный подол же красиво ниспадал на ступенях перед троном. Голову украшала жемчужная корона, той же драгоценности надела и серьги с ожерельем: комплект – подарок свекрови Мари–Летиции, Мадам Мать Императора, как её называли при дворе, на свадьбу.       Вершить правосудие для королевы было обязанностью, а народ, любящий свою правительницу, знал, насколько справедливо та рассудит обе стороны. Летний день ничем не отличался от предыдущих – всё те же встречи, пересуды, знакомства. Монархиня, после продолжительного отдыха вернулась к своим обязанностям и довольно быстро восстановилась после родов, несмотря на то, что доктора долгое время пытались воскресить надежды на попытки в будущем воспроизвести на свет наследников, но успехом это так и не увенчалось. Благодаря двум своим сыновьям она сохранила свое хрупкое положение во дворце, но храм сердца мужа, как и его покоев, для неё теперь уж был закрыт.       Дворяне по обе стороны зала распивали подаваемые напитки и вкушали перекус в виде мучных необычных изделий – пудровые завитушки, новое изобретение голландских поваров и достояние, приписываемое королеве. То тут, то там слышались негромкие переговоры среди, разбившийся на несколько человек, «общин»: месье вели беседу о делах своих поместий и новейших инвестициях, вошедших в моду относительно недавно. Дамы же обсуждали последние новости и сплетни, что доносили до них фрейлины, будто горячие пирожки, только-только из печи, среди которых была одна невероятная, умопомрачительная и уму не постижимая, успевшая облететь все рты аристократок.       К престолу с высоко поднятой головой, словно забыв, кто хозяйка дворца, грациозно шагала по устланному багровому ковру темноволосая женщина, чью голову украшало изделие, отдаленно напоминающую тиару. С уверенностью можно было сказать, что величие дворца ослепляло её, так как, пялясь на мраморные стены, потолок и колонны, она жмурилась от излучаемого ими света.       Размеренно постукивая каблуками, леди приблизилась к возвышению и остановилась в паре метров от ступеней. Расправив складки платья, пришедшая скромно поклонилась, особо не беспокоясь, насколько почтительным был поклон в глазах общественности.       – Княжна де Линь приветствует Ваше Величество. Поздравляю с рождением Его Высочества.       Королева, восседающая далеко от неё, едва ли наградила её взглядом, казалось, всем своим видом выражая свое равнодушие. Про женщину напротив ходили весьма неординарные слухи, подрывающие авторитет Ортанс и её роли, как матери народа. Не выражать враждебность, или хотя бы подозрительность – было бы опрометчиво, учитывая, как королева с осторожностью относилась к сплетням, проверяя и доверяя фактам.       – Чем обязана Вашим визитом? – с ноткой холодной язвительности спросила монархиня, сохраняя строгое выражение лица. По совершенно небольшому движению её глаз, стоящему рядом можно было бы понять, что она разглядывает её, окидывая взором с ног до головы, будто оценивая. Но близко и подавно никого не было, потому такой взгляд был не замечен.       – Я принесла благую весть. – исказила улыбку в оскал княжна, обвивая руками заметный живот. Сомнения испарились в её глазах, как только та увидела направленный на неё пристальный взор королевы. Вдохнув больше воздуха, гордовито вымолвила. – Вскоре на свет появится новый наследник Его Величества Людовика. У принцев появится ещё один братик. – то ли случайно, то ли демонстративно перевела взгляд с королевы на трон справа она.       – С чего такая уверенность отцовства? – лицо всё так же не выражало каких-либо эмоций. Прекрасно справлялась на публике, не давая поводов для высшего света критиковать её.       Монархиня подавила вырывающийся наружу нервный смешок: большей глупости она ещё не слышала. Не исключено, что за супружескую жизнь было много конфликтов между ней и женщинами, считавшими себя любовницами, но никто из них так и не смог доказать своей связи с королём: те отчаянно нуждались в деньгах, украшениях, землях, потому и прибегали к позорной лжи, которая со временем открывалась и лгуньи оказывались навечно заперты в тюрьме. В верности мужа она ни на секунду не сомневалась: он давал ей всё, что она просила, всё, чего желала, делал невероятные поступки, которые не каждый сделает для своей супруги, идя против собственной семьи.       В сердце Ортанс неприятно кольнуло: еще ни одна «любовница» так нагло не посягала на трон даже взглядом, уже не говоря о том, чтобы делать какие-либо намёки на желание обладать местом королевы. Если бы не этот взгляд, она бы вновь подумала, что отделается от очередной назойливой мухи, напридумывавшей себе несуществующего.       Не убирая со своего лица улыбку, Камилла продолжила, едва ли не перебивая монархиню, словно торопилась на уплывающий в дальнее странствие паром. Наглости от поступка было не занимать.       – Его Величество был тем, кто непосредственно принимал участие в его зачатии, королева Ортанс.       Женщина медленно поднялась с трона, до побелевших костяшек сжимая край ажурного подлокотника. Плавно ступая на каждую ступень лестницы, пурпурный легкий шлейф змеёй тянулся за ней. Остановилась же на последней широченной ступени, делавшей её чуть ли не на голову выше де Линь.       Прозвучала звонкая пощечина. Камилла схватилась за порозовевшую левую щеку, в её глазах показались блики слёз. Сказать, что княжна была удивлена – ничего не сказать, она была повергнута в шок проступком королевы, которая прилюдно опозорила её. Свидетели этой, постыдной для неё, сцены не меньше изумились выходкой (уж по-другому не назвать) монархини. Женщины округлили глаза и большинство из них прикрыли рот рукой, чтобы ненароком не издать удивленный возглас, мужчины же делали вид, будто ничего не видели, учтиво отводя взгляд от княжны.       – Убирайся отсюда. – зловеще прошипела королева, сдерживая порывы залепить еще одну пощечину, подалась вперед, впилась ногтями в подбородок, вздернув его вверх, и грозно нависла над княжной. – Никогда больше не оскверняй это место своим присутствием. – и резко отпустила.       Камилла непроизвольно отступила на шаг от резкого движения руки Её Величества, выпустившей ту из своих когтей. Кто бы мог подумать, что мать народа опуститься до уровня простолюдинки, умеющей решать все свои проблемы силой, а не умом. Кто бы мог предположить, что она так оступиться, дав волю своим эмоциям. От этих мыслей княжна ехидно ухмыльнулась: она выиграла эту битву ещё до её начала. Король на её стороне и Ортанс недолго осталось пылить место на троне, который совсем скоро будет принадлежать совершенно другой хозяйке – Камилле. Камилле Бонапарт.

***

      – Мария, я не переживу этого! Я все это время считала невменяемым бредом сплетни о романе мужа с дочерью князя. – тряслась королева не то от злости, клокочущей в её сердце, не то от сокрушительного боля, поглощая все её чувства изнутри. – Они опозорили меня, моё достоинство и подвергли сомнению моё влияние при дворе и в государстве. – она остановилась, пытаясь прекратить поток слёз, но у неё все никак не получалось. По ней было видно, что она собирается сказать что-то мучительное для неё, сокровенное, скрытое для других душ. – Все бы ничего, я стерпела бы это унижение, но я люблю его. – потом она и вовсе закричала голосом, полным боли, ненависти и скорби за любовью, которую воскресить была уже не в силах. – А у него ещё и ребёнок от этой потаскухи, бастард.       Рядом с Ортанс на полу сидела красивая, с виду немолодая, женщина, душа которой разрывалась от криков, всхлипов и страданий королевы. Монархиня уткнулась в её плечо, будто беззащитная маленькая девочка, нуждающаяся в ограде от всего кошмарного мира, неистово рыдала, пытаясь подавить порывы боли, выражающиеся в вопле. Сцена походила на оплакивание дорогого ей человека, которого только что потеряла, но умершим был вовсе не человек.       Королева едва дождалась конца приёма, чтобы ринуться в свои покои. Невмоготу было продолжать и дальше делать вид, что ничего не случилось: аристократия, как только Камилла второпях покинула зал, нервно поглядывала на Ортанс, перешептываясь о её унижении. На монархиню давила не только ужасная новость, но и высший свет, осуждающий её. Сдерживать эмоции было невозможно, повсюду виделись враги, ждущие скорейшего свержения её с трона, который по праву принадлежал ей: королевская чета улавливала холодные взгляды мужчин, насмешливые взоры женщин, будто сотни глаз смотрели в те моменты только на неё одну.       – Король – не монарх, если не заведёт любовницу. – между всхлипами королевы сказала женщина, потупив взгляд в пол, разглядывая меховой ковёр просто чтобы отвлечься от боли, которую так хотела забрать у женщины. Ортанс подняла заплаканные глаза на неё: вот-вот её ждала новая волна криков и слёз. Встретившись с ней взглядом, Мария поняла, насколько глупо было выпаливать вслух свои мысли. – Я не оправдываю его, но идеальных правителей, к сожалению, не существует. – и чуть тише, буквально шёпотом с щепоткой хрипотцы, подавленно добавила, отведя взгляд. – Как и идеальных браков.       А та лишь истерично закричала, ударив со всей силы и дури обоими кулаками по полу, чем не уберегла свои нежные руки от ранений:       – Мне все равно, у моего супруга не должно быть женщин кроме меня одной. – из ран потихоньку начинала сочиться кровь, тоненькой бордовой струйкой совсем понемногу стекая по запястью.       Невозможно было не заметить, как душевная рана терзает её намного больше физической. Все надежды Марии, что хоть так королева отвлечется на ранение, были разрушены. В голове маркизы де Шаппель проскользнул момент прошлого, где лекари говорили о низком болевом пороге Её Величества. Она знала, как Ортанс пережила роды, едва ли не умерев от открывшегося кровотечения спустя пару дней после родов, уже не говоря про сами роды. Но сейчас, видимо, всё работало в обратную сторону, а если и продолжало быть в силе, то совсем в другом эта боль проявлялась. Нет, не просто боль – пытка, самая настоящая пытка, способная свести монархиню с ума от горечи.       – Я останусь с тобой здесь на столько долго, на сколько смогу. – похлопала по её по плечу Мария, покачиваясь вместе с ней из стороны в сторону.       В едва освещенной комнате теперь всё казалось чужим: золотая клетка перестала привлекать королеву, все украшения, драгоценности, прислуга, владения, которые супруг буквально положил к её ногам, перестали иметь значения. Выброшенная в порыве гнева корона валялась перевернутой у рабочего стола и покоилась там всё то время, пока маркиза утешала монархиню.       – Мачеха не разрешит тебе остаться здесь долго. – подала голос Ортанс, скривившись от упоминания женщины.       – Ты не знаешь маму. – чуть улыбнулась та. – Она обещала относится к тебе, как к своей дочери, ещё до того, как вышла замуж за нашего уж почившего отца. – положила ладонь к голове королевы Мария, нежно проводя по ней рукой. – А сейчас и подавна не нарушит данного ею слова. Думаю, ей стоило бы приехать.       На что Ортанс фыркнула. Холодный пол давал о себе знать: обе понемногу начинали непроизвольно дрожать.       – Она будет насмехаться над моей участью, в то время как у её родной дочери все хорошо. Ты – наследственная маркиза, а я – от рождения без титула, всего лишь королева, которую в мгновение может сменить другая, недостойная. – завидев её взгляд, она продолжила. – Это правда, Мария. Если бы отец не заставил тебя полюбить меня, как родную сестру, вряд ли бы ты ко мне так относилась.       Де Шаппель отстранилась от Ортанс, удерживая её плечи. Взгляд её был полон непонимания и искреннего возмущения. Брови взмыли вверх от удивления.       – Но я действительно полюбила тебя, как сестру, и брата Эжена тоже. – приложила левую руку к сердцу та, продолжая правой держать плечо королевы. – Всегда мечтала о брате или сестре, но я рада, что однажды наш отец нас познакомил, хоть твоей маме это не понравилось.       Между ними повисла совсем не неловкая тишина. В памяти обеих всплыл момент прошлого, их первая встреча. Тогда Александр де Богарне, отец обеих маленьких девочек, привёз детей первой жены к маркизе де Шаппель, матери Марии – Аделаиды.

~ Ортанс ~

      Я, завидев маленькую девочку, похожую на свою мать, стоящую позади, нахмурилась и с таким же лицом проследовала за отцом к самому дому, где нас встречала улыбающаяся женщина и веселая девочка, активно машущая моему папе. Наконец мы подошли достаточно близко, чтобы поприветствовать друг друга. Я была зла – у отца кроме меня, была еще одна дочь к тому же, младше меня самой на пару лет, что давало повод еще больше ревновать: младших детей любили больше, это неоспоримый и доказанный факт для меня самой.       – Доброго утра, дочурка. Знакомься, это твоя старшая сестра Ортанс. – указал он на меня отец, взглянул на маленькую девочку, которая внимала каждому слову папы, и приветственно кивнул женщине.       – А это твоя младшая сестрёнка Мария. – отошел в сторону отец, пропуская меня вперед.       Я готова была расплакаться: отношение отца ко мне изменилось после расторжения брака родителей и теперь каждый раз, как он видел меня – я напоминала ему его бывшую жену, маму Жозефину. Взглянув на новую женщину отца, я нахмурилась еще больше – маркиза была обворожительна и красива, как настоящая принцесса, но никогда бы не заняла места матери в моем сердце.       Потом и вовсе перевела взгляд на «сестру», которую язык не поворачивался так называть, взгляд мой по-прежнему оставался злым, полным вражды. Внезапно для всех, Мария достала из кармана платья большой леденец в розовой полупрозрачной обертке, аккуратно поправила бантик и протянула его мне, с улыбкой произнеся:       – Я очень рада, что у меня есть сестра. Обещаю любить тебя, несмотря ни на что. – и с этими словами открыла руки для объятий.       Вместе со своей женой, папа удивился: очевидно, девочка не предупредила их, что собирается сделать сюрприз. Значит ли это, что это – ее инициатива…?       Долго ждать не пришлось. Я, приняв первый подарок сестры, подошла к ней вплотную и крепко обняла, положив свою голову к Марии на плечо. И с того момента я осознала: она – моя истинная сестра.

~ Мария ~

      Как только карета приехала к моему дому, я увидела своего папу и весело махала ему рукой, но, увидев двоих детей, старше меня, замахала сильнее, приветствуя новых гостей в нашем доме. Девочка была слишком злой, и мне на мгновение показалось, что она меня невзлюбила с первой же минуты, как только она покинула дилижанс. Страх в моем сердце в разы возрос и надежда, что они оба примут меня – постепенно угасала.       Они подошли к нам на расстоянии нескольких метров, но дети держались поодаль от меня и мамы, один только отец подошёл чуть ближе.       – Доброго утра, дочурка. Знакомься, это твоя старшая сестра Ортанс. – указал он на девочку выше меня ростом отец, взглянул на меня, а потом и на маму. Мне было интересно узнать имя моей новой сестры, ведь у меня так много идей, как подписать все подготовленные мною подарки – её именем.       – А это твоя младшая сестрёнка Мария. – отошел в сторону отец, за ним показалась та самая девочка, что напугала меня. Но, я чувствовала, она чувствует себя одинокой, и мне не хотелось, чтобы она предавалась этой боли.       Ортанс посмотрела на мою маму и, казалось, ненависти в её глазах стало больше. А потом устремила свой взор на меня. От одного только её взгляда стало не по себе. Я не хотела вражды между нами.       Запамятовав о самом важном, я спохватилась, достала из правого кармана платья заготовленный заранее подарок, о котором не знала даже матушка – большой леденец в красивой обертке, быстро поправила чуть помятый бантик и с самой что ни на есть искренней своей улыбкой протянула его Ортанс:       – Я очень рада, что у меня есть сестра. Обещаю любить тебя, несмотря ни на что. – мои слова были откровенны и шли от всего моего любящего сердца. Девочка приняла мой подарок, и я широко расставила руки, надеясь на то, что моя новая сестра согласится на теплые объятия.       Ортанс подошла ко мне, окутав меня запахом ирисов, и без колебаний крепко обняла, положив свою голову ко мне на плечо. Я поняла с того мгновения: она – моя настоящая сестра.

~ Конец pov Мария ~

      Воспоминания былых лет обеих испарились в тот же миг, как только королева, облокотившаяся на маркизу, сдавленно произнесла, вернувшись в суровую, болезненную реальность:       – Мне очень больно, Мария. – без истерик, криков, воплей и всхлипываний совершенно тихо сказала монархиня, одаряя сестру пустым взглядом, подняв голову чуть вверх, чтобы встретиться с той глазами.       – Знаю, золото моё, знаю. – де Шаппель прижала к своему сердцу свою, наполовину родную, королеву.       Из коридора послышался стук каблуков, который с неимоверной скоростью приближался. В покои влетела разъяренная женщина преклонного возраста, сметая на своём пути королевских фрейлин, пытавшихся её остановить, но всё было тщетно. Перепугавшиеся до ужаса девушки тут же подскочили с мест и глубоко поклонились.       – Мадам Мать, – не решаясь поднять головы, застыли те.       – Будь у меня такая дочь, как ты, – ткнула пришедшая пальцем в королеву, – мы бы убили тебя собственными руками или убились бы сами от стыда за твои поступки, – а затем, фыркнув, добавила, – да только за одну твою никчемную жизнь наложили бы на себя руки, чтобы не видеть этого позора, которым ты есть. – прокричала последние слова Мария – Летиция.       Манера называть себя на «вы» уже была частью жизни матери императора: власть, застилавшая её глаза, пускала семена процветающей гордыни, которые не в силах были остановить свой рост и сковали женщину оковами высокомерия и надменности.       Из глаз Ортанс не прекращаясь лились горькие слезы, но лицо её было расслабленно, потому влажные дорожки спадали ровно вниз до подбородка, откуда потом попадали на платье, образовывая мокрое солёное пятно. Уж не в первый раз приходилось слушать причитания матери мужа, но не было ни единого раза, когда та была на стороне королевы, будь то политические решения или проблемы личного плана. Стоящая чуть позади сестры Мария незаметно взяла её левую руку в свою правую и чуть сжала. Перечить Мадам было наивысшим неуважением в стенах дворца, и маркиза ничего не могла с этим поделать, кроме как молча слушать причитания женщины, которую боялась пуще любого адского огня.       – Подумать только, кто-то вроде княжны смог утереть тебе нос, дорогуша Ортанс. – расплылась в ехидной улыбке Мадам. – Худшего унижения я еще не слыхивала. Все вы, Богарне, подколодные змеи, только и умеете греть постели моим сыновьям, но ни ума, ни красоты, ни умения удержать своих мужей от чужих юбок у вас нет, да будьте вы прокляты, чертовы Богарне! – яростно кричала мать императора, выплевывая каждое слово, словно яд, едва ли не брызгая слюной от невменяемой агрессии.       Оскорбление себе она бы стерпела, но как посмела свекровь сказать хоть слово о её матери и сестре!? Злой огонь в её глазах взыграл не на шутку. До того спокойная, мягкосердечная и благодушная Ортанс больше не могла молчать.       – Мадам Мать, вы всегда были против моего рода. – наконец-то подняла глаза королева, отпустив руку Марии. – Я не понимаю, чем заслужила Вашу ненависть. – после и вовсе закричав. – Даже когда на кону стоит благо государства Вы все равно не отступаетесь от своей спеси.       – Все началось с твоей непутевой мамаши, охмурившей моего драгоценного Наполеона. Если бы не этот брак, не было бы нынешних проблем. Напомнить тебе, с чего всё началось? Тебе напомнить!?       На что получила пустой стеклянный взгляд невестки и расценила это, как нежелание её слушать. Кинув взгляд на вторую Богарне, Марию, она презренно ухмыльнулась, а та лишь опустила взгляд, прячась за сестрой.       – Что ж, по-видимому, я добьюсь вашего развода, хоть и со временем, а не досрочно сейчас. Уверена, Камилла в качестве невестки устроит меня куда больше тебя. – Летиция вышла, громко хлопнув дверьми, которые чуть не слетели с петель от силы удара.