Двери без ключей и замочных скважин

– Саске? – адресует Минато вопрос, уже сомкнув пальцы на ключах, но автомобиль заводить не спеша. В глазах мирное и очень спокойное понимание с вмешанным небезразличием, и нервы чуть устаканиваются. С тобой рядом так безопасно, что есть силы стоять на ногах, даже если проблема решению не подлежит. Взгляд против воли перемещается к ожидающему каких-то действий Наруто, и организм заранее выдаёт твёрдый «стоп». Вроде, такого же цвета глаза, да и визуально энергетика очень похожая, но, чёрт побери, с тобой рядом дышать невозможно. Что-то давит до свербящей мигрени, слепит, глушит, подгибает мерзкой слабостью ноги. Ты так смотришь, словно еле держишься на расстоянии, так твёрдо сжимаешь приоткрытую для меня дверь машины, словно вот-вот посадишь меня внутрь насильно. Не надо. Не жди от меня слов. У меня нет лишней энергии вообще ни на что, ты за один только эмоциональный рассказ можешь сжечь столько калорий, сколько у меня сейчас на всё моё тело. Отпусти этот порыв, сядь, как-нибудь ровно вздохни. Я омегой стал две недели назад, сам ещё не разобрался ни в чём, и тебе при всём желании ничего объяснить не смогу. Хоть раз отступи без войны. – Я на метро, – выдыхает, нацепляя на нос плотную маску. Она не помогает никак фильтровать запахи, но концентрацию их всё же понижает. Пока, это единственный способ выносить людные улицы и перемены в шумных коридорах. Наруто прикрывает дверь автомобиля, мол, ладно, и рука тут же взмывает в воздух. – Нет, – твёрдо и сразу. – Саске, я просто… – Нет. Ты же не сможешь пойти на два метра назад от меня, зайти в соседний вагон, а не мой, не отпустишь это удушающее чувство тоски, что впивается, как гвозди монтажного пистолета, в мой мозг. Я чувствую твою печальную обиду на меня, на себя и на мир каждый день. Дай мне об этом хоть на секунду забыть. Альфа прикрывает глаза. Вроде бы, тут нужно что-то сказать, но мутит уже от этой вербалики. Заебало быть терпеливым во имя кого-то. Если мне плохо, я не буду извиняться за нужду в личном пространстве. Медленный разворот, и ноги понесли его прочь. Если бы его не шатало от голода, он, может быть, и пробежался до станции. Но сил на такое у него не нашлось, поэтому успокоение пришлось находить в обычной мерной ходьбе. Сердце пашет на пределе возможностей, и знакомый до последнего миллиметра стадион кажется, вдруг, необъятным. Последний гвоздь в крышку этого гроба. С него хватит. Гай тут же находит Учихе замену, не став лезть к парню с вопросами. Как был самым крутым учителем, так и остался. Всё видит, всё понимает, излучает добрую стабильность, на которой омега, собственно, и выживает на играх в последнее время. – Фух, – вроде, последние метров двести до раздевалки шёл бодрым шагом, но запыхался так, что перед глазами плывёт. Время, когда Саске мог гонять по полю спокойно весь день, существовало в памяти так далеко, словно тело всегда таким нагрузкам противилось. А по факту-то три месяца прошло. Фигня вообще, но всё с ног на голову перевернуло. И ему бы хотелось сказать, что он принял себя, какой есть, и активно привыкает, но это было бы ложью. Раньше Учиха в принципе о распределении как-то не думал. Не понимал, в чём прикол. Ты же не выбираешь, кем на выходе будешь, это решено за тебя. Так и зачем изводить себя мечтами и страхами? В двух же случаях из трёх получишь не то, что хотел. Поэтому Саске не хотел ничего конкретного в принципе. У каждой сущности есть свои сильные и слабые стороны. В каждой есть потенциал стать лучшей версией себя, в каждой можно быть счастливым. И он не имел ожиданий, но готовым был к каждой из этих дорог. Ну, так он думал, как минимум. Итачи… Хн, он столько всего внутри запирал, столько прятал от детских глаз, что подарил слегка искажённое представление о реальности. Парень понимал, что течки – очень сложное время, что влиянию феромонов извне нужно постоянно противиться, и что порой на это уходит весь доступный резерв твоих сил. Но, чёрт побери, это верхушка айсберга. Нет, даже не она. Это пара снежинок, что на него приземлились. – Воу, – тянет кто-то со скамейки поодаль, дёрнув и без того неспокойное тело от неожиданности, – ты в порядке? Взгляд на источник звука. Канкуро. Альфа. Даже странно, что по запаху его присутствие не отследил. Хотя может и не странно, этот не был одним из тех, кто пах перманентно сильно. – Да, – выдыхает, медленно съезжая на пол по шкафчику, в который секундой ранее впечатался плечом. – Намикадзе позвать? – уточняет шатен, продолжая перевязывать лодыжку с присущей ему одному точностью. Охренительный вратарь. Любит перевязывать открытые участки кожи на ногах и руках, чтобы точно уж не париться, как сильно бъёт конечностью по летящему в него мячу. – Он при чём здесь вообще? – цокнул Саске, метнув в него взгляд. – Ну, он же в любом случае появится, как крёстная фея, – усмехается альфа. – На поисках сэкономит хотя бы. Шутки шутками, но вообще-то он прав. От Намикадзе не спастись и не спрятаться. Он везде и всегда. Живём с ним, учимся с ним, мяч по полю гоняем с ним... И даже когда его нет, кто-нибудь о нём говорит. Возможно, у брюнета восприятие слегка покосилось, но Наруто не был таким назойливым раньше. Эти бесячие вездесущность и покровительство в нём проснулись, когда он понял, что лучший друг его – омега. И ладно бы он хоть немного смахивал на своего отца, тот тоже любил эти все бесполезные проявления внимания, но запах свой держал в максимально дружелюбных и ненавязчивых рамках. Не всё подавлял, но приличную часть. Но яблочко упало далеко от яблони. Наруто не умел и не желал хоть немного гасить себя в каком угодно смысле. Эмоции на ладони, витают вокруг, лезут, ломают, дышать не дают. Сколько ты ему ни тверди, чтобы дистанцию держал… – Окей, понял, – хмыкнул Канкуро, неспеша поднимаясь. – Держи, – мягко бросил бутылку воды. Пропустил мимо слова благодарности, распахнул небольшое окно под потолком и исчез. У него младший брат омега, и поэтому он – эталон поведения. Третий после Минато и Гая альфа, с которым рядом находиться легко. Ноги очень странно покалывает. Они медленно теряют сноровку, сколько бы парень из них на тренировках ни выжимал. Выносливость падает, мышечная масса потихоньку перераспределяется по телу, тает, слетает с плеч и рук. Даже если тебе не принципиально, сколько в тебе сил, терять то, на что пахал с третьего класса, за такой идиотский срок всё равно не приятно. Но тут уж ничего не поделаешь. Низкое «хей» отразилось от стен, и в помещении стало в сотню раз более душно. Запах этот знаком до последней ноты, до самого мелкого полуоттенка. Им пахнет весь дом, им даже пахнут кабинеты, потому что сидят они везде сравнительно близко. Не на расстоянии протянутой руки, но достаточно, чтобы из общего фона выделять присутствие именно этого человека. И реакцией на него, вроде, должно быть что-то хорошее, но у Саске всё съёживается, когда нос ловит шлейф аромата. Потому что он никогда не бывает нейтральным. Серьёзно, пяти минут не прошло, а ты тревогу забил? А почему бы тебе не носить меня в своём рюкзаке, как декоративную собачонку? Всегда будешь знать, где я и чем занимаюсь. Не придётся лишний раз взглядом местность сканировать и сыпать тупыми вопросами. – И правда, как крёстная фея, – хмыкнул, прикрыв глаза, чтобы хоть визуальный аспект контролировать. – Ммм? – сократил расстояние, чтобы опуститься на низкую скамью в полуметре буквально. Его даже видеть не обязательно, чтобы понимать, где он точно находится. Раздевалку затапливали феромоны, и терпение начинало отсчёт. Организм будет отторгать и максимально игнорировать, пока не переломится. Собственный запах дрогнул внутри, значительно прибавив в уровне яда, но на волю его так и не выпустили. Вот ещё. Никогда не любил быть открытой книгой перед кем-то, никогда не доверял окружающим с такого рода информацией, и сейчас начинать не планирует. – Канкуро сказал, что ты появляешься, как крёстная фея, – интересно, он правда не видит, что человеку компании этой не хочется? – Что в этом плохого? – улыбку по голосу слышно. Лёгкие медленно сковывает. Этот запах, каким бы «добрым» он ни был, пытается взять под крыло. Навязывает какое-то своё настроение, ждёт сговорчивости и подчинения. С каких пор мы перестали общаться на равных? Когда ты решил, что я нуждаюсь в грёбаном пастухе, который оперативно будет убирать меня из «нежелательных» ситуаций, отгонять от меня «нежелательных» людей и покрывать все потенциально острые углы чем-то мягким, как для учащегося ходить ребёнка? – Ты мне не нужен, – сказал очень чётко, действительно задыхаясь от этой опеки. Давно задыхался вообще, но точки кипения достиг только-только. Пытался по-доброму, держал в голове воспоминания о том, что лучший друг, что любит и переживает. Но, чёрт, если ты не понимаешь слов, мне придётся объяснять по-другому. Шумный выдох раздаётся в полуметре. Ой, вот не надо мне только тут злиться. Ты никакого права не имеешь что-то решать за меня. – Намикадзе, ну ты где? – гаркнул кто-то. Не Гай. Его бы блондин игнорировать точно не стал, а тут буквально над головой пролетело. – Я так понимаю, на поле ты не выйдешь, – протянул, потеряв ощутимую долю своей няшной мягкости. Молодец, что догнал настроение. Но, чёрт, феромоны прибавили терпкости. – Я предупрежу Гая. – Не стоит, – выдох. Ещё чуть-чуть этого запаха сверху, и его дёрнет сломать придурку нос. – Я сам с ним поговорю. Внезапно повисшая пауза сказала о многом. А болван-то сегодня соображает. Поздновато, конечно, но лучше, чем вообще никогда. – Ты бросаешь футбол, – констатировал факт, добравшись голосом до таких тембров, что Учиха вибрацию у себя в грудной клетке почувствовал. Здесь бы в пору кидать «ну какой проницательный», но рот захлопнулся, не успев толком открыться. Холод полз по позвоночнику от излучаемой человеком энергии, отнимая чувствительность ног и разгоняя нездоровое сердце. Феромоны этого альфы не пытались контролировать мыслительный процесс, но очень красиво намекали не борзеть. – Я бросаю, – продублировал, так и не решившись сказать что-то более едкое. – Почему? – Ты серьёзно? – повысил чуть голос, метнув идиоту задолбанный взгляд. Ты глухой и слепой? – Я не знаю, заметил ли ты, но я за тобой уже не успеваю. – И это повод отступать? – оторвал себя от скамьи. Ну давай поговорим за анатомию, вот давай. Расскажи мне, как легко достигаются результаты, когда ты пашешь на них. Я тоже, между прочем, пашу, даже больше, чем ты, потому что выносливость меня по капле покидает. Я убью себя, пытаясь до этой планки дотянуться. По-моему, отпустить тут как раз будет умнее. – Это больше не приносит удовольствия, – выдвинул единственный значимый аргумент, стараясь дышать как можно более коротко. – Наруто, отойди, – попросил так мягко, как смог. Агрессией от этого парня ничего не добиться, даже если рычать – это самое искреннее, что ты можешь сделать. Намикадзе ушёл. Переборол себя всё же, хоть то не далось ему просто. Учиха видел, что там стараются, что, может, не понимают до конца, как сильно душат в попытке «сберечь», но благодарности за все эти старания в себе не находил. Не его работа делать этот переход проще для кого-то. Самому бы не съехать с катушек.

***

Как же Наруто трясло, раздражение в буквальном смысле скапливалось в пальцах. Повезло, что происходит всё это сейчас, а не полгода назад. Тогда бы ему точно сил не хватило вести себя адекватно. А сейчас прогуляйся немного – и контроль снова твой. – Не лезь ко мне сейчас, – бросил Инузуке, который готов уже был возмущаться, что игра из-за какого-то белобрысого идиота стоит. Не надо. Меня. Трогать. – Я возьму пять, – предупредил Гая, получив от него сходу утвердительный кивок. Прелесть тренера альфы в том, что он на собственной шкуре понимает, как порой важно проветриться. Не осудит за внеплановый перерыв, чтобы взять себя в руки. И лишних вопросов задавать не станет. Стадион маловат и загружен по полной. Тут всегда часам к четырём куча движухи, потому что баскетболисты ещё не закончили свою тренировку, футболисты вот только разминаются перед своей. Тренер с помощником разрываются между залом и стадионом. И это если не брать во внимание клуб стрельбы из лука, который летом тоже занимается на улице. От людей тут нигде не спрятаться, скорости приятной тоже не набрать. Поэтому Намикадзе предпочитает бегать по периметру школьной территории. Там достаточно высокий забор, отделяющий тебя от прохожих на улице, да и людей на пути почти не попадается – все либо по домам разошлись, либо по клубам. Можно бежать и не думать. Как же всё сводит внутри, физически чувствуешь, как адекватность выплавляется из головы, как сознание утрачивает способность отдавать телу команды. Альфы в ярости слепы и глухи, и блондин очень чётко понимает сейчас, что состояния этого нельзя допускать. Обещал себе, что контроль ни за что и никогда не будет терять, а обещания Наруто свято выполняет. Блять, Учиху хотелось… Чёрт его знает. Придушить? Встряхнуть хорошенько – это как минимум. Разворошить мысли, как снежинки в снежном шаре, в надежде, что они осядут как-нибудь по-другому и сделают из своего хозяина кого-то здравомыслящего. Помогать он не даёт, подходить к себе тоже. Не слушает, не делится, не открывается. Друг, блять, детства, ага. Взял и захлопнул дверь, не объяснив, почему и как дальше. Как я могу хоть что-то здесь починить, если ты не даёшь мне никакого фидбэка? И почему это только мне интересно? Тебе серьёзно насрать? Видишь, как семь лет крепкой дружбы в прямом смысле тают, и ничего не делаешь, чтобы что-нибудь там сохранить? Я не могу так мало значить для тебя, мы с тобой ближе, чем братья. Мы были неразделимы, так близки, а теперь… Я тебя совсем не узнаю. Естественно, блять, я тяну к тебе руку. Во мне слов не найдётся описать, как ты дорог. Я не могу не проверить, всё ли с тобой хорошо. Продолжаю же находить тебя на полу, как раненую птицу. Тебя подводят ноги, баланс и дыхание. Ты такой хрупкий, такой маленький, такой чудовищно худой. Представляешь ли ты хоть немного, как мне страшно? Мне никогда не приходилось прежде волноваться, в этом мире было ничтожно мало вещей, способных нам с тобой навредить. А теперь за тебя цепляются взгляды. Альфы, беты, мужчины вдвое больше тебя. Смотрят, принюхиваются, хотят. И ведь могут заставить. Им ничего не стоит. Мне самому ничего не стоит оторвать тебя от земли. Даже один-на-один ты уже не серьёзный соперник. Ты говоришь, что в машине с двумя альфами тебе едется плохо, что лучше на метро доберёшься. Не понимаю, в каком месте так лучше, но ладно. Но дай ты мне, господи, поехать с тобой. Мир так опасен, альфы – страшные существа, да блять, даже беты бывают поехавшими. Я никогда в них не видел опасности, но теперь-то, блин, вижу. Рисую себе страшные картинки, когда ты не дома, а за окном начинает темнеть. Мне перманентно тревожно, и ты смеешь, блять, злиться? На меня? Я просто хочу, чтобы ты был в безопасности, идиот ты тупой. Чёрт с ним даже с общением, находи меня сколько угодно неприятным, но не вынуждай меня вечно во всём сомневаться. Позволь быть где-то рядом, где я тебя вижу, где знаю, что ты жив, и никто тебе не угрожает.

***

Пустой дом был самым приятным из всех сюрпризов, что могли омегу по приходе ожидать. В нём неизбежно пахло альфами, но ровный фон без, собственно, его шумных источников, был очень даже выносим. Присутствие брата по нервам не ездило, но и он обязательно спросил бы, как прошёл день. Саске бы, конечно, ответил, но, чёрт побери, он задолбался. Вопросы из серии «как ты?» и «всё ли нормально?» слышит так часто, что зубы, блять, сводит. Переход в омегу – это не болезнь, какого хрена все притворяются, что он стеклянный? Просто живите, как жили. А я сам разберусь. Душ смывает с кожи душную пыль. Когда-то в другой своей жизни Учиха любил принимать либо максимально горячий, что расслабит и мышцы, и мысли, либо максимально холодный, что взбодрит и унесёт с кожи жару. С некоторых же пор ему перманентно холодно, но, хах, с тех же самых пор от жары его мерзко тошнит. И душ больше творить чудеса не способен: уже мыслей твоих не очистит, и от стресса, увы, не избавит. Торчать в нём дольше пары минут уже не захочется. Никакая температура комфортной не кажется. Словно мир тебя отторгает. Отражение в зеркале каждый день показывает более печальные картинки. Худые плечи, острые ключицы, начинающие проглядывать рёбра. Не, если бы он нормально ел, он бы выглядел по-человечески, но желудок стал таким привередливым, что принимает только подношения, принесённые по гороскопу и в полнолуние. Входная дверь хлопает. Выдох. Он-то думал, что сможет насладиться одиночеством хоть чуть-чуть, но когда оно, собственно, у него было? – Я дома, – тянет пресно Наруто, роняя рюкзак на пол коридора. В принципе любит оставлять после себя след из вещей, и ничем эту привычку из придурка не вытравить. Попытка проскользнуть в свою комнату незамеченным проваливается. Намикадзе слишком быстро в пространстве перемещается, ему секунда нужна между «скинуть обувь» и «переодеться в комнате полностью в домашнее, разогревая параллельно что-нибудь на ужин в микроволновке». Парень замирает на последних ступенях, едва столкнувшись взглядом с омегой. В ванную тот заруливал полумёртвым, и никакой чистой одежды с собой взять не подумал, и теперь кожей чувствовал места, по которым бродят голубые глаза. Всё, что стало за последние три месяца острым, всё, что похудело, побледнело и прочее. Всё, что не скрыто сидящим на бёдрах полотенцем. Не скрывай оно ноги, альфа бы и на них внимание задержал – они стали такими стройными, что хоть туфли в них, блять, рекламируй. – Хей, – выдыхает, опять ловя эту мерзкую жалость, которую брюнету видеть невыносимо, – я хотел… – Одиночество. Мне. Подари, – отчеканил он твёрдо. – Минуту, секунду, – прикрыл глаза, опасаясь, что дёрнет вред причинять. Но ведь он и дотянуться до чужого лица не успеет, его обезвредят мгновенно. Повезёт, если рёбра случайно не переломают, а то видел он, на что эти руки способны. – Я вообще-то извиниться хотел, – протянул далеко не извинительным тоном, совершая ещё парочку шагов навстречу. – Но только что понял, что это бы не было искренним. Ладонь укладывается на стену, и приходится открыть обратно глаза, чтобы удостовериться, что не показалось. Рука эта была не прямо над головой, а чуть сбоку, но возмущения это не убавило. А ты случаем не охуел? Не надо тут надо мной наклоняться, подпирать собой стены и смотреть сверху-вниз. Я. Тебя. Не боюсь. – Отойди, – повёл головой. Терпение заканчивалось так стремительно, что он сам ещё не понимал, на какое действие его сейчас дёрнет. – Зачем ты рычишь на меня? – понизил чуть голос. – Я не рычу, – рассмеялся омега. Такой степени раздражения достиг, что эмоции поехали напрочь. – Я пытаюсь донести до тебя мысль, тысячи разных слов уже пробовал, но ты, блять, не слышишь. – Хочешь, чтобы я ушёл, – недобро кивнул, поджав губы. – Больше всего на свете, – выдохнул. Господи, как бы это было прекрасно, от одной мысли мурашки по коже. Свобода. – Уйду, а потом? – Потом будет покой, – запрокинул Учиха голову, прислонившись затылком к стене. Неужели, так трудно один раз послушать? – Если бы ты разговаривал со мной, – тянет придурок, – мне не пришлось бы давить. Откуда этот рефлекс закрываться? Всегда же делились друг с другом, когда было трудно. – Чем мне с тобой поделиться, Наруто? – не выдержал и всё же повысил свой голос. – Как мне хуёво? Окей, слушай, – шагнул немного навстречу, и Намикадзе оперативно отклонился назад, разорвав наконец-то контакт со стеной. Хотя бы частично понимает, что какую-то дистанцию надо держать. – Все эти твои спонтанные чувства, – указательный палец попадает ему чуть ниже ключиц, – меня душат. Всё, что ты делаешь, это пытаешься залезть в мою голову и поменять её содержание. Твоё присутствие невыносимо, – проговорил последнюю фразу особенно чётко. И прямо тут же себе и признал, что хотел его этим задеть. Импульсивный и детский порыв от бессилия. Физически не навредишь, феромоны не решишься использовать. Единственный способ хоть как-то обжечь – плевать ядом вербально. – Твою мать, да я понимаю! – один шаг навстречу, и острые лопатки больно впечатываются в поверхность стены. Намикадзе и пальцем не тронул его, тело отшатнулось само. Врать другим и себе можно сколько угодно, но тело всегда реагирует искренне. И в нём, к сожалению, недостаточно храбрости, чтобы держать территорию, когда этот альфа шагает навстречу с потемневшими от злости глазами. – Мне безумно трудно смотреть, как тебя ломает, и я стараюсь, – вновь укладывает руку у брюнета над головой, и до него только сейчас доходит, что так там уговаривают себя не смыкать её на чём-то другом. Он не пытается в угол загнать, он себя держит на расстоянии. Сердце стучит в голове. – Но ты никаких подсказок мне не даёшь. Закрываешь мне рот и говоришь идти нахуй, а потом злишься, что сосуществовать нормально не получается. Ты серьёзно считаешь, что я специально дышать тебе не даю? Что я не выбрал бы альтернативу, где тебе рядом со мной хорошо? Вдохи получаются очень короткими. Кислорода так мало вокруг, что перед глазами рябит и темнеет. – Мне плевать, – еле слышно, ибо, честно, уже и на колени рухнуть готов, – специально или нет, Наруто. Я просто хочу, чтобы это прекратилось. Намикадзе прикрывает глаза, выглядя при этом максимально далеко от всего дружелюбного. Скажи Саске кто, что ему вот-вот сделают больно, он бы поверил. В жизни бы мысли об этом не допустил до этой страшной секунды. И причина в том, что Наруто по-настоящему больно. Хоть последние пара фраз были брошены не из намерения ранить. Нет, они были искренними и отражали всё то бессилие, что омега в себе в этот момент ощущал. Бессилие и новый, настоящий, осознанный страх к человеку напротив. Сказать, что это серьёзно ошпарило – не сказать ничего. – Я понял, – прошептал, не рискуя ни голос повышать, ни какой-либо мышцей дёргаться. Учиха тоже двигаться не посмел, хоть ему и хотелось. Чувствовал, что альфа вот-вот достигнет лимита. – Иди, – Саске вздрогнул на низкий голос, – я не последую.

***

Наруто официально перестал бороться. Пару часов назад. Только что. Пообещал себе нечто невозможное, и уже пожалел, но что ему ещё оставалось? Он видел, какие чувства вызывал. Бессилие, обречённость, возможно даже отчаяние. Саске выглядел загнанным в угол. Даже если бы слова утверждали иное, глаза его не способны соврать. А они били тревогу. Даже в агрессию как следует уйти не успевали – сразу же прыгали в страх. Как если бы он решил не бороться за жизнь, а сжаться в комок и молиться, что опасность уйдёт. Что же ещё оставалось? Если ты душишь. Если невыносим. Если ломаешь одним лишь присутствием. Они не могут оба получить то, что хотят. Кому-то придётся уступить. Можно себе врать о том, что всё будет как прежде, жертвуя чужим чувством свободы, или дать ему глубоко и ровно дышать, признав, что дружба закончилась. Что знать о нём что-то – это роскошь, а не принадлежащее тебе по умолчанию право. Это не выбор. Точнее, да, выбор, но только не твой. Больно ли было? Пока ещё нет. Ещё не поверил в случившееся. Не способен был даже магнитуду последствий представить себе. Пинал эту мысль, но в итоге смирился. Только время покажет ему, как изменится жизнь. Завтрашний день поможет выследить все привычки и рутинные действия, что потребуется переписать. Всё будет нормально. Ты спокойно жил когда-то, не зная его, и когда-нибудь спокойно жить будешь. С ним ведь всё хорошо – это самое главное. Будешь знать, что он жив, здоров и счастлив. Просто без тебя. Тем вечером Наруто впервые гулял, а не бегал. И какое-то время после этого даже не мог. Не хотел. Сил в себе, может, не находил. Куда ему бежать? Где найти этот свет, эту жизнь, когда там, где стоишь, темнота?