Воскрешение/Resurreción

Что чувствуешь, падая в бездну? Невесомость, страх и отчаяние. Других ощущений быть не могло. Это же бездна. Она поглощает тело целиком, не оставляя места ни для надежды… ни для сожалений… ни для каких-либо иных чувств. И всё же он, проваливаясь в темноту побеждённым и растоптанным, пока разум в нём ещё теплился, осознавал, что одного ему не хватает и потому держит в сознании. Это был как якорь, как спасительная цепь, не позволяющая лишиться индивидуальности. Он осознавал, что был один. Снова. Одиночество было худшим наказанием. Он вытянул руку во тьму, и его пальцы схватили ничто. «Где же ты? Лилинетт!»

* * *

— А-а, вот так вот, очнулся, наконец! От этого задиристого голоса он вздрогнул и открыл глаза. Обычно к нему никто не обращался. Дело было в том, что обратиться к нему могли только Айзен или Лилинетт. Они вдвоём избегали общения с другими. На самом деле, он считал всю Эспаду своими товарищами. Он понял бы, что такое блаженство и смысл жизни, если бы всё-таки однажды сумел дотянуться хоть до кого-то из них и понять, что и он им небезразличен. Но их всегда разделяла глухая, непреодолимая, высокая, страшная стена. По другую сторону этой стены стояли только они с Лилинетт вдвоём, и больше никого. Ещё не продрав толком глаза, он резко повернулся и пошарил рукой по земле. Она была влажной и тягучей, и под его пальцами шелестела трава. Знакомого тепла Лилинетт не было. Не было её знакомой реяцу. Её вообще не было нигде, как он ни искал бы. — Ну давай уже, посмотри на меня, — потребовал всё тот же настырный голос. Женский голос. Не Тия. Не Лилинетт. Он распахнул глаза шире и вобрал в грудь приятный прохладный воздух. Он снова и снова вдыхал, расправляя лёгкие и чувствуя, как они опадают — это было странное ощущение. Если прикинуть, он не наслаждался прохладой ночи, мягкостью и зеленью травы и ничем из того, что его окружало, уже… Никогда? Вероятно, да. Он не мог вспомнить, чтобы радовался унылым пейзажам Уэко Мундо. Чувство радости было для него забыто и навек отброшено. — Кстати… Он не помнил зелени и мирного щебета птиц. В последний раз, когда он ещё был в сознании, он сжимал в руках Лилинетт, а шинигами и их друзья атаковали его со всех сторон. Ему даже пришлось использовать свои сильнейшие атаки. Он ненавидел сражения. Он был бы так рад, если бы мог просто откреститься от этого… подождать, ничего не предпринимая. И вот с тех пор, как он обрушился в бездну, потеряв и Лилинетт, и сознание, пролетело, видимо, немало времени. Он очнулся в совершенно другом месте. Остатка маски не было на его шее. С руки пропал номер Эспады. Кругом него простиралась высокая зелёная трава, а вдалеке темнели строения с покатыми крышами. А напротив него стояла девушка с длинными тощими ногами и растрёпанными волосами, в руках у которой была охапка хвороста. Девушка заправила пару прядей за ухо и постучала сандалией по земле. — Эй! — гаркнула она. — Да ты что, не слышишь ни фига, что ли, красавчик? Я перед кем сейчас распиналась, не пойму? Он перевёл на девушку взгляд. Та сердито дулась и топала ногами, совсем как Лилинетт в гневе. — Прости, — он решил начать с малого, — как тебя зовут? Девушка закатила глаза, кинула хворост на землю и взгромоздилась сверху. — А-а! — воскликнула она. — Да я ведь уже сто раз представилась! Рэй я! Рэй! Мог бы и слушать, когда с тобой разговаривают! Ты, я погляжу, ещё тот лентяй… Он осмотрелся. Ночная прохлада успокаивала. Но Лилинетт рядом не было. Это было болезненно и горько. Казалось, у него отхватили половину тела. Там, где должна была сидеть Лилинетт, его обдувал холодный ветер. Неправильно. — Где я? — Пф-ф, — фыркнула девушка и дёрнула головой. — В мире мёртвых. Мы с тобой оба окочурились, красавчик. Если бы не я, ты б так и валялся мордой в землю до следующей партии! Ещё и затоптали бы тебя нафиг. — В мире мёртвых? — пробормотал он. — То есть… в Обществе душ? — А? — девушка сверкнула на него глазами и медленно кивнула. На её лице появилось задумчивое выражение. — А, ну типа да. Те парни, которые нас сюда отвели, что-то такое говорили. Тут типа ещё табличка висела над воротами. Мы живём в каком-то долбаном городе. Типа Руконгай или что-то вроде того… — она поскребла голову и выдохнула. — Короче, двенадцатый район Южного Руконгая. Во. Типа того. Ещё вопросы есть? — Как я… сюда попал? — А? Ясное дело, как! — девушка неуклюже поелозила задом по вязанке хвороста. — Я отнесла тебя. На своём собственном горбу, усёк? — она повернулась и потыкала пальцем себе в спину. — Так что ты мне по гроб жизни должен, ясно, красавчик? Ещё вопросы есть? — Я был один? Это был самый важный вопрос из всех, что его мучили. На этот вопрос он обязательно должен был услышать ответ. Потому что… Лилинетт не могла исчезнуть без следа. Но в этой жизни случались вещи и удивительнее. Он разучился говорить, будто что-то действительно невозможно. Девушка прекратила копошиться, и на её лице впервые появилось участливое выражение. Она склонилась вперёд и прошептала: — Это… слушай, красавчик. Никого рядом с тобой больше не было. Если ты кого-то ищешь… бабка сказала, разлучение — обычное дело. Эти шинигами ни хрена не умеют работать, правда? Он промолчал. Одиночество опустошающим валом накатывало на него, высасывая все силы. — Ещё ничего сказать не хочешь? — вдруг сумрачно поинтересовалась у него девушка. — Я должен что-то сказать? — Вообще-то, да! Я оттащила тебя сюда на своём горбу, потому что нам с бабкой в хозяйстве позарез нужен мужик, а ты даже имени своего не назвал! Не могу же я вечно звать тебя красавчиком? Ещё зазнаешься… Девушка кипятилась и шумела связкой хвороста. Она была слишком уж громкой, но все это сейчас, когда Лилинетт рядом не было, не имело для него значения. Все это было неважно. — Старк. Койот Старк, — представился он, глядя в никуда. Белые звёзды выкристаллизовывались на тёмно-синем небе. — И то дело.

* * *

Девушка отвела его в маленькую хижину с тростниковой крышей и белёными стенами. В хижине жила немощная старушонка с иссохшим лицом и ввалившимися в череп глазами. Именно она приютила девушку и Койота, когда та сидела под деревом, а Койот без сознания лежал рядом — бездомных и растерянных. Старухе требовались помощь по дому и компания: уже много лет миновало с тех пор, как её мужа, с которым они прибыли сюда вместе, отправили на следующий цикл перерождения. — На следующий цикл перерождения? — встрепенулся он. Это был первый раз, когда он чем-то заинтересовался: обычно он сидел, откинувшись на стену, и смотрел в никуда. Без Лилинетт он не чувствовал себя целым. Без Лилинетт он не мог сделать ни шагу: словно что-то сковывало его. — Да, — подтвердила старушка скрипучим голосом, — рано или поздно наш срок пребывания здесь заканчивается, наши воспоминания о прошлой жизни стираются, и нас отправляют в мир живых заново. Хе-хе, — она вдруг мечтательно улыбнулась, — а было бы здорово, если бы я родилась рядом с Казуи снова… эх, годы проходят, а ума в этой седой голове не прибавляется. Растрёпанная девушка вдруг поднялась, схватила с пола молоток и стала яростно заколачивать щель в полу. — Не хочу перерождаться заново, — процедила она, — в этом мире живых ничего хорошего нет. Только предательство и боль. Типа того. Он смотрел на растрёпанную девушку расплывающимся взглядом. Предательство… боль… одиночество. Все эти чувства были ему хорошо знакомы и понятны. Эти чувства навестили его впервые ещё задолго до Уэко Мундо, но именно там он сообразил, что такое отчаяться на самом деле. — Не только там, — тихо сказал он, и растрёпанная девушка злобно зыркнула на него. — Ты типа самый умный, что ли? Не нарывайся! Ты-то, красавчик, ни хрена не понимаешь, о чём говоришь! Растрёпанная девица была их кормильцем, на ней и держался весь дом. Он почти не видел её бездействующей, она постоянно бегала по подворьям, впрягалась в телеги возить поклажу, пахала, шила и сидела с чужими необузданными детьми (в эти мгновения она преображалась, отбрасывая задиристость и грубость). Всё это она делала для того, чтобы притащить домой по паре мешков риса. Они варили рис и ели его — на завтрак, обед и ужин. Ему было всё равно, какой у этого риса вкус. Всем остальным, кажется, тоже. — Тем, у кого есть духовная сила, здесь приходится питаться, — вздохнула старушка, — а у тебя, милый, и у Рэй-чан силы через край, вот рис и уходит, не успеваешь глазом моргнуть. Жизнь в этом мире была странной, но он мог бы сказать, что привык… если бы не знал, что ему по-прежнему многого — слишком многого — отчаянно не хватает. Без Лилинетт даже в пище смысла не было.

* * *

Сколько времени так миновало? День? Два? Может, дольше… Наверняка дольше. Время летело, а он даже не успевал заметить его бег. Время кругом него колотилось, словно белка в огромном колесе. А он, выброшенный из этого колеса, снова стоял в одиночестве, и теперь это одиночество было куда страшнее, чем раньше. Лилинетт не было. Куда она исчезла? Погибла? Развеялась в прах? Он не знал. Она исчезла до того, как его оставили последние крупицы сознания. Ясно и несомненно было одно: Лилинетт Джинджербак, его второй половины, той части его души, что готова была к поискам и приключениям, больше не существовало. Без неугомонной энергии Лилинетт он, Койот Старк, больше не Примера и не Эспада, был только лишь душой, обречённой на леность и равнодушие. Ему от этого мира ничего не требовалось. Он всегда был чужд суете тех, кто умирал от встречи с его могуществом. На этот раз люди, которые жили рядом, не гибли, но их от него словно отделял прозрачный толстый экран. Их жизнь была ему непонятна. Он, повергший стольких во прах, не имел права пытаться приблизиться к ним. Он мог лишь наблюдать издали. И чувствовать, как тупая боль отверженности снова и снова протыкает дыру в его теле. — Эй, — мрачно окликнула его вечно растрёпанная девушка, — если бы я знала, что ты окажешься такой ленивой задницей, вот хрен бы я тебя сюда принесла. Он медленно повернул к ней голову. Девушка воинственно смотрела на него, словно готовая броситься в атаку и начать колотить по голове и в живот — как Лилинетт. Да, от Лилинетт в ней были энтузиазм, непоседливость и неукротимое желание растолкать его — но это была другая душа. Она не была связана с ним нерушимыми узами. Он даже не помнил её имени. — Что уставился? Типа думаешь, распустил сопли, и я тебя жалеть буду? — агрессивно спросила девушка. — Вот что я тебе скажу, красавчик: что бы с тобой ни случилось, опускать руки и начинать таращиться в окно — это типа слабость! Позорище! — она пнула миску, в которой засыхали остатки позавчерашнего риса, и сердито запыхтела себе под нос. — Если ты думаешь, что еда появляется из воздуха, то типа это не так! Это далеко не так, красавчик! Я горбачусь, чтобы тянуть тебя и бабку на себе! Мог бы хоть немного быть благодарным и помогать нам в ответ! Он отвернулся к стене. — Я не стою того, чтобы ты меня на себе тянула, — пробормотал он, — если бы ты знала, кем я был, ты никогда не принесла бы меня сюда. — Да мне похрену, кто ты, — отчеканила растрёпанная девица, — сюда не попадают грешники. Типа если ты по-крупному косячил, тебя отправляют в ад, так все бабки на подворье говорят. Очищение открывает дорогу в Общество душ только нормальным пацанам. Поэтому хватит распускать сопли! Никто здесь не считает тебя плохим парнем. Все думают, что ты нормальный чувак. Просто лентяй грёбаный. Вот помогал бы, цены бы тебе не было, придурок… Лилинетт здесь не было. Он снова и снова выбирался на крышу, вглядывался в далёкое и по-прежнему полное загадок небо и позволял духовной силе наполнить себя. У него всегда было острое восприятие. Он легко мог определить, где находятся растрёпанная девушка и старуха, но Лилинетт — как он ни искал бы — не было. Нигде. Он снова падал в пустоту, спелёнутый одиночеством. — Чё, работаешь всё-таки? — резко спросила девушка, подойдя к нему со спины. Он покорно таскал на себе громадные мешки с рисом, разгружая подводу. — Ну наконец-то, а то я думала вставить тебе пару раз для профилактики. Ты реально нормальный пацан. Не забивай себе требухой голову. Если бы ты знал, кем я была раньше, ты не наговаривал бы на себя. — Не думаю, что может быть что-то страшнее пожирания душ. Многих десятков и тысяч душ, — вздохнул он и сбросил у дома последний мешок. — Души гибли при встрече со мной. Я не хотел, чтобы они умирали, но это случалось снова и снова. Мне приходилось идти как можно дальше от всех, чтобы не причинять вреда. Но даже потом, когда мне показалось, что я нашёл способ не вредить другим, нашёл существо, за которым могу следовать, всё обернулось так, что мне опять пришлось калечить и убивать. Девушка остановилась и похмыкала. — Ты типа… Пустым был? — Арранкаром, — поправил он, — Примерой Эспадой. — Ни хрена мне это не говорит. Это звучит стрёмно, но ты здесь, значит, всё не так дерьмово. Ты никому не хотел причинять боли. А мне хватило тупости резануть себе вены, просто чтобы родаков напугать. Ну типа шантаж такой, знаешь. Что они начнут сопли по мне лить и типа в жопу целовать, только бы я не связывалась со шпаной, нормально сдала экзамены и жила себе ровно. — Она откинула голову назад и вздохнула. — Вот тупица, правда? Расхреначить себе вены, чтобы родаков позлить! А потом уже поздно было. Вот когда я дохлая была и видела, как они плачут, ни хрена было не весело. Ты хоть не причинял боль ради забавы. Ты, может, лентяй и охламон, но ты… — она тяжело вздохнула, наградила его долгим пристальным взглядом и вдруг отвернулась. — Да забей. Ещё хвалить тебя, начнёшь воображать всякое. Придурок. Он не сказал ни слова, когда растрёпанная девушка уходила прочь.

* * *

— Какой она была? — Кто? Растрёпанная девушка провела рукой по волосам. Сегодня она была, вопреки обыкновению, гладко причёсана и даже в красивом мягком халате вместо своих обычных потасканных тряпок. Они сидели на срубе колодца на окраине улицы и смотрели в небо. Его снедал холод. Без Лилинетт всегда было холодно. Он даже не понимал половины слов девушки, хотя та сидела совсем рядом. К чему ему было понимание? — А, да хватит притворяться! Та тёлка, в которую ты втюрился. С которой вы сдохли. Типа это же из-за неё ты такой на голову ушибленный? Или это вечно с тобой? — Лилинетт, — тихо сказал он, и её имя отозвалось тяжёлым ударом в глубине его сердца. — Ничего ты не понимаешь. Она была второй половиной моей души. — А-а, опять эти романтические бредни, да ну нахрен, я ухожу… — Ты не поняла. Она действительно была второй половиной моей души. То существо, которое мы составляли ранее, было слишком сильным и убивало других Пустых. Нам было слишком одиноко. Но, когда наш прототип разделился пополам, это одиночество прекратилось. Мы были свободны… и всё ещё далеки от мира, как и сейчас. Девушка посмотрела на него широко распахнутыми глазами и вдруг спрыгнула со сруба. На щеках у неё появился странный румянец. — Это, слушай, ты… типа… ну… если ты думаешь, что ты типа одинокий или ещё чего… я… я, ну… мы с бабкой… вообще… если бы мы и дальше так жили… так что не думай, что ты слишком одинок… и типа того… ты просто сам не обращаешь на нас внимания! — она сердито пнула сруб и потащилась вниз по склону холма, сердито сжав кулаки. — Да нахрен мне вообще сдалось об этом с тобой разговаривать? Он недолго смотрел ей в спину. Что-то отвлекло его. Это было сродни разряду молнии, электрическому удару, пронзившему всё тело. Это выдернуло его из апатии, словно из шторма, и погрузило, наконец, в блаженные тёплые воды, ласкавшие его, как своего сына. Он узнавал эту реяцу. Не мог не узнать. Лилинетт. Это была она.

* * *

— Слышь, красавчик, тут такое дело… типа… бабке я уже сказала, но думала, тебе тоже надо, короче… — Мне тоже нужно кое о чём вам обеим сказать. — Чё? В глазах девушки заплясало изумление. Старушка отставила натёртую миску и медленно повернулась к ним обоим. — Я стану шинигами! — Я ухожу за Лилинетт. Её лицо вытянулось, и глаза распахнулись шире. Она молча отошла на шаг, сжала кулаки и повернулась к нему спиной. Её плечи содрогались. Старушка только покачала головой. — Ну и ладно, — процедила девушка, — если тебе норм бросить старую бабку одну тянуть хозяйство, давай, проваливай, ищи там кого хочешь! Всё равно же тебе без разницы, что с нами, что без нас… И впервые ему показалось, что от чужих слов ему стало больно. Во всяком случае, это неприятное жгучее чувство внутри, наверное, и было болью и стыдом. Он знал, что такое стыд, ярость, гнев, сожаление, умел страдать — но всё до того, как оказался здесь один. Казалось, без Лилинетт его чувства и стремления отмирали, и он становился лишь пустышкой, тростником, колышущимся по ветру. — Я вернусь, — сказал он, — если Лилинетт захочет. А даже если не захочет, то я буду вас навещать. — Да нафиг ты нам сдался?! — возмутилась девушка и затопала. — Вечно глаза мозолить, чтобы мне однажды было типа как стыдно, когда я тебе скажу… а-а-а-а! — она схватилась за голову и вихрем выскочила из дома. Он озадаченно поморгал. Лилинетт была где-то здесь, и он знал, что рано или поздно, пройдя через множество препятствий, а, может, и вовсе с ними не повстречавшись, отыщет её. Они не могли разминуться. Не могли остаться в этом мире порознь. — Что с ней? — А, юношеская влюблённость, — старушка игриво махнула рукой. — Это рано или поздно пройдёт. — Неужели… — пробормотал он, — в меня? — А ты не замечал? — хихикнула старушка. — Неужели из-за этого останешься? Он решительно отвернулся. Наверное, это был первый значимый поступок, совершённый им с тех пор, как он очнулся в этом мире. — Нет, — твёрдо ответил он. — Пока не найду Лилинетт, я не могу вернуться. Благодарю за всё, что вы сделали для меня. — А, да не переживай, мы просто обязаны были помочь, — махнула рукой старушка. — Ты иди-иди, не задерживайся и не смотри, что она хнычет. Только ты уж… пожалуйста, не забывай нас. Он и не мог забыть. Ни за что.