Воскрешение/Resurreción

Мерцание. Всполох. Гулкий стук, похожий на биение сердца. Если я поищу его там — найду ли? Увижу ли? Ведь это же он! Это он! Лилинетт выбежала из-за угла, затормозив на скользких каменных плитах, и быстро огляделась. Кругом никого не было. Этот район, шестой по счёту из тех, куда она уже успела забежать, был спокойным и тихим. Здесь не дрались в каждом доме, не слышались вой и крики обиженных, не катались в очистках голодные, не пытались ограбить. Чинные женщины и мужчины в мягких просторных халатах разгуливали по прибранным улицам, порой попадались такие же чинные и аккуратные детишки, больше похожие на игрушечных. Здесь никто ни с кем не спорил и никого не пытался убить. Это было странно — совсем не верилось, что так бывает. От этого паршивого благоденствия в носу начинало свербить, словно вот-вот начнётся чихание. Лилинетт провела рукавом под носом. Фальшью так и несло от каждого дома, от каждого прохожего. Она зло огляделась. Всё ещё никого. Всё это ложь. Такой фигни спокойной не бывает. Не может быть. Она не помнила, какой была до того, как их со Старком тело приняло Пустую форму. Возможно, что она и не была вообще никем, а индивидуальность обрела только тогда, когда очнулась в Уэко Мундо напротив такого же одинокого и никому не нужного Старка. Но она была уверена, что так мирно не живут. Не бывает такого. Если Пустые получались из людей, значит, люди тоже были одержимы жадностью, ненавистью, злобой, гордыней, точно так же любили убивать просто потому, что это казалось им забавным, и отнимать чужое потому, что это было проще сделать, чем получить своими трудами. И то, что тут никто не катался в пыли, пытаясь перегрызть другому глотку, было лишь результатом упорной многолетней дрессировки. Или же всем местным угрожали, что их убьют или посадят в тюрьму, если они вздумают выпускать на волю инстинкты. Всё это фигня. Фальшивая фигня. Пихнёшь — она как карточный домик развалится. Лилинетт сосредоточилась. Она упрямо сверлила взглядом глухую высокую стену, за которой её ждал Старк. Он не мог её не заметить. Если она почувствовала его реяцу, то уж он её — тем более. — М-м-м! А-а-а-а! У-у-у-у! Издавая звуки разной степени бессмысленности, Лилинетт уставилась в стену. Ничего не изменилось. Кирпичи хмуро таращились на неё в ответ и, казалось, издевались, не произнося ни слова. Хорошо, что они не умели разговаривать, иначе наверняка начали бы потешаться. — Да я вас! — бессильно проорала Лилинетт и отвесила стене пинка. Она не была особенно сильным арранкаром, и она всегда об этом знала, хотя и не желала признавать. Сейчас же, стоило ей ударить по стене, как та отозвалась глухим гудением — и не шелохнулась. Зато нога заболела. В прежние времена от такого пинка в стене появился бы пролом. Лилинетт сжала кулаки и угрюмо села прямо на землю. Халат, который ей подарила жирная женщина, всё равно уже был безнадёжно грязным, да Лилинетт и не собиралась его беречь. Она таких подачек не просила. Реяцу Старка была рядом. И это грело, как огонёк свечи, и дразнило, как желанный подарок, до которого никак не дотянуться. Она вздохнула и обхватила колени руками. Дрожь волнами проходилась по её телу. Старк был нужен ей здесь, рядом, а не где-то там, далеко, среди волн чужого народа, одинокий и растерянный. Конечно же, Старк был растерян и даже больше, чем она. Старк-то не умел перегрызать глотки ради желаемого и лезть на рожон. Старк предпочитал избегать конфликтов, если ему было сложно, он лучше ничего не стал бы делать, ему было проще поднять руки и сразу подставить брюхо, мол, пинайте, только отвяжитесь уже! Лилинетт заскрипела зубами. Конечно же, Старку причиняли боль. Она для того и существовала, чтобы ему больно не было, а, если её не было рядом, это означало, что ему никто не прикрывает спину. — Эй, девочка… Лилинетт сердито вскинула голову. К ней заинтересованно склонился высокий мужчина, на локте которого болталась простая тростниковая корзинка. Пока она сидела у стены и размышляла, как перебраться наверх, в переулке начали появляться люди. — Чё надо? — агрессивно буркнула она. — Не видишь: думаю? Чего привязался? Мужчина мирно вскинул руки, попятился и тут же начал извиняться. Лилинетт уже смотрела не на него, а на его спутника с длинными каштановыми лохмами, который потянул дружка за локоть, бормоча: — Да пойдём уже, сама разберётся… Конечно, и без вас разберусь! Мне бы только на стену забраться… Лилинетт поднялась. Идея созрела в её мозгу мгновенно. Мужчины отошли всего на пару шагов, оживлённо что-то обсуждая. У лохматого парня, который был выше Лилинетт раза в два с половиной, за плечами болталась торба, а в торбе громыхали спелые круглые яблоки. Она уверенно поднялась. Мужчины всё ещё ничего не заметили. — Эй, Хиро, обер… — Ах ты, малявка! Лилинетт не хватало ни роста, ни разбега, чтобы запрыгнуть на стену, но чтобы запрыгнуть на мужчину — куда как. Тот в ужасе пошатнулся и начал размахивать руками, словно у него только что загорелись волосы. Торба с яблоками упала на мостовую, и яблоки рассыпались, как градины. Люди в длинных неудобных халатах, сновавшие по переулку то там, то тут, останавливались и поворачивали головы в их сторону. Дружок лохматого закрутился. — Хиро, она у тебя на голове! Она у тебя на голове! — Сними же ее, мать твою! Яблоки! Мои яблоки! Лилинетт беспечно придавила голову лохматого ногой и взмыла в воздух. Это ощущение было сродни полёту: странное, но всегда, даже в прошлой жизни, пьянящее и приятное. Умение ходить по воздуху было одним из немногих плюсов в её Пустом существовании. Другой плюс был в Старке, и, если бы они снова встретились здесь, она забыла бы обо всех неудобствах, которые приходилось терпеть среди этих тупых, нелепых, ленивых душ, ничего не знавших о жизни. Если бы они со Старком встретились снова… возможно, этот бестолковый Руконгай, забитый мирными овцами, был бы лучше обагрённого кровью, изъеденного предательством Уэко Мундо. Нога Лилинетт коснулась стены. — А ну, стоять! И тут же грубые, мозолистые, сильные руки ухватили её за щиколотки. Хрупкая опора разрушилась, и Лилинетт опрокинулась назад. Она падала спиной вперёд, словно увязая в горе очистков, и позади неё ещё звенел разъярённый мужской голос. — Куда это ты собралась, девица?! Ты испортила мои яблоки! Мои, мать твою, яблоки! Чёрта лысого я тебя так просто отпущу… Свет дня померк у неё перед глазами, а небо показалось черным и бесстрастным, как в равнодушном миер Пустых, когда её стащили со стены, отсекая от Старка, от уверенности, от спокойствия, от самоуважения — утаскивая обратно во мрак, где всё это нужно было отбросить, если хотелось выжить. Реяцу Старка пульсировала вдалеке: то приближаясь, то отдаляясь. Она напрасно тянула к нему руки: он ускользал, как рыба сквозь крупноячеистую сеть. А вместе с ним, казалось, рассыпалось что-то внутри неё, что, наверное, уже погибло однажды, но в ней или в нём, она сказать не могла. Теперь у неё были неприятности — а Старка рядом не оказалось. Ну и кто кого теперь должен защищать?..