Воскрешение/Resurreción

— Тишина, тишина! Всех прошу соблюдать тишину, пожалуйста, у нас важное разбирательство! Разбирательство, кому я говорю! Это не значит, что нужно разбирать скамьи! Вы! Да, вы, вы, дамочка, отпустите юношу, это некрасиво! Все по местам! По местам! Лилинетт щурилась и болезненно хмыкала каждый раз, как настойчивый визгливый молоток председателя отбивал дробь по деревянной подставке. После того, как мужчины не дали ей улизнуть через стену, её схватили, грубо запихали в торбу, в которой и запястьем покрутить не удавалось, и отволокли к ближайшему человеку с важным видом, который, судя по вычурности его сандалий и объёму живота, имел право распоряжаться. Человек стоял на выходе из переулка и, кажется, что-то караулил. Он был не в форме шинигами, но в дорогом и пёстром мягком халате с огромным оби, который больше приличествовал бы женщине и обвивал его выдающееся пузо, точно жадная змея. Взглянув в безобидное круглое личико человека, мягкими уступами перетекавшее в плечи, Лилинетт сообразила, что в этом чёртовом мире никто не умеет и не желает работать, не то сюда точно не поставили бы такое никчёмное насекомое. Ведь этот перекормыш даже не сумел бы догнать нарушителя, если бы такой объявился! Хотя, как Лилинетт вскоре подумалось, едва ли этот парень был предназначен для того, чтобы за кем-то гоняться. В таком случае, причина его присутствия здесь оставалась для неё загадкой, оттого она и примолкла, напряжённо размышляя и оценивая степень опасности. Назойливые мухи тоненько жужжали у неё над головой, а капли горячего пота медленно скользили по коже, вызывая дрожь. Лилинетт сдали толстяку, тот поохал, поахал, покачал головой и мягко уточнил, склонившись к торбе, из которой еле выглядывала голова девочки: — Так, давай для начала выясним, кто есть кто. Вот я, к примеру, Кикугава Ишикава, я здешний смотритель, но ты не переживай, формальности мне не нравятся. Может, назовёшься? Лилинетт свирепо глянула на жирного Кикугаву и мрачно назвала своё имя. Жиртрест расплылся в мягкой улыбке. Солнечный свет дробился на его коже, оттого и казалось, будто она похожа на круг сыра. — Лилинетт, значит! — воскликнул Кикугава и потёр маленькие ладошки. Лилинетт скривилась от отвращения. — Ну надо же, какое милое имя. И какая ты сама по себе милая! — Эй, — сурово одёрнула его Лилинетт из торбы, — раз ты так хочешь с меня повздыхать, выпусти сначала отсюда! Улыбка тотчас увяла на лице жирного смотрителя. Он мягко отодвинулся, словно танцуя, покачал головой и опять потёр блестящие ладошки. Полы его халата тяжело колыхнулись. — Извини, — серьёзно и глухо сказал он, — я не могу этого сделать, не получив извинения. — Чего? — возмутилась Лилинетт из торбы. — Извинения, — сурово возвестил надзиратель, выставив перед её носом толстый палец. — Тебе нужно извиниться за своё нехорошее поведение перед этими достойными молодыми людьми, Лилинетт, и тогда мы сможем всё урегулировать без формальностей. — Да разве это и не есть формальность? — заскрипела зубами Лилинетт. — Ну, — протянул Кикугава, пожимая плечами, — в некотором смысле, да, но поверь мне, куда лучше принести извинения и немного… ну… заплатить. Чисто символически? Ведь это всяко лучше, чем доводить до серьёзного… а вы, — он зыркнул на обоих мужчин, — вы так уж хотите до этого доводить? Мужчины вразнобой ответили: — Да! — Ну… не очень… ай! Ну да, да… Толстячок покачал головой и снова обратился к Лилинетт. — Дорогая моя, ты уж подумай, прежде чем отвечать «нет». У Лилинетт не было другого выбора. Поэтому… — Тишина! Тишина! Вы всё-таки в официальном месте, на официальном слушании дела Лилинетт Джинджербак, оскорбившей двух достойных жителей нашего района, Хиро Кирай и Сэнмару Токугаву, и нанёсшей вред нашему общему хозяйству, уничтожив общей сложности пятьдесят три… восемьдесят… неразборчиво… в общем, восемьдесят три яблока! Кхем! — прокашлялся высокий и полный судья в длинном официальном облачении, восседавший в центре зала. Чем-то это прискорбно напоминало Лилинетт об Айзене на собраниях Эспады, если не считать того, что у Айзена вид был не в пример разумнее. Большие выпученные глазки судьи часто моргали, а ещё Лилинетт быстро подметила за ним дурацкую привычку дышать ртом, что не было удивительным, учитывая его многослойное облачение. Кругом судьи стояли, мрачно глядя в потолок, по четыре парня (слева и справа) в официальных длинных балахонах и при оружии — на него даже смотреть было прискорбно, поэтому Лилинетт заключила, что шинигами в этом зале нет. В углу рассаживалась, цапаясь за скамейки, простая публика, которую разгоняли другие такие же стражники, а прямо напротив угнездились, сурово поджав губы, те самые два парня, с которыми Лилинетт не повезло пересечься сегодня. В спину ей вжали наконечник копья, и Лилинетт болезненно дёрнула плечами. Её, как обвиняемую, держали в закутке в тяжёлых наручниках и под охраной. Наконец, суета в зале утихла. Тусклый желтоватый свет разлился по помещению, и судья снова зачитал обвинение. На этот раз ему уверенно удалось выговорить «восемьдесят три», не запнувшись и не начав щуриться, словно близорукий человек у указательного столба. — Лилинетт Джинджербак, согласны ли вы с предъявленным обвинением? — Чего? — взъерепенилась Лилинетт и яростно покрутила запястьями в кандалах. — Нет! Нет-нет, нет! Он сам уронил свои яблоки! Я просто перепрыгивала через стену, и… — Понятно, обвиняемая вину не признаёт, так и запишите, — потребовал судья у потрёпанной дамочки, сидевшей под его возвышением, как преданная сторожевая собака. Дамочка исполнительно стала строчить по свитку пергамента. Из-за спин у дувшихся парней поднялся тощий мужчина в чёрном халате и щелкнул пальцами. Из ниоткуда выскочили две проворные дамы, которые выкатили перед всеми собравшимися длинную тележку. На тележке аккуратным рядком лежали раздавленные, побитые, несчастные, сочащиеся яблоки. Над некоторыми витали мухи и мошки. Мужчина с унылым видом, отчасти напоминающим типичное выражение лица Улькиорры, разогнал насекомых и торжественно обратился к зрителям (те начали эмоционально охать, всплескивать руками и всевозможными иными способами выражать своё потрясение). — Таковы наши доказательства. Вот яблоки, уничтоженные обвиняемой Лилинетт Джинджербак. — Я ничего не уничтожала! — тут же воспротивилась Лилинетт. Стук молотка огрел её, как хлыст. — Молчать, обвиняемая Джинджербак! — приструнил её судья. — Вы будете говорить, когда вам предоставят слово. — Дак это же… — Обвиняемая Джинеджербак! Лилинетт понятия не имела, что происходит и какие могут быть последствия, если она откажется повиноваться, поэтому притихла и недовольно заворчала, сверля взглядом исподлобья раздавленные яблоки на тележке. Даже после того, как мужчина в чёрном халате продемонстрировал остальные улики: клочок одежды Лилинетт, предоставленный Хиро, и слепок с отпечатка её сандалии на городской стене, — яблоки не убрали, и они торчали на виду у простых жителей, которых это зрелище явно не вдохновляло. Особенно сурово на Лилинетт косились дамы, все как на подбор полные и в свободных халатах, средних лет и с горестно-суровым выражением лица. Очевидно, для них Лилинетт была форменной рецидивисткой, не подлежавшей исправлению. — Да как же так с яблоками-то можно… — Это же еда! — Бесстыдница… — Смотрите, даже не раскаивается! Лилинетт была бы рада заткнуть уши, но руки у неё были связаны. Судья снова пронзил её уши стуком молотка и потребовал ввести очевидцев. Это оказались потрёпанный мастеровой лет сорока, который с убеждённым видом заявил, что Лилинетт набросилась на мужчин с требованиями перекинуть ее через стену, а, когда те отказались, перевернула корзину и стала уничтожать яблоки. — Да не так всё было! — возмутилась Лилинетт и попробовала подняться — да только куда там! — Он ведь врёт! Судья смерил её ледяным взглядом. — Обвиняемая Джинджербак, тихо! Эти люди рассказывают свою версию произошедшего. — А когда её смогу рассказать я?! Ведь всё не так было! Как Лилинетт ни возмущалась бы, мастеровой чинно завершил свой рассказ, и его сменил грязный подросток с растрёпанными волосами, вдохновенно сообщивший суду чистую правду. С той поправкой, что Лилинетт всё же сама и намеренно опрокинула корзину. На этот раз Лилинетт даже не стала кричать: она всё увереннее увязала в зыбучих песках отчаяния. Третьим и последним свидетелем была молодая женщина. Она сумела сообщить лишь одно: что ясно видела, как какая-то маленькая девочка опрокинула корзину Хиро и истоптала его прекрасные наливные яблоки, которыми наслаждался весь их район. — У-у, какая же ужасная девчонка! — завыли хором слушатели. — Яблоки… наши бедные яблоки! Лилинетт скрипела зубами и сжимала кулаки. Ярость, обида и гнев в ней боролись друг с другом, вызывая приливные волны жара во всём теле. Судья немного растерянно осмотрелся и протянул: — Есть ли здесь свидетели в защиту обвиняемой Джинджербак? Зал тотчас притих. Лилинетт с трескучим отчаянием осмотрелась. Все замолкли, некоторые даже пригнули головы, словно боясь, что их могут вызвать по ошибке. Только мухи и мошки весело звенели над удручающе гниющими растоптанными яблоками, из мякоти которых выползала некрасивая кашица. — Так, — вздохнул судья, и на его лице отразилось чувство, похожее на облегчение, — видимо, здесь нет никого, кто желал бы выступить в защиту обвиняемой Джинджербак, а посему… — Стойте! На этот грохот — нет, на голос — Лилинетт обернулась раньше всех в зале. И в этот момент, казалось, наполняющих её сил вполне достаточно, чтобы не только порвать кандалы, но и пробить дыру в этом душном, противном, непонятном зале — выйти и обрести свободу. Потому что именно этого она так давно желала. — Я выступлю в защиту.