Воскрешение/Resurreción

Лилинетт то становилось совсем плохо, то она немного оживала, но из дома больше не выходила. Выходить перестал и Старк, хотя она его выпроваживала, а шинигами едва ли не со слезами на глазах умоляла выбраться на солнце. Он явно не был ничем болен и должен был прожить ещё кучу лет, но… Обводя округу растерянным взглядом сквозь блестящее окно, он видел незнакомые крыши, людей, которых до сих пор избегал, опасаясь сблизиться — не сознательно, а нутром — в нем все равно почему-то жили инстинкты Пустого, чужие деревья и кусты. И всё это было бесконечно далёким, бессмысленным и ненужным, даже более бессмысленным и недостижимым, чем одинаковые пески Уэко Мундо, чем не меняющийся бело-чёрный, неподвижный и глухой мир Лас-Ночеса. В этом мире не было места очищенному и воскрешённому — в ином, правда, качестве — Койоту Старку, и, если должна была раньше срока отсюда уйти Лилинетт, то должен был и он. Он не был этому рад и не боялся конца, а, скорее, хмуро и устало ждал неизбежного, потому что другого выбора ему не оставалось. Лилинетт было некому спасать. Она и не просила о помощи. Когда ей стало совсем худо, она молча улеглась в самом углу комнаты на татами, навалила на себя одеял — она постоянно мёрзла — и перестала вставать. Когда Старк заглядывал, сначала она швыряла в него ботинком и кричала, чтобы он оставил её, наконец, в покое, потом стала только кричать и, наконец, замолчала и перестала двигаться вовсе. Тогда шинигами серьёзно посмотрела на Старка и тихо сказала: — На этом все закончится. Лилинетт лежала с закрытыми глазами и явно их не слышала. Даже когда она была совсем утомлена, она пыталась шевелиться, издавать неразборчивые звуки или поднимать веки, чтобы её не списывали раньше времени со счетов. Но она их не слышала. Девушка-шинигами вздохнула и устало посмотрела на Старка. Ещё до того, как она заговорила, он знал, что она скажет, и в его сердце не было места сомнениям. — Ты можешь передумать, — сказала она с усилием. — Расставаться всегда тяжело, но… — Давай, пожалуйста, не заговаривать об этом снова, — остановил её Старк, — я знаю, что ты попросишь: пожалуйста, тогда останься со мной. А я не хочу слышать от тебя такие эгоистичные слова. Девушка вздрогнула и провела рукой по лбу. — Эгоистичные… — задумчиво шепнула она. — Да, ты прав. Я не хочу с тобой расставаться. В этом есть что-то плохое? Старк недолго подумал и ответил: — В самом нежелании — нет. Но плохо то, что я не хочу разлучаться с Лилинетт, а оставаться втроём у нас не выйдет. Либо туда, либо сюда, — он вздохнул и развёл руками. — И я выбираю переродиться. Шинигами опустила голову и вздохнула. — Сколько раз, — тяжело проговорила она, опустив голову, — сколько же раз мне хотелось догнать тебя, когда ты уходил прочь, догнать, ударить по голове и притащить обратно. Как же я была бы рада, если бы у меня хватило денег выкупить тебя из тюрьмы и пробыть вместе ещё немного. И я была бы так рада, если бы смогла толком сказать тебе «спасибо»… За все, что ты сделал. — Ты сейчас это говоришь. Шинигами вздохнула. — Слишком поздно, — и взялась за меч, разворачивая его рукояткой к Старку, — ты же всё равно не останешься. — Нет, — твёрдо ответил он и взял Лилинетт за руку. Когда шинигами обратила на него усталый взгляд, ему стало совершенно очевидно, что он и впрямь делал неверный выбор — хотя, что он ни избрал бы, он всё равно не смог бы угодить обеим. Лилинетт, конечно, все равно была его младшей половиной, менее опытной, менее рассудительной и сдержанной — но она умела угадывать. Но даже это его не остановило бы. — Готов? — вздрогнул голос шинигами рядом с ним. Старк закрыл глаза и ответил: — Да. И всё кругом тотчас стало белым.