Люблю, хочу, нуждаюсь!

Хачиман понял одну вещь, сидя в зале суда этим мартовским утром: исторические моменты редко ощущаются историческими, когда происходят. Зажатый между Юи и Юкино, он думал не о том, что они, возможно, делают историю. Он думал о том, что галстук душит его хуже удавки (спасибо, Комачи, за «идеальный» узел), что Юи мнет его руку уже полчаса подряд, и что Юкино сидит настолько прямо, будто проглотила швабру. Типично для него — даже в судьбоносный момент зацикливаться на ерунде. Хотя, если честно, эта ерунда помогала не думать о том, что их дальнейшая жизнь зависит от решения незнакомого дядьки в мантии. Два месяца прошло с тех пор, как они окончательно определились с планами на будущее. Два месяца подготовки к этому дню, когда их прошение наконец рассмотрят в суде. За это время многое изменилось в их отношениях — они стали спокойнее, увереннее, научились обсуждать проблемы без драм и истерик. Но сегодня все их достижения казались хрупкими перед лицом государственной машины. Зал был забит до отказа. Мизухара-сан сидела за столом истцов, изредка листая толстую папку и перешептываясь с коллегами. Она надела свой лучший деловой костюм — темно-серый, безупречно отглаженный, с элегантной брошью на лацкане. Выглядела спокойно и профессионально, но Хачиман заметил, как она несколько раз проверила один документ — верный признак нервозности. Даже лучшие адвокаты волнуются, когда дело касается прецедентов. Их родители расположились за ними в строгой иерархии японского общества. Мать и отец Хачимана в своих лучших нарядах — таких строгих и неудобных, что становилось понятно: они воспринимают происходящее как событие исторической важности. Отец то и дело поправлял галстук, мать сжимала в руках маленькую сумочку, которую доставала только на похороны и важные торжества. Родители Юи выглядели растерянными. Мать поправляла прическу через каждые две минуты — привычная реакция на стресс. Отец смотрел в зал с видом человека, который до сих пор не понимает, как его веселая, простая дочь оказалась в центре такого сложного общественного вопроса. Хачиман видел, как он время от времени бросает взгляд на Юи с выражением гордости, смешанной с беспокойством. Даже мать Юкино пришла — чего Хачиман точно не ожидал. Она сидела с каменным лицом в строгом темно-синем кимоно с едва заметным серебряным узором, но само ее присутствие говорило больше тысячи слов. За последние месяцы что-то изменилось в ее отношении к ним. Может быть, дело было в успешном разрешении корпоративного конфликта, а может быть, она просто устала бороться с неизбежным. Слева от них разместились журналисты с камерами и блокнотами. Некоторые лица были знакомы — те же репортеры, что брали у них интервью после выпуска. Они шептались между собой, строили предположения о возможных исходах дела. Справа сидели активисты — их сторонники тихо размахивали самодельными плакатами с лозунгами о равенстве и любви, оппоненты держали транспаранты с иероглифами, которые Хачиман предпочел не переводить. Вся эта атмосфера напоминала театр, где они были главными актерами в пьесе, сценарий которой не знал никто. — Хикки, — шепнула Юи, сжимая его руку так крепко, что пальцы побелели, — а что если они скажут «нет»? Что если всё это было зря? Голос у нее дрожал, и Хачиман почувствовал, как в груди что-то сжимается. За месяцы подготовки он почти забыл, какой хрупкой может быть Юи под всей своей внешней жизнерадостностью. — Тогда подадим апелляцию, — ответил он, стараясь звучать увереннее, чем чувствовал себя. — Или найдем другой способ. Мы же не сдались после всех предыдущих препятствий, правда? — Теоретически, — Юкино наклонилась к ним, говоря едва слышно, — для положительного решения на предварительном слушании требуется соблюдение множества формальных критериев. Наше дело должно соответствовать определенным правовым стандартам, плюс суд должен увидеть общественную значимость вопроса… — Юкино, — Хачиман посмотрел на нее с понимающей улыбкой, — твоя голова пытается просчитать то, что просчитать нельзя. Иногда судьи принимают решения, исходя из человеческих соображений, а не только из формальных критериев. Она кивнула, но продолжала отбивать пальцами какой-то сложный ритм по своей сумочке — привычка, которую Хачиман замечал у нее в особенно стрессовых ситуациях. Для Юкино цифры, логика и четкие планы были способом создать иллюзию контроля в мире, который часто отказывался подчиняться логике. Сегодня этот мир был особенно непредсказуемым. Наконец в зал вошел судья — мужчина лет пятидесяти пяти с аккуратно подстриженными седыми волосами и лицом, которое видело достаточно человеческих драм, чтобы не удивляться новым. Его походка была размеренной, движения точными — видно было, что он провел в залах суда большую часть своей взрослой жизни. Он сел за высокий стол, неторопливо надел очки в тонкой металлической оправе и раскрыл их дело. В зале мгновенно воцарилась та особая тишина, которая бывает только в судах, больницах и храмах — тишина, наполненная ожиданием и надеждой на справедливость. — Дело номер две тысячи двадцать пять дефис ноль восемь один четыре, — произнес судья ровным, будничным голосом, который эхом отдавался в тишине зала. — Хиккигая Хачиман, Юигахама Юи, Юкиношита Юкино против Министерства юстиции Японии. Прошение о признании права на регистрацию альтернативных форм семейных отношений. «Забавно, — подумал Хачиман, — как официальная формулировка превращает твою жизнь в безликий номер дела. 'Альтернативные формы семейных отношений' — звучит как научный термин из социологического учебника, а не как наша реальность, которую мы строили месяц за месяцем, ссора за ссорой, компромисс за компромиссом.» Следующие сорок минут прошли в тумане юридических терминов, процедурных формальностей и экспертных заключений. Мизухара-сан выступала блестяще — ее голос был четким и убедительным, она приводила примеры из международного права, ссылалась на прецеденты из Канады и Нидерландов, цитировала исследования психологов и социологов. Каждый ее аргумент был продуман и взвешен, подкреплен фактами и цифрами. — Ваша честь, — говорила она, обращаясь к судье, — общественные институты эволюционируют вместе с обществом. То, что вчера казалось немыслимым, сегодня становится нормой. В двадцати трех странах мира уже признаны различные формы полиаморных отношений, и это не привело к разрушению семейных ценностей, как предсказывали противники. Представители Министерства юстиции возражали предсказуемо — они говорили о традициях, стабильности общества, необходимости защитить институт семьи от «экспериментов». Их аргументы были такими же банальными, как передовицы в консервативных газетах, но произносились с серьезностью людей, которые искренне верят, что защищают основы цивилизации. — Семья — это основа общества, — утверждал представитель министерства, пожилой мужчина в строгом костюме. — Мы не можем позволить себе легкомысленно экспериментировать с институтами, которые складывались веками. Что будет с детьми? Что будет со стабильностью общества? Хачиман слушал эти речи и думал о том, как абсурдно выглядит их ситуация со стороны. Трое подростков, которые просто хотят быть вместе, превратились в символ общественных изменений. Их личные отношения стали полем битвы между традиционалистами и реформаторами. И вот наступил момент истины. Судья снял очки, протер их носовым платком — простое человеческое движение, которое почему-то показалось Хачиману добрым знаком — и поднял взгляд на зал. В его глазах было что-то, что трудно было определить — усталость, понимание, может быть, даже сочувствие. — После тщательного рассмотрения всех представленных материалов, — начал он медленно, взвешивая каждое слово, — анализа международных прецедентов и консультаций с экспертами в области семейного права и психологии, суд постановляет следующее… Пауза показалась вечностью. В зале можно было услышать, как кто-то сглатывает, как кто-то сдерживает дыхание. Хачиман почувствовал, как Юи еще крепче сжимает его руку, как Юкино замирает в ожидании. — Признать право заявителей на полноценное рассмотрение их прошения в рамках гражданского судопроизводства. Данное дело устанавливает важный прецедент для будущих подобных заявлений и будет передано в районный суд для основного разбирательства. Зал взорвался. Кто-то аплодировал, кто-то возмущенно выкрикивал протесты, журналисты активно что-то записывали. Но для Хачимана весь этот шум стал далеким фоном. Он понимал, что это не полная победа — до официального признания их отношений было еще очень далеко, годы судебных процессов и общественных дебатов. Но это был тот самый важный первый шаг, который открывал дорогу всем остальным. Рядом с ним Юи всхлипнула — не от горя, а от облегчения. Звук получился такой искренний и трогательный, что даже некоторые журналисты отвлеклись от своих камер и посмотрели на нее с сочувствием. Юкино выдохнула так глубоко, будто задерживала дыхание последние полгода. В ее глазах блестели слезы, которые она пыталась сдержать — редкий случай, когда идеальная самообладание Юкино давало трещину. А сам Хачиман почувствовал странную смесь эмоций — гордость за то, что они дошли до этого момента, облегчение от того, что их не отвергли сразу, и усталость. Много усталости. Эмоциональное напряжение последних месяцев вдруг накрыло его волной. «Ну вот, — подумал он с характерной для себя иронией, — теперь мы официально проблема для юридической системы. Можно сказать, что мы добились определенного прогресса.» Выходя из здания суда, они сразу же попали в настоящую медиасуматоху. Толпа журналистов обступила их плотным кольцом, микрофоны тыкались в лица со всех сторон, вспышки камер слепили глаза. Воздух наполнился криками вопросов, которые сливались в неразборчивый гул: — Что вы чувствуете после этого решения? — Планируете ли дальнейшую борьбу в вышестоящих судах? — Хиккигая-кун, как ваши родители отнеслись к решению суда? — Юкиношита-сан, правда ли, что ваша семья финансирует кампанию в поддержку полиаморных отношений? Обычно в таких ситуациях Хачиман предпочитал молчать и делать вид, что он слишком крут для общения с прессой. Но сегодня инициативу взяла Юкино. Она выпрямилась, приняла ту элегантную позу, которую усвоила в детстве на уроках хороших манер, и заговорила голосом, который звучал одновременно достойно и доступно: — Сегодняшнее решение суда — это важный шаг вперед, но не финальная победа, — начала она, и журналисты мгновенно притихли, поднимая диктофоны и камеры. — Это победа не только для нас троих, но для всех людей в Японии, которые любят нестандартно. Для тех, кто хочет права быть честными с собой и с обществом, не опасаясь дискриминации или непонимания. Она помолчала несколько секунд, позволяя журналистам записать каждое слово, затем продолжила: — Мы прекрасно понимаем, что впереди нас ждет долгий и сложный путь. Изменить законодательство — это только часть работы. Гораздо важнее изменить отношение людей, разрушить стереотипы, преодолеть страхи и предрассудки. Но сегодня мы доказали самое главное — что диалог возможен, что наше общество готово обсуждать сложные вопросы цивилизованно. — Юкиношита-сан, — крикнул один из журналистов, — не кажется ли вам, что вы слишком молоды для таких серьезных решений? Может быть, через несколько лет ваши взгляды изменятся? Хачиман видел, как в глазах Юкино промелькнула знакомая искорка — та самая, что появлялась, когда она сталкивалась с особенно глупыми вопросами. — Я думаю, — ответила она с ледяной вежливостью, — что способность любить и строить серьезные отношения не зависит от возраста. Многие люди принимают важные решения о браке и семье в восемнадцать лет, и общество это принимает. Почему наш выбор должен считаться менее взвешенным? — А что скажете вы, Хиккигая-кун? — микрофон ткнули в лицо Хачимана. — Как ваши родители отреагировали на решение суда? Хачиман взглянул на Юи и Юкино, получил от них молчаливую поддержку и решил тоже сказать несколько слов: — Мои родители, как и родители Юи, поначалу с трудом понимали наш выбор, — признался он. — Это нормальная реакция — людям нужно время, чтобы принять что-то новое и необычное. Но они видели, как мы растем, как развиваются наши отношения, и поняли главное: мы серьезно относимся к тому, что строим. Мы не играем в какие-то подростковые игры — мы создаем семью. Может быть, не такую, как у всех, но нашу. Вопросы продолжали сыпаться градом, но Мизухара-сан деликатно, но настойчиво проложила им путь к машине, используя свой профессиональный опыт работы с прессой. — Достаточно на сегодня, — сказала она журналистам. — Мои клиенты дали вам основные комментарии. Более подробную информацию о дальнейших планах мы предоставим на пресс-конференции на следующей неделе. Когда они наконец сели в машину и двери закрылись, отгородив их от внешнего мира, Хачиман почувствовал, как напряжение начинает спадать. — Неплохо выступила, — сказал он Юкино, пристегивая ремень безопасности. — Спасибо. Я репетировала основные тезисы этой речи последние две недели, — призналась она, откидываясь на спинку сиденья. — А я думала, ты все придумала на ходу, — удивилась Юи. — Звучало так естественно. — Юи, ты же знаешь меня лучше других, — улыбнулась Юкино. — Я никогда не говорю важных вещей, не подготовившись заранее. Слишком много поставлено на карту, чтобы полагаться на импровизацию. *** Следующие два месяца пролетели в суете последних школьных дел. Весна — это время перемен, и если раньше Хачиман относился к этой банальной фразе с обычным цинизмом, то сейчас понимал, что иногда банальности становятся правдой просто потому, что альтернативы нет. Атмосфера в школе окончательно стабилизировалась, но стабилизировалась странно. Большинство одноклассников относилось к ним с тем особым уважением, которое люди испытывают к тем, кто сделал что-то, на что они сами никогда бы не решились. В коридорах их встречали взглядами, полными любопытства и скрытого восхищения. Некоторые даже подходили поговорить — не о суде и отношениях, а о самых обычных вещах, будто пытаясь понять, чем они отличаются от всех остальных. Хачиман заметил, что учителя тоже изменили свое отношение. Теперь они относились к ним как к взрослым людям, способным принимать серьезные решения. Даже строгий учитель математики Танака-сенсей, который раньше постоянно делал Хачиману замечания за невнимательность, теперь говорил с ним как с равным. Ироха, естественно, использовала их «знаменитость» на полную катушку. Она была в своей стихии — организовывала интервью для школьной газеты, устраивала дискуссии о современных отношениях, даже пыталась пригласить их на школьный фестиваль в качестве почетных гостей. — Семпай! — подскочила она к Хачиману на одной из больших перемен, размахивая папкой с документами. — У меня гениальная идея! А что если мы сделаем документальный фильм о вашей истории для школьного фестиваля? Хачиман остановился посреди коридора и посмотрел на нее с выражением человека, который видит приближающуюся катастрофу: — Ироха, нет. Определенно нет. — Но подумайте, как это будет круто! — не унималась она, открывая папку и показывая какие-то наброски. — Я уже придумала название: «Любовь против системы: как трое старшеклассников изменили Японию»! Или вот еще вариант: «Сердце не подчиняется законам»! — Во-первых, мы никого и ничего не изменили, — терпеливо объяснил Хачиман. — Во-вторых, это звучит как название дешевой дорамы или еще хуже — как заголовок в желтой прессе. — Ну семпай, не будьте таким занудой! — Ироха сделала умоляющие глаза. — Хотя бы короткое интервью дадите? Для школьной газеты? Я обещаю никаких личных вопросов! — Спроси у Юкино, — вздохнул Хачиман. — Она лучше умеет разговаривать с журналистами и объяснять сложные вещи простыми словами. — Уже спросила! — торжествующе воскликнула Ироха. — Она сказала: «Если Хачиман согласится, то и я не против». А Юигахама-семпай сказала: «Если Хикки не возражает, то давайте». Так что финальное решение за вами! Типичная дилемма — когда всю ответственность за неудобное решение сваливают на одного человека. Хачиман мысленно поблагодарил подруг за такую «поддержку» и в итоге согласился на короткое интервью для школьной газеты, выторговав у Ироха обещание не превращать это в сенсацию. В клубной комнате они проводили последние заседания Клуба обслуживания. Странное и немного грустное ощущение — сидеть в знакомой комнате, где провели столько времени, и понимать, что скоро все это останется только воспоминанием. Стены помнили их первые неловкие разговоры, долгие споры, моменты откровений и примирений. Хирацука-сенсей заходила к ним почти каждый день. Формально — чтобы убедиться, что они выполняют последние обязанности клуба и правильно оформляют передачу дел. По факту — просто поговорить, поделиться размышлениями о том, как быстро летит время и как сильно люди могут измениться за короткий период. — Знаете, — сказала она однажды, устроившись на своем любимом месте у подоконника с очередной сигаретой, пока они разбирали последние письма с просьбами о помощи, — когда я впервые привела Хачимана в этот клуб, у меня была довольно наивная идея. Она затянулась и выпустила дым в открытое окно, глядя на цветущие во дворе вишни: — Я думала, что моя задача — помочь вам найти что-то настоящее в отношениях с людьми. Научить быть более открытыми, честными, научить работать в команде. Типичная педагогическая постановка вопроса. — А что получилось на самом деле? — спросила Юи, отрываясь от сортировки писем. — Оказалось, что самое настоящее вы нашли сами, — улыбнулась Хирацука-сенсей. — А я просто… создала подходящие условия. Дала вам место, где можно было быть собой, время, чтобы разобраться в своих чувствах, и задачи, которые помогли вам научиться работать вместе. — Сенсей, — сказал Хачиман, откладывая очередное письмо от школьника, который просил помочь наладить отношения с родителями, — вы недооцениваете то, что сделали. Без этого места ничего бы не случилось. — Почему ты так думаешь? — Потому что здесь каждый из нас мог снять маски, — объяснил он, оглядывая знакомую комнату. — Место, где Юи могла не притворяться всегда веселой и беззаботной, где Юкино не обязательно было изображать неприступную принцессу, а я мог не играть роль циничного одиночки, который всех и всё презирает. Хирацука-сенсей кивнула с пониманием: — Маски — это проблема, с которой сталкивается каждый подросток. Все хотят соответствовать чьим-то ожиданиям, боятся показаться слабыми или странными. — Без этого клуба мы бы так и продолжали играть в свои роли до выпуска, — добавила Юи, и в ее голосе послышалась искренняя благодарность. — И после выпуска тоже. Я бы осталась «милой дурочкой», Юкинон — «ледяной королевой», а Хикки — «мрачным отшельником». — И никто из нас не был бы по-настоящему счастлив, — согласилась Юкино, аккуратно складывая документы в папку. — Спасибо вам, сенсей. За все. — Ну хватит, — Хирацука-сенсей быстро затушила сигарету и встала с подоконника. — А то я сейчас расплачусь, а это совсем непедагогично. Но Хачиман видел, как она смахнула что-то с глаз, пока поправляла волосы и собиралась уходить.