Error my life: moral of the story... (E.L.ofS.)

Участившееся сердцебиение после долгого сна резко пробудило маленькую девочку, проснувшуюся ближе к утру после долгого глубокого сна, сменяемого редкими, но волнительными диалогами с врачом Ким Намджуном. Для Анны общение с этим человеком всегда сопровождалось бурей восхищения и желанием до бесконечности интересоваться у него окружающей действительностью, результатами исследований и лечения, хотя какое-то время она долго стеснялась и не открывалась ему. Но самой главной для нее задачей спустя какое-то время размышлений и прибывания в таком месте стала мечта подробнее разобраться в работе патологоанатома. Чем то привлекала ее деятельность врача, его пусть и обходительная манера общения, но казалось очень значимая профессия для человечества пробуждала любопытство, которому девочка не могла сопротивляться. Вскоре Анна окончательно поняла, что у нее осталось не так много времени для более подробного изучения. Нужно было вербовать этого крупного, грубоватого мужчину, с размашистым шумным шагом и отрывистыми фразами, который иногда говорил «привет, малышка», проверяя по утру приборы в палате девочки. Буквально недавно он сообщил, что лежать в отделении осталось недолго. Видно, хотел порадовать. Услышав это, Анна серьезно заволновался, боясь что не успеет узнать больше о врачебной работе и в особенности про патологоанатомов, а после уезда никогда больше не встретится с тем, кем стала восхищаться. Очень скоро Анне пришлось много трудиться, прорабатывать почти атрофированные части тела, но за счет своей молодости ей было нетрудно вернуться в прежнюю форму, уверенно ходить пока только на одной ноге, тем самым открыв себе новые возможности. Через время Намджун разрешил ей свободно ходить по второму этажу, иногда она просиживала на скамейках целые дни, глядя на открытую дверь кабинета Намджуна, что неосознанно наблюдал за ее поведением в коридоре. Иногда она смотрела часами в окно, дожидаясь, видимо, что Джин приедет за ней, но на удивление эти мысли занимали минимум ее внимания. Экскурсии по отделению стали проводиться чаще, когда через месяц снималась первая форма гипса, ставилась другая, более свободная, но все еще препятствующая полной свободе движения. Тогда то Нам и начал гулять с Анной чаще, подолгу сидеть на диване, говорить обо всем на свете, стараться развеселить. В моменты работы девочка тихо наблюдала за ним, за его быстрым перемещением руки по бумаге, когда он заполнял документы. Ее нахождение в кабинете нисколько не мешало, напротив, Намджун был рад такой компании. Выработав нехитрую тактику, Анна принялась воплощать ее в жизнь, и страстно верила в успех. Пока Намджун бесследно исчезал всякий раз, когда привозили новые трупы в подвал морга, девочка ждала его у тех самых дверей, что отделяли царство мертвых от мира живых, показывая своим появлением Киму, что ей интересно увидеть внутреннюю обстановку холодильной или регистрационной. Она всегда держала в руках какую-то плюшевую игрушку на всякий случай для смелости, заглядывая издалека в дверцы холодильного отсека, пытаясь что-то разглядеть там безрезультатно. Пока Намджун проводил вскрытие тяжелого случая смерти, запросто ломая кости и просматривая состояние внутренних органов, девочка слонялась по коридору в компании с плюшевым тигром, непринужденно иногда останавливаясь рядом со столом охранника, при этом не выпуская из виду шорохи у подвальных дверей, реагируя всякий раз, когда слышала там знакомые шаги. Как только они появлялись, она невзначай направлялась к кабинету врача Кима. Здесь Анна говорила ему что-нибудь вроде «уже все?». Он недоуменно смотрел на ребенка и говорил что-нибудь нейтральное, типа «ага». Этот перманентный диалог продолжался и вечером, когда хирург приходил в палату затемно укладывать девочку спать, часто встречаясь с ее блестящими глазами, полными наивной влюбленности и желанием удержать Нама подле себя подольше. Но внутри нарастала только горечь, виновников которой было как минимум двое, и сказать об этом спрашивающему ребенку было даже сложнее. — Вы всегда опечалены. - всё чаще Намджун начал вспоминать, какого это общаться с детьми, которые насквозь видят всё, чувствуют любое лукавство или же ненависть. В круглых глазах тухнет надежда на откровенный разговор, стоит Намджуну накрыть ее одеялом до самого подбородка, выключить настольную лампу на тумбе и отмахнуться ничего не значащей фразой. — Да нет, все хорошо. Спокойной ночи! - укрутив до минимума капельницу и поступающий лекарственный раствор, мужчина бегло проконтролировал всё вокруг, закрыл окно после проветривания и удалился в светлый коридор, закрывая за собой черную дверь. Еще долго перед сном Анна любовалась медленным падением снежинок на улице, тусклым светом с фонаря и густыми тучами, плавно сменяющими друг друга... Проходя мимо кабинета заведующего отделением на следующий день, девочка увидела открытую настежь дверь, в проеме которой виднелся Намджун, бессильно сидящий на диване. Ни на секунду не задумываясь, пациентка с костылями зашла в кабинет, затемненный тяжелыми, плотными шторами, отчего Ким казался еще более вымотанным. С искренним сочувствием посмотрев на него, она спросила: — Вы устали? — Как собака, — буркнул он в ответ. — А ты чего пришла? Болит что-нибудь? — Нет, я просто к вам, — честно призналась девочка. — Ну, садись тогда, будем вместе отдыхать, — слова давались ему с трудом, но мужчина постепенно забывал об усталости в присутствии дочки. Не растерявшись, она сказала «спасибо» и с помощью сильных взрослых рук залезла на диван, усевшись рядом с врачом. Тот приподнял локоть, забрасывая на диван, чтобы ей было удобнее, а опустив его, слегка приобнял девочку, что затаила дыхание от волнительного контакта. Так близко к тому, кто каждый день видит, что внутри у человека, она не была еще никогда. — Конфету хочешь? — спросил Намджун, опуская голову на спинку дивана. — Нет, спасибо, не буду, — почему-то отказалась Анна. — А чего так? — Чтобы зубы не болели. — Умно, — вздохнул врач, и вдруг спросил: — Как там твоя коленка? Болит? Можешь шевелить пальцами ног? — Все очень хорошо, не болит, напротив, я уже могу немного на нее опираться и стоять. — уклончиво ответила девочка. — Это замечательно, но пока лучше не сильно нагружай ногу, ладно? Всё должно хорошо зажить, затянуться. — почти равнодушно произнес хирург, на что последовал неуверенный кивок. Они помолчали, сидя в обнимку на диване какое то время, пока Нам тяжело не выдохнул, открывая уставшие глаза. — Скучаешь по дому? - вдруг спросил он спустя пару минут, словно очнувшись. — Как-то неособо, но переживаю за папу. Он постоянно волнуется за меня, а я бы хотела приносить ему меньше проблем. — Он что нибудь рассказывал тебе о матери? — Только, что она умерла, когда я родилась. И то, что он - мой дядя. — А про отца? — Мама ничего не сказала ему, а дядя не знает его. — Хотела бы с ним встретиться? - повременив с этим вопросом мужчина все же осмелился его задать после долгого молчания, по-детски боясь ответа. Девочка на пару секунд перестала дышать, а после резко приподнялась с груди врача, заглядывая в его уставшее лицо, сверкая такими же голубоватыми глазами, как у него, переполненными наследственной открытостью ко всему, что вызывает дикий интерес, и видимо упорство добиться тайного знания любой ценой так же перешло к ней от Намджуна. — А это возможно? Вы его знаете? Какой он? Расскажите... - осторожно повернувшись телом к врачу, девочка приняла позу мыслителя, опираясь локтем о спинку дивана, а кулаком в весок, полностью готовая к длинному рассказу, но здесь ее ждало разочарование, ведь Ким и без того ужасно устал от суматохи и того сумбура, что внес Джин своим появлением в его жизнь. Он был неотъемлемой частью этой истории, пусть Нам только недавно узнал об этом, но достаточно ощутил на себе нежелание второго видеть врача рядом с Анной, особенно если она будет знать всю правду, Сокджин вероятно увезет ее в другой город, разорвет все связи и пути к их нахождению, его эгоизм и высокомерность будут преградой ко всему, а еще больше будет отпугивать вероятность неутолимого желания быть рядом, ведь это неправильно, когда мужчин влечет друг к другу, особенно на фоне тех трагических драм, что произошли между Намджуном и сестрой Джина. По всем параметрам признание девочке сейчас могло только навредить, как и самому Киму, тяжело вздохнувшему и привычно совравшему. — Я ничего не знаю, прости, - в этот момент в глотке словно образовалась царапина, а мужчине срочно хотелось закурить, чтобы дым сгладил его трещины и выровнял все бредовые мысли. Ребенок виновато опустил голову, проворачивая в пальцах волнистую складку платья, видимо, считая, что это действительно было глупо спрашивать незнакомого человека, кто совершенно маловероятно будет знаком с одним единственным человеком из семи миллиардов на планете. Отчаявшись, она тихо извинилась, предпринимая попытку слезть с дивана, в чем ей немедленно помог врач, говоря, что проводит в палату... Узорчатые в виде фракталов брюки одной свидетельницы по сложному преступлению заставили Джина задуматься на мгновение, что многогранность того пространства и времени, похожестей или противоположностей иногда пугает, как и тараканы в голове некоторых людей. Об эпатажности, скандальности и самолюбии дамочки мужчина догадался сразу, как только она вошла в зал суда, по ее манере предвзято говорить и убого одеваться Сокджин смело диагнозировал расстройство личности, нарушение восприятия цвета и вульгарность во всем, чем решает она поделиться с окружающими. Двухчасовое судебное разбирательство в итоге заканчивается вынужденным перерывом, переносится на другой день, а Ким поднимается с места, совершенно недовольный практически каждой секундой нахождения в шумном помещении. Его жизнь стала чуть более бессмысленной, дом оставался пустым без радостного смеха дочери, ее бытового шороха игрушками или разными детскими занятостями по типу что, куда спрятать или найти. Прошло чуть больше четырех месяцев с момента, как она заточена в стенах моргового отделения, куда вход живым запрещен по понятным причинам. И все же странным остается то, почему к Джину так предвзято относится Намджун, не посвящает в свои дела, а напротив усиленно пытается противостоять любой инициативе адвоката разузнать что-либо. Радикальные методы борьбы не привели к видимым результатам, только больше Сокджин запутался в себе и тех отношениях. В конце концов еще какое то время ему приходилось терпеливо ждать, пока врач не позвонил и не произнес такое долгожданное: — Можешь приезжать за Анной... В тот вечер Анна уснула раньше обычного, что нередко бывает с детьми от переизбытка чувств. Утром, второпях запихнув в себя завтрак, вприпрыжку кинулась собирать вещи, словно вот вот ее уже заберут домой прямо сейчас, но до приезда Джина было еще много времени. Пару часов промаявшись томительным ожиданием, все-таки дождалась у окна, увидев знакомую машину у ворот и начиная трепетать от предвкушения. Джин был невероятно рад увидеть ее спустя столько времени. Чудом было то, что она могла самостоятельно ходить и стоять, прыгать и немного бегать, радоваться жизни, как и все дети. Долго еще они вместе обнимали друг друга в палате, пока в дверном проеме не очутился Намджун с готовыми документами, где профессионально подделал и описал все необходимые в будущем сведения, если вдруг встанет вопрос о внезапном выздоровлении и проведенной операции вне ведения мед учреждений. Эти документы Сокджин сложил в сумку с детскими книгами и раскрасками, звонко застегнул, а после попросил дочку подождать ещё немного, прежде чем они поедут домой. Терпеливо подождав, когда мужчина закроет дверь палаты, Нам вместе с ним в полной тишине направился на второй этаж в кабинет патологоанатома для последнего разговора... Как и в самый первый раз, Джин опустился на стул рядом со столом врача, самодовольно забрасывая одну ногу на другую и придерживая на плечах черно-белое легкое пальто. Из внутреннего кармана через пару секунд вытащили толстую пачку самых больших номинально купюр, подвигая ее прокручивающему в пальцах потухающую сигарету Наму. — Я же просил... — Это плата не за услуги хирурга. Я хочу, чтобы ты забыл о нас. — Правда этого хочешь? - затушив в пепельнице на столе сигарету, Намджун недовольно нахмурил брови от горечи в горле. — И еще, выброси тот тест на отцовство или отдай его мне. - протянув на весу руку в черной кожаной перчатке ладонью вверх, Джин немного прищурился. — Знал, что ты попросишь меня об этом. — Я не прошу, я беру с тебя слово. — Обещания - большая ответственность. — Да, я и забыл, что для тебя это больное место. "Ответственность" - звучит как приговор. — Ты относишься к этому слову еще хуже, чем я. Тебе плевать на него. Только деньги могут заставить тебя вспомнить о ней. — У каждого свои недостатки. - тяжело вздохнув, Сокджин снова потянулся во внутренний карман, доставая еще две одинаковые пачки денег. - Надеюсь, этого хватит, чтобы выкупить один жалкий конверт, что сейчас лежит у тебя во втором ящике? — Я мог и просто так его отдать тебе за поцелуй. - усмехнувшись, мужчина вытащил тот самый желанный предмет спора, опуская белый конверт перед Джином на той же линии, что и лежат деньги. — К счастью, я могу себе позволить просто купить, не прибегая к удовлетворению твоих плотских желаний. - вскинув бровь, Сокджин впервые увидел искреннюю легкую улыбку на постороннем лице, неосознанно замирая от ее вида, но осознание пришло быстро, тогда адвокат потянулся за конвертом, проверил наличие того самого листа с результатом исследования, а после встал с места, вероятно, чтобы попрощаться. — Это не только моё желание. Растерянный Джин все же нашел в себе силы выдавить неуверенно "прощай", после чего направился к закрытой двери с гордой осанкой, но стоило ему потянуть ручку, как дверь снова захлопнулась из-за Намджуна, препятствующему ее открытию своими пальцами на стыке проема и самой двери. — Долго будешь всех обманывать? - повернувшись лицом к Намджуну, адвокат снова увидел эти осуждающие голубые глаза, чем то напоминающие спокойную водную гладь, разливающуюся на многие километры где то внутри. Джин тонул в ней непонятно сколько времени, но не мог оторваться, пока веки не закрылись, а губы в трансе не потянулись к чужим, как в последний раз впиваясь в них. Сильные руки, под которыми ломались многочисленные людские кости, окутали стройную фигуру, сдавливая талию до устойчивой боли в бедрах, пока Джин забрасывал свои кисти на крепкие плечи и спиной упирался в дверь, теряя опору в ногах. На белом халате стали гулять многочисленные новые складки, когда Сокджин сжимал ткань в кулаках, проворачивая голову и язык в противоположном направлении к посторонним, ощущая, как боль от противостояния перерастает в смертельную игру, исход которой зависит от того, кто первый сдастся и признается, что ошибался, что жалеет о потерянном, что хочет чувствовать второго каждый день до самой смерти. Но Джин слишком горд в своем осознании, а Намджун слишком труслив, хотя возможно и наоборот...