Бомбардо

За любовь не нужно бороться — пф, о чем вы? Кто вообще придумал данную глупость? Где все эти романтики сейчас? Если ты что-то хочешь — то должен быть готов за это «что-то» сражаться, иначе никак. — Не знаю, Ален, — качает головой светловолосая девушка, помешивая в кружке непонятный по цвету чай. — Я вот считаю, что любовь и борьба — несовместимые понятия. — Почему же? — Я думаю, что за отношения не нужно бороться. В отношениях вообще не должно быть никакой борьбы. Когда вы вступаете в отношения — это выбор двух осознанных людей. В них можно вкладываться, можно стараться и работать над ними, — волшебница переводит задумчивый взгляд в камин, — но никак не сражаться. Тут не работает даже полюбившийся всем миф «бороться за отношения». Если вы за них боретесь, то их уже нет. — Либо взаимно, либо никак? — усмехается Гоури, качая головой и постукивая по подлокотнику кресла пальцами. — Ну и бред, дорогая. Так говорят те, у кого отношений нет. Подруга бросает на девушку обиженный взгляд, но упрямо качает головой. — Так говорят те, кто верит в настоящую любовь. — Настоящая любовь — миф, — хмыкает Алена, и на лице девушки проступает отвращение. — Не бывает такого, что ты полюбишь человека — и судьба вас сама сведет. Все в ваших руках. — Но вас же с Арсением свела? — смотрит на подругу волшебница с легким сомнением, но слышит лишь очередную усмешку. О, их свела не судьба — если только судьбу не зовут «Алена Гоури». Потому что Алена не верит в любовь — в ту самую, которая с первого взгляда, с удушающих бабочек и дрожи от прикосновений. Алена верит в другую — стабильную, выстроенную, «завоеванную» — потому что любовь с Арсением у нее именно такая, выжатая собственными силами. Потому что Арсений — чертов сын Министра Магии, и за такой партией могли бы охотиться все волшебницы Англии, не окажись Алена хитрее в далеком детстве. В детстве, когда успела понять все сама — когда дружба их семей сыграла на руку, ведь семейство Гоури так же, как и Матвиенко, часто гостили у Поповых — и у Алены были те самые возможности с Арсением сблизиться. Хотя стоит признать — важнее было сблизиться с его отцом, чтобы в чужих глазах стать той самой «достойной партией» для любимого сына. Но это было нетрудно — в конце концов, чистокровный род Гоури отличался не только репутацией, но и материальными возможностями — а сама Алена никогда не славилась дурным характером или неподобающим поведением. И Алена не идиотка — достаточно было мило улыбаться Сергею и выказывать искреннее неравнодушие к их семье и делам Министерства, после чего пару раз вскользь упомянуть при матери, какой Арсений «интересный и воспитанный молодой человек» — и вот уже разговоры об их судьбе ведутся на другом уровне. На уровне родителей — и Алена помнит подслушанный разговор собственной матери с Сергеем Поповым с ключевым «они — хорошая партия друг для друга». И завоевать Арсения оказалось пустяком — как минимум потому, что рядом тогда не было других женщин, как максимум — Сергей четко дал сыну понять, что выбор был сделан, а тот не имел привычек спорить. Арс был не против — в конце концов, кто будет против целовать в ответ красивую женщину, которая сама садится к тебе на колени? И это устраивало всех — потому что Алена знала, что ее «борьба» была не напрасна, что Арсений — ее, на каких бы девушек в Хогвартсе он ни смотрел. Потому что Алена не дура — и ей ничего не стоило пару раз закрыть глаза на измены Попова, ведь на кону слишком многое, а мужские гормоны — на то и гормоны, что исчезают со временем. В конце концов, Арсений всегда возвращался к ней. — Ты ведь любишь его? — спрашивает подруга, на что Гоури усмехается снова — но в этот раз как-то горько. — Я не верю в любовь. Потому что с Арсением они никогда не бросались такими словами, да и отношения не обсуждали. Просто в какой-то момент стало понятно — они вместе, и все чаще среди родственников и гостей их домов стали проскакивать разговоры о том, какая у них будет свадьба и как сильны будут наследники двух чистокровных родов. Что вообще значит любить? Мать говорила, что любовь — это терпение, но тогда Гоури не понимает, почему об этом слабом чувстве пишут так много книг. Где-то вдали сознания все еще есть воспоминания о том, как они впервые поцеловались. Ей было четырнадцать — и в тот день мать очень серьезно спросила Алену, как она смотрит на то, чтобы в будущем выйти за Арсения замуж — и волшебница, конечно, смотрела на это положительно, не уточняя логичного «я подумала об этом раньше вас, мама». А вечером они остались с Арсом наедине — и по пристальному взгляду того стало понятно, что и у него состоялся с отцом похожий диалог. И тогда Арсений поцеловал ее сам — не так, как описывают в книгах. Спокойно и размеренно, будто ставя печать на их негласный договор, принимая чужое решение — но у Алены впервые в жизни от чужих прикосновений бежали мурашки. Мурашки прошли — наверное, в какой-то момент она действительно влюбилась в Арсения, потому что не влюбиться было нельзя, но со временем чувства начали тлеть, потому что не получали ответ. Потому что Арс не любил ее — так и не смог полюбить. Но Алена знала, что счастье в браке держится отнюдь не на паршивых чувствах. И, может, где-то в глубине души смириться не получалось, но это — совершенно не главное. Потому что она уже выиграла — и не так важно, что их отношения не похожи на бульварный роман, когда их будущее — точно совместное. И со временем Алена привыкла — действительно привыкла к тому, что могла почувствовать на знакомой коже аромат чужих духов, что их «совместные ночи» — без общего сна после и без тех самых пылких признаний. К тому, что Арсений не говорит с ней — о том, о чем говорит с Сережей, что вопреки прошедшим годам все равно морщится каждый раз, когда она зовет его «Арс». Алена привыкла — привыкла и полюбила его таким, потому что любовь, в конце концов, все равно есть чертова борьба, даже если эта борьба — внутри себя самого. Ее любви хватит на них двоих. — Ладно, Ален, я пойду, — вздыхает светловолосая волшебница, замечая, что подруга совсем ушла в свои мысли. — Ты бы, что ли, поговорила с ним. Я же вижу, что у вас что-то не так… — Спокойной ночи, — сухо бросает Алена, даже не оглядываясь на девушку — та вновь вздыхает, но все же уходит, и Гоури закусывает губу. «У вас что-то не так». Алена привыкла — привыкла знать, что Арсений ее, что ничего вокруг не изменит этого факта. Но Гоури не слепая — и она видит, чувствует, как Попов отдаляется. Неуловимо и незаметно — где-то на другом уровне, что-то похуже, чем просто «извини, я сегодня устал». И если раньше увлечения Арса никак на него не влияли — то сейчас Алена не может избавиться от тревожащих мыслей. Потому что она знала другого Арсения — не того человека, который отбрасывает когда-то важное для себя понятие репутации, садясь за гриффиндорский стол и таскающегося следом за «врагом» по пятам. Гоури не дура — и она видит эти долгие взгляды, направленные на другого человека. Видит искры в голубых глазах — те самые искры, которые самой когда-то не получилось разжечь. И видела чужой засос в ту чертову ночь — когда Попов ворвался к ней после недели тишины, когда пытался забыть другого — Алена не дура и не слепая. Арс никогда не позволял ей ставить засосы. Алена видит все это — видит, как Шастун рушит то, что они строили долгие годы. Слышит это чертово «Арс» с чужих уст — и внутри все щемит от понимания, что этот волшебник может все изменить. Что уже поменял. И если сначала увлеченность этим парнем со стороны Арса казалась забавной — потому что наблюдать за попытками Шастуна противостоять Попову казалось увлекательным — то после чертовой поездки в Россию все изменилось. Изменилось — потому что что-то случилось там, в Колдовстворце — и Арсений приехал другим, как и Антон, и что-то между этими двумя поменялось — и Алена вопреки желанию видит ту самую тягу, которая разрушает любые замки и условности. — Сраный Шастун… — шепчет девушка зло, сжимая подлокотник пальцами. Она не отступит — сделает все, чтобы очередное увлечение Попова не стало чем-то серьезным. Потому что за любовь нужно бороться — нужно, и Гоури готова на что угодно, чтобы в очередной раз доказать всем — Арсений только ее. Она не отдаст его Антону — ни за что не отдаст.

***

Громкий звон разрывает поле — объявляет о начале игры, и трибуны взрываются криками и аплодисментами, пока летчики пролетают мимо и выстраиваются в воздухе в две линии — команда Гриффиндора напротив команды Слизерина. Арсений крепче сжимает древко метлы — обводит взглядом соперников, успокаивая дыхание и напоминая себе сосредоточиться на игре. Гриффиндорцы на взгляды отвечают: кто-то улыбается самоуверенно, кто-то сверкает упрямыми искрами во взгляде, другие — шепчут банальное «мы вас уделаем». Только с одним человеком Арсений не пересекается взглядом — потому что русоволосый ловец не смотрит в ответ, улыбаясь предвкушающе и упрямо совсем не ему. Но Арс видит — это все маска, чертова маска уверенности, в то время как в зеленых глазах — все та же злость и обида, замаскированная под желание победить. И второй горн объявляет о начале — и летчики разворачивают метлы, бросаясь врассыпную, в то время как охотник Гриффиндора перехватывает квоффл и ускоряется в направлении колец Слизерина. Арсений не следит за игрой — тут же находит взглядом золотой снитч и направляет метлу следом, успевая увернуться от летящего в него бладжера. Где-то на периферии мелькает алая мантия — Шастун предсказуемо не упускает из вида шар тоже, и Арсений ускоряется, не давая противнику даже приблизиться к цели. Адреналин в крови помогает — выбрасывает ненужные мысли, пока взгляд неотрывно следит за шаром, а тело словно интуитивно чувствует приближения желающих сбить с метлы бладжеров — и у Арса на мгновение по всему телу бегут мурашки, когда шар пролетает в опасной близости с его плечом — потому что всплеском в голове возникает один из кошмаров, но Попов гонит дурные мысли прочь. А потом слышит позади себя вскрик — и оборачивается всего на мгновение, но успевает выхватить силуэт Шастуна — сбитый бладжером волшебник чуть не падает с метлы, но в последний момент выравнивается в воздухе, на метлу почти ложась и морщась. «Не отвлекайся». Арс отворачивается, несмотря на разгоняющееся сердце набирая скорость. Почти хватает золотой шар, но в последний момент отдергивает руку — потому что Шастун выныривает откуда-то снизу, чуть не сталкивая Попова с метлы, и Арсений тихо рычит. Антон оборачивается на него — взгляд горит знакомым азартом, смешанным с злостью — и тут же направляет метлу в сторону, избегая столкновения с бладжером — Арсений в последний момент уклоняется тоже, и они разлетаются в разные стороны. И Шастун в этот раз летает по-другому — злобно и нервно, настолько отчаянно, будто эта победа — сами выпускные экзамены. И Арсения чужой драйв задевает тоже — и он втягивается в игру целиком, забывая о стучащих в голове мыслях. — Да блять! — рычит Шастун откуда-то сбоку, в очередной раз уводя метлу в сторону — бладжер проносится в сантиметрах от его лица. — Заебали! И Арсений теряет из вида снитч, отвлекаясь — поворачивает голову в ту сторону, куда отлетает Антон, и видит, как за ним припускают сразу оба бладжера. Загонщики появляются тут же — отбивают мячи, но те огибают круг и устремляются следом за Шастом. Загонщик нагоняет один из них — уже замахивается битой, но второй мяч, будто живой, меняет направление и врезается в волшебника — тот вскрикивает и падает с метлы. Арсений оглядывается на поле — видит, как пролетает буквально в метре от него снитч, и ему бы рвануть следом — но он зависает в воздухе, чувствуя, как сердце сжимается от дурного предчувствия, и возвращает взгляд к Шастуну. Один из бладжеров все-таки отбивают — он сносит с метлы кого-то из Слизеринцев. Антон оборачивается в направлении звука — и в этот момент второй влетает в его метлу, ломая часть прутьев на конце, и Шастуна прокручивает в воздухе, но он удерживается на метле, почти не теряя высоты. Бладжер, развернувшись в воздухе, летит следом — и сердце внутри предательски екает. «Они гоняются за Антоном». Шастун, кажется, замечает это тоже — забывает совсем про снитч, потому что мячи летят по пятам, и наворачивает по полю круги, матерясь тихо — Арсений замечает движение губ. Антон замирает в воздухе, когда один из бладжеров отбивает охотник, и готовится рвануть за золотым шаром, пропуская, как второй «вышибала» вылетает со стороны — и Антон не успеет заметить чертов металлический шар, который развивает слишком большую скорость для того, чтобы просто сбить с метлы. Бладжеры не играют — они заколдованы, и их цель — покалечить Шастуна. Или убить? Попов понимает — он не успеет крикнуть коллеге банальное «осторожно», не успеет предупредить, а загонщики далеко слишком — и внутри все сжимается от появляющейся перед глазами картинки. «Нет!» И он влетает между бладжером и Шастуном за мгновение до удара — и шар врезается вместо чужой головы в Арсения, сбрасывая с метлы. Вокруг схлопывается темнота — Арсений чувствует удар о песчаное поле и глухую боль, распространяющуюся по всему телу.

***

Голова раскалывается звоном — проходит по телу тупой болью, но вытаскивает из темноты, и легкие снова вдыхают чертов кислород, благодаря которому получается выпустить рваный выдох. — Арс! — слышит Арсений взволнованный голос Матвиенко. — Твою мать, ты живой! Попов морщится, открывая глаза — вокруг все поначалу мутное, но спустя мгновение становится лучше. Сережа сидит рядом с больничной койкой — держит за руку крепко, и глаза горят от беспокойства и страха. — Живой, конечно, — бормочет Арсений недовольно, садясь на кровати и вытягивая ладонь из хватки. Сознание проясняется — Арсений оглядывает Хогвартский госпиталь с сомнением, восстанавливая картинки прошедшей игры. Вспоминает чертов удар — тот самый, который предназначался Антону, и который Арсений, не осознавая собственных действий, перенял на себя. — Блять… — шепчет Попов, прикрывая глаза. Он спас Антона — попытался спасти, потому что в моменте показалось, что эти шары убьют его к черту — и это желание было таким отчаянным, что выбросило из головы мысли о том, что их видел целый стадион. И Арсений открывает глаза — смотрит в проницательные глаза друга, который молчит тоже, губы поджимая. И ничего объяснять не приходится — потому что по чужому взгляду видит — Сережа все понял. — Это было заметно? — спрашивает тихо Арсений. Заметно ли было, что он — защитил? — Нет, — качает головой Матвиенко, и Арс удивляется тому, что не слышит в голосе друга укора. — Снитч был рядом с Антоном, и со стороны выглядело так, будто ты погнался за ним. Попов облегченно выдыхает — панические тиски отпускают сердце, но пристальный взгляд друга никуда не девается. — Со стороны не было заметно, но я, — Сережа прищуривается, слегка склоняясь к другу, — заметил. Что это было, Арс? И Попов не знает, что сказать в ответ — лишь сжимает в пальцах одеяло, опуская взгляд и горько усмехаясь. Потому что тогда за Антона стало страшно — так страшно, что собственные страхи ушли на второй план, что отчаяние взяло верх. Взяло верх — и стало откровением, бегущим по венам, для себя самого. — Я не смог по-другому. Матвиенко усмехается в ответ — по-доброму как-то, и елозит на стуле, но не говорит ничего. Арсений молчит какое-то время — и все же поднимает на друга взгляд, выдыхая отчаянно: — Что мне делать, Сереж?.. И Матвиенко читает в его глазах все — Арсений уверен. Потому что только с этим человеком можно не говорить — и вместе с тем знать, что каждую твою мысль поймут, даже если ты не в силах ее сказать. — Прекратить бегать от этого? — предлагает Сережа, приподнимая одну бровь и откидываясь на спинку неудобного деревянного стула. — Ты же не только себе хуже делаешь, но и Антону. Неужели не видишь? — Вижу, — выдыхает Арсений, качая головой. Что-то внутри снова противно колет. — Но я… Блять, я не могу, Сереж. Какого хрена? Это не должно было зайти так далеко, я не должен… «Не должен чувствовать что-то к нему». Потому что как бы Антон ни изменил его жизнь — раскрасил будто яркими красками — все это по-прежнему неправильно и не означает того, что Арс должен был так привязаться. Потому что он не имеет на это права — никогда не имел. Потому что собственным чувствам в душе не было места, потому что все было предопределено, все выстроено и склеено — как будет лучше, как правильнее. А потом появился Шастун — и разрушил к чертям все понимания, разрушил все то, чем Арс так привык жить. Разрушил — и создал что-то новое, недостижимое — что-то искреннее и теплое, пугающее до мурашек и заставляющее отталкивать снова. «Неужели я правда?..» — Я не мог, Сереж, — спорит Арсений, хотя друг лишь улыбается мягко — и это мурашками по телу наравне с осознанием, вопреки всем «нет». — Блять, это ошибка какая-то, это… Какого черта?.. Мысли оплетают сознание молниеносно — давят со всех сторон, вырывая воздух, и хочется отключиться снова — сбежать от тяжести внутри, от понимания, которое в кровь просачивается и горит — горит нестерпимо, потому что заслонки ломаются, потому что не получается остановить себя самого. И Арсений ждет — ждет того, что друг скажет «тебе показалось, все это бред» — ждет момента, чтобы выдохнуть облегченно, чтобы увериться, что сам ошибается. Ждет хотя бы осуждения — чтобы ударило, чтобы заставило отбросить все эти «что, если…». Но Сережа молчит — и это молчание хуже самого тяжкого приговора. — Что было после того, как меня сбили?.. — глухо спрашивает Арсений, отводя взгляд. — С Антоном все нормально, — отвечает Матвиенко на непроизнесенный вопрос. — Бладжеры расколдовали — судья заметила отклонения в поведении еще до того, как ты попал под раздачу. Правда, игра чуть не закончилась. — Почему? — Потому что Шастун из-за тебя ее чуть к чертям не сорвал — метнулся сразу к тебе. «Если ловец Гриффиндора не вернется на поле — победа будет засчитана Слизерину автоматически», — пародирует Матвиенко писклявый голос судьи и коротко посмеивается. — Его заставили в воздух подняться только тогда, когда медики на поле вышли и тебя утащили. Арсений едва заметно улыбается, чувствуя, как разгоняется сердце — и слова друга где-то в груди против воли опаляют жаром. «Шастун из-за тебя чуть игру не сорвал». Но улыбка меркнет спустя мгновение — Арсений переводит взгляд на перебинтованную руку, и чувство реальности возвращается. — Я так запутался, Сереж, — честно признается он. — А что в этом путаться? — приподнимает брови друг. — Арс, я понимаю, что ты никогда не влюблялся, но… — Я не влюблен. — Завали, — закатывает глаза парень. — Можешь называть это как хочешь, мне все равно. Просто не понимаю, почему ты не разрешаешь самому себе делать то, что хочешь? Попов хмыкает, закусывая губу — он не понимает и сам. — Знаешь, Сереж, в последнее время я так много думаю, и… Мне кажется, будто я живу не свою жизнь. — В каком смысле? — хмурится Матвиенко, ловя потускневший взгляд голубых глаз. — Арс? — Не свою, — повторяет Попов тихо. — Мне тошно жить, тошно думать о том, что будет, когда мы закончим школу. У меня такое ощущение, что я… — он сглатывает, но все же произносит еще тише, почти боязно: — Что я никогда не хотел того, чем живу сейчас. А Шаст, он… Другой совершенно. И меня это так раздражало, а сейчас… — Вдохновляет? — усмехается Матвиенко. — Заставляет думать, — Арсений сверкает глазами раздраженно, в сотый раз проклиная проницательность друга. — И о чем же? — Обо всем, — Арсений откидывается на подушку и поднимает взгляд к потолку — следующие слова даются тяжелее, чем думалось. — Я часто думаю об отце в последнее время… Сережа молчит — и Арс чувствует на языке горечь собственных слов. — Он распланировал всю мою жизнь, но ни разу не спросил, чего хочу я. И это — ещё одним осознанием в уставшей голове, наравне с кошмарами и чертовым Боггартом. Режущее без ножа — но слишком искреннее для того, чтобы снова отбросить прочь. — Раньше ты об этом не думал, — напоминает Сережа, хмыкая и отводя взгляд — в карих глазах отражается понимание. — Что изменилось? — Антон, — выдыхает Попов, чувствуя, как чужое имя отдается мурашками в пальцах — потому что прорывается очередным признанием себе самому — и то ли психика просто устает сдерживать все эти мысли внутри, то ли бладжер выбивает последние остатки сознания. — Он… делает меня свободным, Сереж. Как будто всю жизнь я жил в клетке — а он нашел ключ и открыл ее. — Клетка-то открыта, — усмехается Матвиенко горько, перехватывая взгляд голубых глаз. — Только выйдешь ли ты из нее? И Арсений замирает — слышит, как хлопает дверь — и сердце гулко бьется в груди, потому что думается, что это Шастун — ведь он обязательно должен прийти. Но противная надежда внутри меркнет — и Арс отводит взгляд от стремительно приближающейся к ним девушки. — Арсений! — восклицает обеспокоенно Алена, подходя ближе и опускаясь перед кроватью. — Как ты? Я так перепугалась… — Я же сказал тебе подождать, — почти рычит Матвиенко, и Арсений кожей чувствует, как меняется его настроение. — Или уши продуло на трибунах? — Сейчас я тебе уши продую, — шипит в ответ Гоури, стреляя в товарища предупреждающим взглядом. Попов отдаленно замечает, что в последнее время отношения этих двоих испортились совсем — не то чтобы раньше было намного лучше, но Матвиенко хотя бы не позволял себе гавкать на Алену так открыто. — Хватит, — морщится Арсений, оглядывая волшебников — сил на споры у него сейчас нет. — Сереж, иди. Поговорим потом. Матвиенко бросает на друга взволнованный взгляд — «ты же потом опять ничего не скажешь» — но все же встает, выдыхая и качая головой. — Хорошо, увидимся завтра. Врач настоял на том, чтобы ты остался тут сегодня — так что не дерзи ему сильно, лучше перестраховаться. Попов безэмоционально кивает и вновь отводит взгляд — перспектива побыть одному не отталкивает от слова совсем. Дверь за Сережей захлопывается. В этот момент Гоури ласково прикасается к ладони лежащего волшебника, поглаживая пальцы — Арсению огромных усилий стоит не вырвать руку. — Как ты? — спрашивает девушка с теплой улыбкой, от которой Арсения начинает тошнить. — Черт, мы все так испугались… — Нормально, — сдержанно отзывается Попов, взгляд к девушке так и не возвращая — рассматривает заходящее за окном солнце, чувствуя чужие прикосновения. Чужие — потому что впервые Алена кажется настолько чужой. И Арсений поступает как трус — просто закрывает глаза под монотонные рассказы собственной девушки, напуская на себя спящий вид — и в какой-то момент Алена действительно думает, что волшебник уснул, и уходит, напоследок мягко прикоснувшись губами к его щеке. Попов открывает глаза, когда хлопает дверь — смотрит в белый потолок и не может понять, почему чувствует сейчас такую щемящую пустоту. И почему ждет — ждет Антона, чертового Шастуна — ждет сильнее, чем мог предположить сам. Арсений ждет — но Шастун так и не приходит.

***

Антон бросает все силы на то, чтобы поймать блядский снитч — но не может сконцентрироваться совершенно, потому что перед глазами все еще то, как бладжер врезается в Попова и сбрасывает с метлы — и как тот падает на землю без сознания, как изо рта от удара вытекает кровь. И Шаст не чувствует сейчас ничего — только чертов страх за коллегу, отчаянно бьющееся сердце и желание улететь с поля — прямиком в госпиталь, чтобы узнать, что все хорошо и бояться не за что. «Блять, Арс, ну нахуя ты за снитчем ринулся?!» И Шастун видел уже десятки раз, как бладжеры сбивали других — как игроки и ноги ломали с таких падений, и сотрясения получали — и он должен сейчас быть спокоен и равнодушен, потому что Квиддич сама по себе жестокая игра и каждый здесь знает, на что идет. Но не может — не может, потому что задело Арса. И уже не тревожит понимание того факта, что кто-то натравил бладжеров на него самого — все мысли крутятся вокруг коллеги вопреки воле, вопреки тому, что Антон все еще злится. А снитч не дается — не дается совсем, и Шасту хочется выть от того, что даже без противника-ловца у него не удается схватить золотой шар. Но он все же ловит его — через чертовы три часа после вылета из игры Попова — и даже не дожидается окончания праздничного горна, бросая метлу у самого выхода и выбегая со стадиона. Он оказывается в госпитале через пару минут — хоть на что-то годятся его тренировки, и даже поношенные курением легкие в этот раз не подводят. Замирает у двери, пытаясь отдышаться — сам не понимает, что скажет Попову, но желание увидеть коллегу и успокоить самого себя перекрывает все мысли. И в тот момент, когда Шаст уже берется за ручку — дверь открывается, и парень делает шаг назад, выпуская визитера. — О, Антон? — Алена вскидывает бровь, обводя его холодным взглядом светлых глаз. — Ты к Арсению? Староста фыркает, сдерживая себя от желания огрызнуться — потому что ему не хочется тратить время на разговоры, но Гоури, словно чувствуя это, дверь за собой плотно закрывает и преграждает путь. — К Арсению, — подтверждает Шастун, зло улыбаясь уголками губ. — Отойдешь? Девушка осматривает его внимательным взглядом — задерживается на потрепанной форме, поджимает губы и вздыхает, качая головой и вместе с этим делая шаг в сторону. — Иди, конечно, только… И Шаст, уже положивший руку на дверную ручку, оборачивается — смотрит на девушку несдержанно, потому что тон цепляет дурным предчувствием. — Только — что?.. — почти шипит он. Алена ухмыляется — и бросает, пожимая плечами: — Он не будет рад тебя видеть. Антон хмурится — отпускает ручку тут же и оборачивается полностью. — С чего бы? — хмыкает он, но что-то внутри все равно вздрагивает. — Знаешь, Арсений временами без повода терпелив, — пожимает плечами волшебница равнодушно, отводя взгляд. — Я удивлена, конечно, что он тебе еще не сказал, но… — Не сказал что, блять?.. — рычит Шаст, и Алена возвращает к нему загоревшийся взгляд. — Что ты ему надоел, — произносит она с улыбкой. — Черт, это, конечно, должна говорить не я, но… Арсений тебя терпеть не может. И он пытался показать тебе это — но ты же не видишь, да? — Что ты несешь, Ален?.. — нервно улыбается парень, качая головой. — Арс… — Просто так игнорировал тебя всю неделю, да? — перебивает Гоури, и на лице ее возникает отвратительная ухмылка. — Милый, не хочу тебя разочаровывать, но он не хочет иметь с тобой ничего общего. Мало того, что ты потрепал его нервы еще до матча, так сегодня он из-за тебя вообще получил травму. Как думаешь, что он скажет тебе, если ты придешь? — девушка делает шаг назад, кивая на дверь. — Можешь попробовать, конечно. Но то, что он сказал… — Что он сказал?.. — голос проседает против воли — но Шаст не может ничего с собой сделать, потому что внутри все стягивает отвратительным предчувствием. Волшебница склоняет голову, отвечая почти шепотом — и светлые глаза сверкают слишком темными искрами. — Что ненавидит тебя, Шастун. Так что не трать ни свое, ни его время. Алена бросает на парня последний взгляд и уходит — Шаст слышит за спиной лишь гулкие шаги, эхом отдающиеся в высоком коридоре вокруг. Он смотрит на дверь снова — и внутри щемит так, что становится трудно дышать, а на губах замирает больная усмешка. — Может, так будет лучше… — шепчет Антон и отворачивается, поспешно покидая госпиталь.

***

Арсения отпускают утром — он решает пропустить завтрак, хотя почти воет от голода, но настроение настолько ни к черту, что слушать даже собственное тело нет никакого желания. Шастун к нему не пришел — и Арсению от этого почти больно. И пусть Шаст не знает о том, что Попов пытался спасти его — он надеется, что не знает — но желание увидеть чертового Шастуна сильнее собственной гордости, наравне с желанием обвинить — «да я ведь, да из-за тебя!..» — и Арс понимает прекрасно, что Антон ему не должен ничего, не обязан, вот только… «Я же так ждал тебя, блять». И самому от собственной слабости больно — и Арсений морщится, делая еще одну затяжку на смотровой и смотря на заметно посеревшее декабрьское небо. Он сам оттолкнул Шастуна — сам, черт возьми, а теперь страдает тут от слома собственных ожиданий. И не хочется думать о словах Сережи — «он из-за тебя чуть игру не сорвал» — потому что иначе не укладывается в голове чужая холодность и безразличие. Арсений уже подходит к собственной комнате, когда слышит, как открывается входная дверь в Башню — и внутри все опускается в этот момент, и Попов не отдает себе отчета в том, как быстрым шагом спускается в гостиную и замирает посреди комнаты. А перед ним, как и ожидалось, на мгновение замирает Шастун — смотрит растерянно, будто не ожидал встретить, но тут же отводит взгляд и продолжает путь. И все внутри у Попова взрывается в этот момент — огненной озлобленной бурей — и он ловит старосту за локоть, когда тот проходит мимо, старательно головы не поднимая. Арсений зол сейчас — так чертовски зол. И слова вырываются сами — обвинительными и укоризненными, болезненными на удивление себе самому, ломая все самообладание в миг: — Ты ко мне не пришел. Шастун замирает — вскидывает голову и хмурится от этого тона, и взгляд зеленых глаз дрожит едва заметно то ли в ответной злости, то ли в похожей боли. — Не пришел?.. — шепчет тот, а после моргает и резко вырывает руку из хватки, разворачиваясь к коллеге полностью. — Не пришел?! Ты сейчас обвиняешь меня, Арсений? Попов выдыхает рвано, сжимая руки в кулаки — потому что Шастуну неожиданно хочется врезать. — Если бы тебя сбил бладжер, который гонялся за мной, я бы хоть немного чувствовал угрызения совести. Антон возмущенно открывает рот, кажется, чтобы наорать — но будто вспоминает что-то, и взгляд его тут же тускнеет, а на губах появляется горькая усмешка. — Ебать, а я и забыл, что в ответе за чужое колдовство. Антон скользит взглядом по лицу Попова и, замерев на мгновение, неожиданно поднимает руку. Обхватывает щеку Попова ладонью, прикасаясь к едва различимой ссадине большим пальцем — и следующий выдох у Арсения застревает в горле вместе с обвинениями. — Но знаешь, зато до меня наконец дошло… — палец слегка надавливает на рану, отчего Арсений морщится. Шастун сверкает темными глазами, усмехаясь вновь как-то озлобленно, и проводит пальцем по скуле, вопреки секунде назад, обманчиво ласково. — Дошло, что ты меня не можешь терпеть. Долго же я тупил. И Арсений замирает под этими словами — выдыхает потерянно, чувствуя, как пальцы исчезают с лица, как становится холоднее — не только потерявшей тепло коже, но и чему-то внутри. — Что?.. Ты придурок?.. — шипит Попов, хватая Антона за руку и дергая на себя — тот едва затормаживает в сантиметре от его лица, чтобы не врезаться носом, но не сопротивляется, лишь прищуривается сильнее. — Может быть, — Антон чуть склоняет голову, улыбаясь так зло, что у Попова губы сводит в ответ — то ли в ответной злости, то ли от чужого дыхания. — Только это не я говорил, что не хочу тебя видеть. А знаешь, я ведь правда не верил — но мне смогли доходчиво объяснить. — Шаст… — выдыхает раздраженно Арсений, прикрывая глаза. «Я хочу видеть тебя — блять, как же ты не поймешь?» Но слова не находятся — и Арсений только и может, что отчаянно сжимать чужое запястье, не давая отстраниться, теряясь в самом себе. Он снова открывает глаза, пристально всматриваясь в зеленые омуты — и Антон, черт возьми, не отходит, не вырывается — будто дает тот самый последний шанс перед тем, как все будет кончено. И зеленые глаза смотрят зло — но с тем самым призывом «давай уже, сделай хоть что-то!» — и у Арса все внутри скручивает от этой близости и от собственных мыслей. Потому что нельзя, неправильно, ненормально — но в голове набатом разговоры с Сережей, с Дороховым и с самим собой. И Арс с силой тянет чужое запястье на себя, подаваясь вперед — и замирает буквально в миллиметре от чужих губ, касаясь чужого носа своим — и Шастун тоже дергается в этот момент, выдыхая растерянно, но не отшатывается. «Не уходи». И Арсений вновь крепче сжимает чужое запястье — а сердце в груди горит, в конвульсиях корчится — и Попов выдыхает отчаянно в чужие губы, не находя сил сделать последний шаг. Чертов Шастун замирает перед ним — дыхание того сбивается насовсем, а рука в цепкой хватке дрожит едва заметно — как дрожит и взгляд зеленых глаз, растерявший всю свою смелость. И звук открывающейся двери, словно удар — отрезвляющий в мгновение ока, и оба старосты отшатываются друг от друга за мгновение до того, как в гостиную входит волшебница. — О, Арсений, тебя уже отпустили? — улыбается мягко Алена и тут же перехватывает взгляд Шастуна. — Доброе утро, Антон. И Арс, выныривая из сбивающей пелены, успевает заметить взгляд Шастуна — ядовитый, почти что яростный, прежде чем тот отворачивается. — Я вас оставлю, — бросает Шастун и, не поднимая взгляда, скрывается на лестнице. Попов следит за ним взглядом — внутри становится неожиданно пусто, и ощущение, будто окатили ледяной водой, лишь усиливается; взбудораженная кровь проникает, видимо, в мозг, потому что в сознании всплывает чертова фраза. «А знаешь, я ведь правда не верил — но мне смогли доходчиво объяснить.» — Алена, — зовет Попов, резко оборачиваясь на девушку — та уже стоит прямо перед ним. — Да, дорогой? — склоняет голову она, ухмыляясь. — Что ты сказала ему? — Арс делает шаг навстречу, но девушка даже не ведет бровью — лишь продолжает ухмыляться так, будто наблюдает за попытками пойманного в капкан животного сбежать. — Всего лишь правду, Арсений, — пожимает она плечами легко и сама делает шаг ближе, кладя руки на плечи волшебнику и мягко оглаживая — смотрит из-под ресниц так обманчиво нежно, что начинает тошнить. — Сказала, что он для тебя никто. И что ты его ненавидишь. Или это не так? «Так это ты». Попов рычит, хватая девушку за руку и отталкивая к стене — прижимает так сильно, что волшебница едва заметно кривится от боли, но в глаза все равно смотрит упрямо. — Какого черта ты лезешь туда, куда тебя не просят? — шипит Арсений. И взгляд Алены меняется — улыбка пропадает с лица, а другой рукой девушка вцепляется в кисть, которая держит ее за плечо — и Арс чувствует, как острые ногти царапают кожу. — Куда не просят? — прищуривается зло Гоури. — Ты ничего не попутал, Арс? Или считаешь нормальным сходить с ума по какому-то жалкому гриффиндорцу? — Заткнись, — рычит Арсений, встряхивая девушку — та смеется неожиданно зло, отвечая на взбешенный взгляд упрямо и яростно. — А ты ему так же говорил, когда трахал? Или он тебя, м? — Что ты, блять, несешь… — О, ты действительно думаешь, что я не заметила тот засос? — прищуривается Алена, и от улыбки не остается и следа — голос начинает истерично дрожать. — Или что не замечаю того, что ты не прикасаешься ко мне? Какого черта, Арсений? Что ты нашел в нем такого, чего тебе не хватило?! Попов морщится, отшатываясь от девушки — смотрит в взбешенные светлые глаза и неожиданно ловит за хвост больную, но отчаянную мысль. — Это ты заколдовала бладжеры, — произносит он тихо, и внутри все сводит от понимания. — Я, — хмыкает девушка, складывая руки у груди и опираясь о стену спиной. — Прости, милый, что и тебя задело, но… Как бы тебе сказать — я против того, чтобы ты с ним общался? Обычно так говорят? Знаешь, не хочется, чтобы Министр узнал о своем сыне такие неприятные подробности личной жизни… И Арс смотрит на девушку — смотрит и не может понять, что же когда-то нашел в ней такого, что согласился связать жизнь с этой… — Ну ты и дрянь, — смеется Арсений, прикрывая лицо рукой — тело сотрясается от тихих смешков, словно в дешевом жутком ужастике. И ситуация не смешная — не смешная от слова совсем, отвратительная настолько, что сводит где-то внизу живота — и Арс чувствует, что последние ниточки «правильности» трещат окончательно. — Думаешь, можешь манипулировать мной? — улыбается опасно Попов, шагая ближе — дрогнувшие губы Гоури выдают появляющийся испуг. — Я повторю один раз. Не смей лезть в то, что тебе не позволено. Не твое дело, — он подходит вплотную и обхватывает чужое горло — не сильно, но ощутимо, и девушка морщится, — сплю я с ним или нет. Раньше мои интрижки не вызывали у тебя такой ревности, м? — Сейчас… — хрипит Алена, но даже не пытается ослабить хватку — ее руки опускаются вдоль тела, словно у тряпичной куклы, — ты изменился. Он влияет на тебя. И я не собираюсь рисковать нашей помолвкой… — Сейчас ты только и делаешь, что рискуешь ей, — рука сжимается на чужой шее крепче — и улыбка пропадает с губ мага, тая в шипении: — Всерьез пытаешься угрожать мне моим отцом? Ты, кажется, забыла свое место, Алена. Арсений склоняется ближе — видит, как испуг в чужих глазах перерастает в легкую панику, и девушка наконец хватается двумя руками за его кисть, пытаясь убрать с собственного горла — но Попов сжимает лишь сильнее. — От…пусти… — Ты меня поняла? — шепчет Попов, взгляда не отводя — чувствуя, как дрожит под его руками волшебница. — Д-да… Арсений отходит на пару шагов, вытирая кисть о футболку — скорее машинально, но Алена следит за этим движением с такой ненавистью, что рука рискует воспламениться. — Не смей подходить к Антону, — предупреждает тихо Попов, отворачиваясь от девушки. Гоури позади дышит тяжело — хрипит что-то озлобленное, но оказывается умнее и не отвечает — лишь быстрым шагом поднимается по лестнице. И внутри с уходом волшебницы не становится легче — злость раздирает горло, перемешиваясь в чертову ярость, потому что… «Сука, Шастун, ты ведь поверил ей». И Арс садится на диван — качает головой обессиленно, потому что вдруг понимается, что проблема не в Гоури — какие бы слова она ни сказала, он сам… «Я не хочу видеть тебя дольше, чем того требует наш договор». И Шастун — не медиум, он не читает мысли, хоть и обладает магией. И это понимание появляется только сейчас — потому что разрушительные эмоции вместе с обидой отступают, потому что впервые выходит поставить себя самого на место другого. И, казалось бы, все складывается как нельзя лучше — и Антон наконец готов отступить, исчезнуть из жизни Арсения — как он и хотел еще пару дней назад, но… «Клетка-то открыта. Только выйдешь ли ты из нее?» Попов встает с дивана — впервые слушает интуицию, когда поднимается по лестнице вверх и уверенно проходит до конца коридора. Замирает перед дверью на смотровую всего на мгновение — и все же открывает ее, со следующим шагом отбрасывая собственные сомнения. Шастун поворачивается к нему — смотрит совершенно не удивленно, по-прежнему тяжело — и хмыкает, будто знал, что Арсений придет. — Что еще? — тихо спрашивает он, отворачиваясь к горизонту — затягивается сигаретой медленно, но пальцы едва заметно ведет дрожью. На Хогвартс хлопьями опускается снег — уже не первый за этот месяц, но сейчас особенно сильный, покрывающий крыши замка толстым слоем белого пледа. Несколько снежинок ветром заносит на смотровую — те теряются в волосах Антона, не тая почти, и Арсений следит за ними взглядом, чувствуя себя одной из них. «Он делает меня свободным, Сереж». Арсений выдыхает, подходя ближе — опирается об ограждение, чувствуя задувающий под футболку ветер, и прикрывает глаза, собираясь с мыслями. — Прости меня, Антон. Он чувствует на себе прожигающий взгляд — но глаз не открывает, спасая себя темнотой. — Я не ненавижу тебя. И то, что я сказал тебе тогда, было ложью, — выдыхает Арсений, голову опуская и поджимая губы — заставляя самого себя говорить. — Я сам не понимаю, что творится со мной в последнее время, и… Черт. Одна из снежинок ложится на щеку — обжигает на мгновение перед тем, как растаять, и Арсений сильнее вдыхает морозный воздух — но легкие не замораживаются, вопреки желанию продолжая пропускать кислород. — Арс, перестань, — слышится совсем рядом тихий голос Шастуна — и в следующий момент Попов чувствует, как чужие пальцы обхватывают его подбородок и приподнимают голову. — Посмотри на меня. Арсений открывает глаза — и предсказуемо видит тот самый зеленый луг в чужом взгляде — и снежинки вокруг тают прямо в воздухе, будто бы опаляясь от чужих глаз. Арсений — чертова снежинка сейчас. — Все нормально, — улыбается мягко Антон, и в чужих глазах — ни капли осуждения, лишь немного тоски. И хочется что-то сказать — хотя бы слово из всех, что в голове сумасшествием в последние дни — потому что впервые становится стыдно от собственного поведения, потому что действительно не хочется отпускать. Потому что Антон первый, перед кем хочется извиниться — впервые искренне и от всего сердца. Шастун еще раз обводит взглядом лицо Попова — и убирает руку, будто забывшись, перекрывая заминку неловкой улыбкой. — Забыли? — спрашивает он, протягивая руку для рукопожатия, и Арсений теряется — потому что действительно готовился к тому, что Шастун его сейчас нахуй пошлет и не посмотрит никогда больше. — Так просто?.. — выдыхает он, хмурясь. — Шастун, то, что сказала Алена… — Я знаю, — кивает он. — Арс, я, может, и поверил ей, но… Мне достаточно твоих слов о том, что это все ложь. К тому же, — Антон вновь отворачивается к горизонту, морщась устало, и Арсений жалеет, что не успел пожать руку, — ты бы сюда не пришел, если бы тебе было плевать. «Я бы сюда не пришел». Арсений усмехается, качая головой и тоже поворачиваясь к черному озеру — чувствует на себе насмешливый взгляд Шастуна, который шепчет почти: — Не выкидывай больше такого, договорились? Снег, кажется, влетает в самую душу — тушит все загоревшиеся страхи и сердце, и становится так легко, что хочется поклясться тем самым «никогда больше». Но Арсений лишь улыбается дрогнувше, отчего-то думая о том, что сегодняшняя ночь точно пройдет без кошмаров. — Угостишь сигаретой, Шастун?

***

До Рождества остается всего неделя — Хогвартс тонет в предновогодней суете так же, как и студенты в полугодовых зачетах — библиотека заполняется каждый вечер под завязку, а из общежитий только и слышатся, что голоса волшебников, колдующих заклинания вновь и вновь. — Напоминаю, что с завтрашнего дня начинаются репетиции Новогоднего бала, — оглашает профессор Утяшева, когда студенты наконец утихают и достают учебники. — Если кто-то еще не нашел себе пару — у вас целый день. Посещение обязательно для всех. Антон закатывает глаза, отклоняясь от парты и выдыхая — всю эту суету перед балом он никогда не любил, учитывая, что на репетиции тратится чертовски много времени, а делов по итогу выходит минут на десять, после чего красивое слово «бал» превращается в обычную «тусовку» под более современную музыку и подлитый в рождественский пунш алкоголь. Пары сегодня кончаются чуть раньше, и Шаст вместе с Катей бредет в Башню, жалуясь на то, что обязательно завалит один из зачетов — потому что паника нападает на него стабильно перед экзаменами, и этот раз уж точно не становится исключением. — Уймись, Шаст, — выдыхает Катя, заходя в гостиную и падая на диван. — Ты хоть раз заваливал что-нибудь? У тебя даже по трансфигурации прогресс начался — о чем ты переживаешь вообще? — Я делаю недостаточно, — спорит Антон, усаживаясь рядом с подругой и разводя руками. — И в деле никаких подвижек нет, мы с Арсом уже все мозги сломали… Варнава прячет улыбку за рукавом свитера — но Шастун этот жест замечает и тыкает подругу в плечо, хмурясь: — Эй, что смешного? — Да я не про это, — качает головой девушка, все же убирая руку от лица и улыбаясь открыто. — Просто радует, что вы с Арсением наконец помирились. — Мы не ругались, — бормочет Шастун, тут же отводя взгляд — и Варнава хихикает снова. — Ага. Просто по фану неделю друг друга игнорили — конечно, видели, знаем. — Прекрати, — закатывает глаза Антон, выдыхая тяжело. Шаст не говорит, что его это радует тоже — с того матча проходит всего неделя, но старосте кажется, что они и не ссорились никогда. Потому что Арсений вновь сидит за гриффиндорским столом, потому что перестает наконец сбегать — они, конечно, не видятся толком из-за всей этой суеты с зачетами и подготовкой, но Шаст уже не чувствует чужой отстраненности — и в какой-то момент выдыхает окончательно. И если сначала Антон сомневался — потому что сам был удивлен тем, что простил так легко — то сейчас понимает, что все сделал правильно. Ведь что бы ни говорил Арсений — Шастун видел тот взгляд, кричащий буквально, и чувствовал чужие дрожащие пальцы на собственном запястье. И Антону не показалось — Арсений ведь тогда чуть не… — Шаст, ты чего покраснел? — слышит он голос Варнавы и чуть не подпрыгивает на месте. — Что? Блять, — он панически оглядывается, закусывая губу нервно. — Тебе показалось, Катя, о чем… — Если бы мне давали галлеон каждый раз, когда ты краснеешь при упоминании Попова, — тянет задумчиво Катя, поднимая взгляд к потолку, — то мне бы уже точно хватило на огневиски. — Завались, — рычит смущенно Шастун, толкая коллегу в плечо и закрывая лицо руками. — Блять, Варнава… — Да ладно тебе, милый, — посмеивается девушка, толкая друга в ответ. — Может, пригласишь его на бал? — Иди нахуй. — Какие мы нежные! И Шаст бурчит что-то еще, отворачиваясь от девушки — та смеется снова, и обида схлопывается так же, как и появилась. — Кстати, про бал, — парень поворачивается обратно. — Составишь мне партию? — О-о, нет. Есть другой человек, который ждет этого слишком давно, — девушка усмехается, замечая предупреждающий взгляд друга. — Да нет же, я про Иру. Позови ее — а у меня уже есть кавалер, ты опоздал. — И с кем ты идешь? — приподнимает бровь Шаст, потому что все года до этого они ходили вместе. — На кого ты меня променяла, признавайся? — На Сережу, — показывает язык девушка, на что Антон смеется. — О, Катя, если бы мне давали галлеон каждый раз, когда ты о нем говоришь… — То ты бы не насобирал даже на пробку от медовухи, — фыркает девушка, складывая руки на груди. Дверь открывается — в гостиную, переговариваясь о чем-то, входят непосредственно виновники стебов — Арсений приподнимает бровь, наблюдая за тем, как Шастун пытается скинуть Варнаву с дивана, в то время как Матвиенко смеется громко, чем заставляет разошедшихся друзей замереть. — Ну Катя-я, я так и ревновать начну, — тянет он, подходя к дивану и взъерошивая подруге волосы. — Иди в жопу, Матвиенко, — фыркает Варнава насмешливо, ловя его руку и отводя в сторону. — Чего приперся опять? — Увидеть свою партнершу, — улыбается широко он, падая рядом — Кате приходится сдвинуть Шастуна на самый край, чтобы не самая маленькая туша поместилась. — Кстати, Шаст, а ты с кем идешь? — С Ирой, — пожимает плечами Антон, мельком оглядываясь на Арсения. Тот хмыкает, отводя взгляд — замирает перед компанией на мгновение, будто решаясь, остаться ли — но все же садится в кресло напротив. — А ты, Арсений? — прищуривается Варнава, за что Матвиенко щиплет ее за бок. — Ай! Блять, Сережа… — Глупый вопрос, — фыркает Попов, взглядом прослеживая движение друга — смотрит на него недовольно, но ничего не говорит. — Хотя меньше всего после зачетов мне хочется тащиться на этот бал. — Не любишь танцы? — удивляется Антон, и Арсений пожимает плечами. — Не нахожу в них ничего интересного. — Ой, не с теми просто танцуешь, — фыркает Матвиенко, рукой взмахивая и переводя взгляд на Варнаву. — Кстати, ты же обещала нам «тайного друга», разве нет? — Тайного что?.. — приподнимает бровь Попов, пока Катя активно кивает и лезет в карман — достает небольшой прозрачный мешочек со свернутыми бумажками. — Тайный друг, — повторяет она, протягивая мешочек Антону — тот вздыхает и послушно вытягивает одну бумажку. — На этих листочках — наши имена. Тому, кого ты вытянешь, ты должен подарить подарок, — улыбается девушка, передавая мешочек Матвиенко — тот с энтузиазмом вытягивает себе «жертву». — И это обязательно? — уточняет Попов, но руку все же протягивает — Матвиенко сам вытаскивает бумажку и вкладывает другу в ладонь. — Это традиция, — пожимает плечами Шаст, разворачивая свой листок — замирает на мгновение, а после усмехается, но молчит. — Говорить, кто попался, нельзя, — предупреждает Варнава, вытягивая и себе имя и пряча мешок обратно в карман, — иначе сюрприз испортится. Обменяемся подарками через почту в канун Рождества — или перед отъездом, кому как удобно. Можно остаться анонимным другом и подарок не подписывать, но можно и рассказать. — Хитрый ход, чтобы дарить что-то только одному, а не всей компании, — замечает Попов, разворачивая свою бумажку и хмурясь — но послушно молчит, тут же пряча чужое имя в карман. — Не то слово, — усмехается Шаст, поднимаясь и потягиваясь. — Ладно, это все здорово, конечно, но учебу никто не отменял. — Зануда, — фыркает Варнава, поднимаясь тоже и подмигивая Матвиенко. — Пошли прогуляемся? Надоело уже в четырех стенах сидеть. — Ты, я смотрю, об экзаменах вообще не переживаешь? — усмехается в ответ Сережа, но поднимается следом. Варнава качает головой и говорит о том, что учить все в последнюю ночь — удел сильных, и Шаст посмеивается, но желает «голубкам» удачи и поднимается наверх. Арсений наблюдает за смеющимися Варнавой и Матвиенко с улыбкой — и кивает им на прощание, когда те уходят, кажется, чтобы «подкараулить Иру после дополнительных курсов и напугать». Попов еще какое-то время сидит в гостиной — думает над недавним разговором с Сережей, когда тот рассказал, что пригласил на бал Варнаву — и это искренне удивленное «боже, Арс, да кого ебет, что она с Гриффиндора? С кем хочу, с тем и прихожу» в очередной раз вызывает улыбку — потому что Матвиенко, кажется, вообще ничего не волнует в этом мире, кроме собственных желаний. Может, оно и верно — не Арсу его судить. Попов поднимается на второй этаж — думает уже пойти к себе, но останавливается у двери комнаты Шастуна, задумчиво хмыкая. «Ира Кузнецова» — гласит бумажка, сложенная в кармане — и уж кого-кого, а когтевранку Арсений не знает от слова совсем. И странно, конечно, что он вообще ввязался во все это — у них в семье совершенно не принято заниматься такой ерундой. Разве можешь ты подарить человеку, у которого все есть, что-то ценное? Да и зачем просить кого-то что-то дарить, если ты можешь купить себе это сам? Выпади ему Матвиенко, было бы проще — потому что тот тоже не разделял никогда всей этой подарочной суеты, ограничиваясь лаконичным «можешь принести бутылку — и хватит». Но Попов уже согласился — а если решил что-то делать, то делать это «что-то» надо хорошо. — Арс? — удивленно спрашивает Антон, открывая дверь на короткий стук. — Нужна консультация, — Арсений, не спрашивая разрешения, проходит в комнату — Шастун наблюдает за ним слегка потерянно, но дверь все же закрывает. — По поводу?.. Феникс в углу призывно урчит — Арсений сразу же подходит к нему, оглаживая алые перья, и не сдерживает улыбки. — Мне выпала Кузнецова, — говорит он, не отводя взгляда от мифического существа, пока Антон за его спиной устало вздыхает. — Арс, а ты не понял слов про «никому не рассказывать»?.. Попов оборачивается к Шастуну — тот уже залезает с ногами на кровать, приподнимая бровь, на что остается только фыркнуть. — Не думаю, что ты меня сдашь, — пожимает плечами он, руку от феникса не отрывая — поглаживая скорее механически, но Флейм не то чтобы против. — Просто скажи мне, что ей подарить, раз уж у вас так принято. — М-м-м… — Антон задумывается, отводя взгляд в сторону — цепляется за предметы собственного интерьера, в конце концов задерживая взгляд на одном из цветков на столе — видимо, последствиях тренировок транфигурации. — Ира любит все девчачье — цветочки там, заколки красивые. — Содержательно, — закатывает глаза Попов. — Отстань, — фыркает Шастун, откидываясь на кровать — но смотрит на Арсения даже лежа, как-то задумчиво. — Вообще, завтра же суббота — можем сходить в Хогсмид, и я помогу тебе что-нибудь выбрать. — Зовешь на свидание, Шастун? — усмехается Арсений раньше, чем сам осознает собственные слова. Антон смотрит на Арсения так, будто тот предлагает выкинуть Флейма в окно — зеленые глаза расширяются на мгновение, и староста резко переворачивается на живот, утыкаясь лицом в одеяла — бормочет почти не слышно, но обозленно: — Я же помочь хочу. Иди в жопу, Попов. — Ты поэтому ко мне так повернулся? Антон рычит, подрываясь на кровати и садясь ровно — смотрит на коллегу с таким раздражением, что Арсений не сдерживается и смеется. Флейм рядом вздрагивает от резкого звука и недовольно урчит. — Какой же ты придурок, — шипит Антон недовольно. Арсений опирается поясницей о стоящую рядом тумбу — рассматривает очаровательно покрасневшие кончики ушей Шастуна, замечая похожие следы, уже почти прошедшие, на щеках — и улыбается снова почти незаметно. «Какой же я придурок», — соглашается Попов и, к кровати подходя и опираясь о матрас одной рукой, склоняется над Шастуном — тот отклоняется назад, удивленно в голубые глаза смотря. — Арс?.. — До завтра, Шастун, — усмехается Арсений, пальцем поддевая чужой нос — Антон смешно морщится и, кажется, снова начинает рычать, но Попов быстро распрямляется и выскальзывает за дверь.

***

Антон чувствует себя девчонкой-третьекурсницей — потому что ловит нервяк с каждого своего действия, десять лет выбирает свитер, который все равно не будет заметно под мантией, и еще столько же по времени смотрит на себя в зеркало, раздражаясь от попеременно вспыхивающих кончиков ушей. И Шаст пытается убедить себя в том, что это не свидание — действительно не свидание, просто совместный поход с товарищем в чертов Хогсмид, да и даже не просто так — чтобы помочь! Но неудачно брошенная шутка Попова стучит в голове — и Антон наворачивает круги по комнате, думая над тем, какой он придурок. Какой он придурок — потому что Арсений лишь шутит, что бы там ни напридумывал грязный мозг Шастуна. Потому что у Попова есть Гоури — то самое опровержение всем «а что, если…», тот самый маяк, не дающий сойти с ума. «Проебался — так веди себя спокойно». Антон проебался — ух, еще как. Потому что вместо того, чтобы зацепиться взглядом хоть за кого-то другого — красивую девушку или незанятую как минимум — он постоянно теряется в чертовых голубых глазах своего коллеги, который мало того, что не красивая девушка, так еще и недоступен от слова совсем. И Шастун не думает о том, что влюблен — потому что это не так совершенно, потому что просто гормоны сбоят, а Арсений неожиданно рядом нужен — не думает об этом настолько настойчиво, что, получается, думает об этом постоянно. Даже сейчас, когда накидывает на плечи мантию и отмечает, что его волосы сегодня как-то совсем отстойно лежат и это точно-точно заметно. «Да блять!» Арсений уже ждет в гостиной — предсказуемо недовольный, потому что Шаст, кажется, опоздал немного — и Антон улыбается неловко и пожимает плечами, пока подходит ближе и ненароком окидывает взглядом точно такой же, вообще-то, плащ, как и у него самого — но тот на старосте змеиного факультета смотрится явно лучше. — Долго ты, Шастун, — выдыхает Попов, головой качая. Антон думает о том, что если Арс снова пошутит что-то вроде «как будто на свидание собирался» — он не переживет. Но Арсений молчит — лишь кивает в сторону выхода, и они покидают Башню под облегченный вздох Шастуна. А в Хогсмиде потрясающе — красиво так, что захватывает дух, и кажется, что эта деревня была создана для зимней сказки и только. Острые крыши завораживающе прячутся за белоснежным слоем снега, а на окнах и стенах домов уже развешаны гирлянды, придавая всей деревне той самой магической атмосферы. Вокруг тут и там падают снежные хлопья — и это все пропитывает от кончиков пальцев до самой макушки тем самым предвкушением Рождества. — Обожаю Хогсмид зимой, — делится Антон, улыбаясь, пожалуй, слишком ярко — за одним из домов замечает уже взрослых волшебников, закидывающих друг друга снежками. — Здесь все такое… — Праздничное? — подхватывает Арсений, усмехаясь в ответ. Шаст кивает активно, выцепляя взглядом окна домов и различные вывески, появившиеся за стеклами рождественские товары — и чуть не врезается в небольшой уличный прилавок, отчего старая волшебница испуганно всплескивает руками. — Аккуратнее, молодой человек! — Простите, — выдыхает Шастун, улыбаясь неловко, и опускает взгляд на деревянный столик — в небольших подставках стоят яблоки в карамели, от аромата которых заходится дыхание. — О, блин, Арс, яблоки! — Я вижу, — бормочет где-то за спиной Арсений, подходя ближе, потому что Шаст у прилавка так и замирает. — Как и каждый год, Антон. Представляешь? — Отстань, — фыркает Шастун, вскидывая взгляд на наблюдающую за ними женщину. — Можно мне? Арсений, ты любишь яблоки? — он оборачивается на Попова, который лишь вскидывает бровь. — Люблю, но… — Тогда два, — возвращает взгляд к торговке Шастун и улыбается широко. И, пока он расплачивается, чувствует на себе чужой взгляд — торговка отдает яблоки Попову и забирает честно заработанные галлеоны. — Что? — приподнимает брови Антон, забирая из чужих рук одно угощение. — Я и сам мог. И Шастуну хочется засмеяться, потому что Попов выглядит очаровательно потерянным с этим политым карамелью яблоком: смотрит на Антона по меньшей мере так, будто тот ему предложил бесплатно пожить в вилле у моря — с сомнением, почти осуждением, и вместе с этим все равно дрогающей в уголках губ улыбкой. — Да оно копейки стоит. Пошли, там магазин, в который нам надо. Яблоко стоит три галлеона — а два целых шесть, и для Шаста это, признаться честно, совсем не копейки. Потому что каждый галлеон на счету — у него стипендия едва ли дотягивает для того, чтобы позволять чувствовать себя человеком, а впереди еще рождественские праздники с тратами на подарок тайному другу. Но Арсению об этом не обязательно знать. И Шаст кусает яблоко, прикрывая глаза от наслаждения — черт, оно того точно стоило — и косится на Попова, который, все еще продолжая хмуриться, неохотно плетется следом и гипнотизирует сладкий подарок взглядом. Но спустя мгновение все же кусает — и Шастуну плевать на сраные галлеоны, потому что Арсений тоже от удовольствия едва заметно щурится, и это внутри приятным теплом отдаётся. Они заходят в одну из лавок — старые полки пестрят обилием аксессуаров и прочими девчачьими прелестями. Здесь можно найти все — начиная от милых шапочек и заканчивая розовыми ушными палочками с эффектом «глубокой чистки» — очередная магическая приблуда, которая Антона больше веселит, чем заинтересовывает. — Давай ты выберешь Ире подарок, — выдыхает тяжело Арсений, когда они проходят вглубь магазина, оглядывая полки. — Я в этом совершенно ничего не понимаю. — Я тоже, — пожимает плечами Антон, откусывая от палочки последний кусочек яблока и пряча ту в карман мантии. — Она же твоя подруга, — осуждает Попов, взглядом цепляясь за стенд с украшениями — они разложены под стеклом и почти что блестят. — Может, что-то из этого? — М-м, да, можно браслет, — кивает Шаст, склоняясь над витриной. — Как насчет такого? Арсений склоняется тоже, рассматривая украшение под чужим указанием — хмурится и качает головой. — Дешевка какая-то. Шаст поднимает на коллегу удивленный взгляд, фыркая, и отклоняется от стеллажа. — О, Граф, извините, забыл о вашем положении, — парень ловит недовольный взгляд Попова и хмыкает. — Арс, бля, да это же не на свадьбу подарок. Ире понравится что угодно. — Не хочу что угодно, — морщится Арсений, складывая руки на груди. — Раз уж это подарок, то он должен быть качественным. Антон закатывает глаза и выдыхает — прокручивает в голове лавки Хогсмида и параллельно думает о том, что судьба — сука. Потому что эта самая сука подсунула Шастуну в игру не какую-нибудь Иру и даже не Матвиенко — а самого что ни на есть чертового Попова. И если Шаст и так понятия не имел, что дарить коллеге графских кровей — так теперь и подавно стынет кровь в жилах от понимания того, как к ценам подарков относится сам Арсений. «Сука, не надо было покупать яблоки…» — Разве главное в таких вещах — не внимание? — спрашивает Антон, выходя из лавки и морщась от того, что пара снежинок сразу же попадает в глаза. — Главное — от кого ты их получаешь, — отвечает задумчиво Арсений, выходя следом. — Если тебе что-то дарит чужой человек — ты будешь оценивать качество и полезность подарка, потому что это не сопровождается никакими личными чувствами. — А если кто-то близкий? — уточняет Антон, и снег под ногами приятно хрустит в тон голосу. — Тогда внимание значит больше, — соглашается Попов. — И уже не так важно, открытку тебе дарят или дворец. Потому что… — Арсений задумывается на мгновение и улыбается как-то горько. — Наверное, от близкого человека тебе будет приятно само проявление. — А если этот близкий человек дарит тебе книгу по истории, хотя ты обожаешь философию? — усмехается Антон, открывая дверь следующей лавки — колокольчик звенит где-то над их головами. — В таком случае этот человек долбоеб, — пожимает плечами Попов. Шаст посмеивается, проходя в лавку глубже — внутренне с Арсением соглашается, потому что в чужих словах действительно есть резон. Вот только о том, что любит Попов, Шаст не знает — чертову историю или философию, а может он тайно собирает почтовые марки из мира магглов — и ситуация становится еще сложнее, ведь вряд ли Антон попадает в категорию «от близких важно само проявление». — Есть ведь классические подарки, — продолжает диалог Антон, надеясь в этих тончайших манипуляциях не спалить собственного интереса «скажи же, что тебе подарить». — Типа алкоголя, конфет или кошельков. — Для того, чтобы дарить эти клише, нужно все равно знать человека, — усмехается Попов, взглядом пробегаясь по прилавку с более дорогими украшениями. — Решишь дарить вино — а вдруг человек пьет красное сухое, в то время как ты ему белое полусладкое? А кошельками не пользуется совсем? — Пиздец, сложно, — выдыхает Шастун устало, качая головой, ловя подозрительный взгляд голубых глаз. — Да не, я просто… Думаю, что подарить своему тайному другу. — О, — хмыкает понимающе Арсений. — Ну, если это Сережа, то можешь ничего не дарить. — Почему? — хмурится Антон, опуская на витрину взгляд — несколько из браслетов тут точно нравятся и ему самому. — У нас не принято дарить подарки, — пожимает плечами Арсений, жестом прося подать определенное украшение — мужчина за стойкой торопливо вытаскивает браслет из-под стекла. — Тебе не дарили подарки? — удивляется Антон, поднимая взгляд на коллегу — тот перебирает в пальцах на удивление гармоничный браслет из тонких цепей. — Не, Арс, этот ей не понравится. — Тогда какой? — он кивает на стекло, возвращая браслет продавцу, и Шаст подходит ближе — склоняется и показывает пальцем на другой, позолоченный, с вставками из ярких камней. — И да, подарков мне не дарили. Если мне что-то было нужно, это просто покупали. Мужчина протягивает старостам украшение — Шаст берет браслет в руки, оглаживая прохладный металл, но все же против воли возвращает к Арсению тоскливый взгляд. — Но это же приятно… — Может быть, — отвечает Арсений, хмурясь, и забирает из чужих рук украшение — сам проводит по нему пальцами как-то задумчиво, и Шаст чувствует, как мрачнеет настроение коллеги. — Берем этот? — Да, давай. Пока Арсений расплачивается, Шаст зависает над прилавком с кольцами — с замиранием сердца рассматривает украшения, представляя их на собственных пальцах и почти давясь слюной. Арсению еще и не дарили подарков — класс, просто класс. Антону, конечно, можно было бы порадоваться чужим заниженным ожиданиям — но все-таки понимание того, что он, возможно, действительно станет первым человеком, подарившим Попову подарок, заставляет думать о том, что это должно быть что-то особенное. Что-то особенное — и что-то, что Арсению понравится. Только что ему нравится — Антон понятия не имеет, он только сегодня узнал, что староста любит яблоки — но не отправлять же почтой политый карамелью фрукт, в самом деле? — С подбором подарка для тебя вообще проблем не возникло бы, — усмехается где-то над ухом Арсений, и Шаст почти подпрыгивает от испуга. — Блять, Арс, напугал… — бурчит Антон, с тяжким сердцем отходя от прилавка и выдыхая — никаких колец, ему и так всю стипендию спускать на подарок одной голубоглазой сволочи. Попов усмехается и кивает в сторону выхода — Антон плетется следом, оглядываясь по сторонам в надежде зацепить интуицией хоть что-то — но что-то подсказывает, что ни зонтики, ни золотые запонки не только не понравятся Арсению, но и будут не по карману самому Шастуну. Все-таки тупейшей идеей было звать Арса с собой — потому что выбрать подарок при нем попросту невозможно. «Может, у Сережи спросить?» Волшебники выходят на улицу — снегопад вокруг, кажется, только усиливается, но ветер все еще мягкий, и погода только располагает к тому, чтобы не спешить вернуться в стены замка. Шаст оглядывается по сторонам — видит уже почти родные «три метлы» и думает предложить Попову зайти, но осекается на первом же вздохе. «Зовешь на свидание, Шастун?» И Антон думает над тем, что его предложение в такой окраске точно будет похоже на это все. В конце концов, они пришли за подарком для Иры, они купили его — им здесь больше нечего делать несмотря даже на то, что Шастуну жуть как не хочется уходить. — Зайдем? — слышит Шаст чуть хриплый голос Попова — поворачивается и с удивлением замечает, что тот смотрит на тот же бар. — Э-э… Да. Конечно! И они входят в «мётлы» — бар встречает привычной серостью и замерзшими волшебниками за столами, но свободное место все же находится ближе к углу бара, рядом с окном, откуда открывается вид на тот самый сказочный Хогсмид, и Антон довольно улыбается, предчувствуя что-то согревающее в собственном желудке. — Покажи браслет, — просит Антон, едва они садятся за стол — Арсений вешает на спинку стула мантию и вздергивает бровь, присаживаясь напротив. — Ты же видел его недавно? — Хочу рассмотреть получше. Арсений тяжело вздыхает, но все же вытаскивает коробочку — Шаст нетерпеливо развязывает бантик и достает украшение. Браслет красивый — действительно красивый, и сразу видно, что дорогой. Кузнецовой точно понравится — по крайней мере потому, что она любит всякие камушки, а на роскошь уж точно падки все женщины. — Шаст, прием, — зовет Попов, и Антон выныривает из любования украшением — такая уж у него слабость — и замечает прямо перед ними официанта. — Что ты будешь? — А… Медовуха, — улыбается он и, получив от официанта кивок, аккуратно убирает браслет обратно в коробку. Коробочка передается обратно Арсению — Шаст все же снимает мантию и вешает на спинку (не зря так долго выбирал свитер!), возвращая взгляд к Попову, который подпирает голову рукой и смотрит в окно. — Браслет классный, — улыбается Шаст, тоже поворачивая голову к стеклу. — Ире понравится, я уверен. Попов хмыкает, но кивает — рассматривает природу за окном пристально, будто уже потеряв к собственному подарку любой интерес, и Шасту кажется, что взгляд голубых глаз слишком задумчивый — тоскливый даже. Они молчат до тех пор, пока не приносят напитки — Арсений заказывает себе огневиски, и Антон мысленно делает еще одну пометку. Медовуха на вкус приятная — как обычно сладкая, согревающая что-то внутри — или это свитер согревает, или Арсений, сидящий напротив — Шаст еще не понял и сам. — Кстати, — вспоминает Антон, отставляя бокал и ловя взгляд Арсения. — По поводу того матча, бладжеры… Их ведь заколдовали на меня. — Да, — склоняет голову Арсений, смотря на Шастуна внимательным взглядом. — К чему ты это? — Если представить, что этот «некто», похищающий волшебников, действительно точит на меня зуб, — размышляет Антон, пальцами по столу постукивая, — то заколдовать их могло быть частью какого-то плана. Может, если узнаем, кто это сделал — выйдем на преступника? Попов выдыхает и хмурится едва заметно, отчего Шасту на мгновение становится неуютно. — Нет, — качает головой Арсений, поднимая от стола уверенный взгляд. — Это не связано. Я знаю, кто это был. — Что? — выдыхает Шастун, подаваясь вперед — Арсений чужой злости лишь хмыкает. — В смысле — ты знаешь? Кто? — Один из слизеринцев, — маг делает еще глоток из бокала, отводя взгляд. — Ради победы факультета. Так что это не связано. — Пиздец, блять, — бурчит Антон, садясь ровно и сжимая бокал. — Натравить на меня бладжеры, чтобы повысить твои шансы? Все-таки Слизерин — уебки. Попов стреляет в парня предупреждающим взглядом, но Шаст лишь вскидывает бровь — «не так, что ли?» — и Арсений на выпад не отвечает. — Скоро каникулы, так что я привезу информацию, — обещает Арсений, переводя задумчивый взгляд в окно. — Думаешь, отец расскажет тебе что-то? — вздыхает Шастун, но по брошенному взгляду понимает ответ — «я сам найду». — Ладно, надеюсь, что это поможет. Иначе у меня нет идей… — Учителя тоже уезжают на каникулах по домам, так что у нас будет время подумать. — А если пропадет кто-то из оставшихся здесь студентов, то сразу же станет понятно, кто замешан, — кивает Шастун. — На праздники здесь останется всего пара учителей. Пара учителей — и еще пара детдомовских, которым некуда ехать — ситуация не то чтобы меняется в последние годы. — Ты остаешься? — возвращает к волшебнику взгляд Арсений. — Конечно, — усмехается Антон, пожимая плечами — его эта мелочь уже давно не расстраивает. — И ты… Все года праздновал Рождество в Хогвартсе? — Арсений хмурится, но Шаст видит — в голубых глазах проскальзывает та самая тоска, что бальзамом по сердцу. — Не все, в последний год я ездил к Диме. Его родители и в этом году звали — но что мне там без него… — выдыхает Антон, опуская голову и отталкивая неприятные мысли. — Катя звала к себе в этом году, но я подумал… Ну, знаешь, не хочется быть кому-то обузой. Все-таки Рождество — это семейный праздник, а я буду лишним, как ни крути. Арсений приоткрывает рот — кажется, хочет сказать что-то вроде «ты же не лишний, Шаст» — но Антон сам не хочет этого слышать, поэтому лишь улыбается ободряюще, приподнимая бокал и следом делая глоток. — Хрен с ним. А как твоя семья отмечает? — Мы… — Попов теряется на мгновение от резкого перехода, но отвечает. — Ничего интересного. Просто все высокопоставленные семьи собираются в одном доме и ведут светские разговоры, — Арсений поджимает губы едва заметно, будто съел что-то противное. — Танцы, алкоголь, решение деловых вопросов — все в лучших традициях высшего общества. — Тебе не нравится это? — замечает Шаст, и Арсений смотрит на него вновь задумчиво — уставше почти. — Я привык, — пожимает плечами он. — В этом году отец позвал семью Дороховых, так что… — О, вау, Денис приедет к тебе? — восхищается громко Антон, чуть не вскакивая с места. — Черт, передавай привет! Я бы так хотел увидеться с ним… Арсений не отвечает — лишь смотрит пристально на Шастуна, и Антону кажется, что Попов вновь осудит его за эмоциональность или что-то подобное — но волшебник лишь улыбается мягко, шепча почти: — Передам, — и отворачивается обратно к окну. И Шаст улыбается тоже, делая глоток медовухи и в этот раз уже не отводя от Арсения взгляд — рассматривает темные волосы с едва заметными каплями от растаявшего снега, россыпь родинок на чужом лице и тонкие пальцы, обхватывающие бокал с огневиски. И пусть все еще странным кажется то, что они сидят вот так вместе — в чертовом баре, с гребанной выпивкой, только вдвоем — внутри все равно ощущение правильности и нужности сворачивается словно большой теплый кот, а предчувствие праздника становится лишь сильнее. И пусть Шаст проведет Рождество один — это все ничего. В конце концов, перед праздником всегда верится в чудо — и сейчас верится, что после возвращения Арсения все обязательно станет лучше — и они вместе смогут найти пропавших волшебников, обязательно смогут. И ничего Антону больше не нужно — ничего кроме собственных друзей рядом и этих голубых глаз напротив, обладатель которых, неожиданно для самого Шаста, спрашивает у него про любовь к украшениям — и Шастун делится собственными эмоциями так легко, будто разговаривает с лучшим другом. И чертова надежда расцветает сама — цветет, на самом деле, каждый гребанный раз, когда Попов смотрит на него так — искренне, без чертовых масок. Когда говорит о себе что-то — продолжает говорить, потому что ничего не закончилось в России — потому что Арсений видится таким новым, что дыхание перехватывает. И Шасту очень хочется спросить «что случилось?» — потому что видит в голубых глазах сомнения, ту самую тоску, когда думаешь о чем-то слишком давно — но не находит в себе то ли смелости, то ли сил, потому что чувствуется, что Попов не расскажет — не сейчас. Но это не страшно — как не страшно и то, что они чуть не опаздывают на ужин, вваливаясь в столовую прямо в промокших от снега мантиях и ловя на себе хитрые взгляды Варнавы и Матвиенко. «Я в тебя не влюблен — но какой же ты все-таки невозможный, Арсений».

***

Чужие руки сжимают нежную кожу — девушка выдыхает прерывисто, двигая бедрами на чужом теле, и закусывает губу, глуша в себе стоны. Мужчина в ответ оглаживает тонкую талию — нетерпеливо, требовательно, и волшебница послушно двигается, выгибаясь в спине сильнее. Чтобы на нее продолжали смотреть вот так. И мужчина под ней рычит — сжимает сильнее, делая почти больно, но Кузнецовой плевать — ей хорошо так же, как и каждый гребаный раз в этой чертовой комнате, рядом с тем человеком, с которым она быть не должна. Ей хорошо — и в очередной раз становится наплевать на то, что все это неправильно и постыдно, пока чужие руки ласкают так откровенно, заставляя забыть не только саму себя, но и весь сошедший с ума мир. — Ты великолепна… — шепчет мужчина, касаясь сухими губами ее руки, и последний стон срывается с женских губ. Волшебница падает на чужую грудь — дышит тяжело, пока преподаватель мягко и почти по-отечески гладит ее по спутавшимся волосам. И реальность возвращается — вместе с ощущением грязи, что на девушке каждый раз ощущением чужого пота и удовольствия. Но это не обжигает — совсем, лишь разливается по крови тем самым адреналином от того, насколько это запретно и тянуще. Кузнецова сползает с чужого тела, подтягивая к себе сбившуюся в ком рубашку и накидывая на голые плечи. — Антон позвал меня на бал, — делится она, старательно не смотря на своего любовника, пока застегивает пуговицы. — Это прекрасно, — чужая рука ложится на поясницу и оглаживает едва заметно — девушка на это движение чуть подается назад в привычной манере. — Видишь, а ты переживала. — Просто Катя не согласилась, — усмехается горько Ира, с кровати вставая и чувствуя на себе прожигающий взгляд. — Ее уже позвал Сережа. Это так глупо, знаешь… — Испытывать чувства — не глупо, — качает головой профессор, садясь на кровати и наблюдая за тем, как девушка слегка нервными движениями застегивает юбку поверх стройных ног. И Ира согласна — всегда была согласна с тем, что нет ничего такого в том, чтобы любить. Даже если любишь того человека, который не ответит тебе взаимностью. — Ему все равно, — как-то обреченно роняет она, садясь в кресло напротив и поднимая на профессора взгляд. — Почему ты так думаешь? — Потому что есть… другой человек, — поджимает губы девушка, усмехаясь громко. — Они… Нет, это не важно. Профессор тяжело выдыхает, поднимаясь с кровати — накидывает на себя халат, по цвету напоминающий исхоженный сотнями ног белоснежный ковер, и вновь садится на кровать, мягко улыбаясь девушке. — Ты можешь рассказывать мне все, ты же помнишь? Ира кивает — но молчит, потому что неожиданно в груди колет так, что дыхание перехватывает. Потому что ей одиноко — так одиноко с тех пор, как пропала Оксана, что хочется выть. Потому что банально не с кем поговорить — ведь именно Суркова была тем человеком, который выслушивал все ее глупые мысли, был готов понять и принять все, являясь тем самым действительно лучшим другом. «Ты ушла — и мой мир потерял смысл. Где же ты, Окс?» И Ира не может говорить так с Варнавой и даже с Антоном — потому что ее не поймут, и другим она не готова открыться. Потому что они — друзья куда ближе друг другу, чем ей самой, и волшебнице уже не десять лет, чтобы расстраиваться из-за этого факта. Но у нее есть он — все это время, так же, как и каждый раз, когда Ире требовалось открыть кому-нибудь свою душу. И уже давно стало плевать на то, что «спать с преподавателями» — дело кощунственное и отвратительное, потому что на деле оказывается, что не отвратительно это ни разу — наоборот, чертовски приятно и необходимо. Это все началось год назад — Кузнецова и сама не понимает, как вышло так, что она оказалась в постели собственного профессора. И даже несмотря на ощущение грязи и совесть — продолжила все это сама, просто потому что тогда ей казалось, что она заслуживает такого внимания. Потому что он давал ей его — как дает и сейчас, соглашаясь выслушивать сбивчивые влюбленные речи о собственном друге, а перед этим трогая в тех местах, куда любому другому доступ закрыт — и Ире нравится это, так нравится, что слезать с собственной зависимости она не готова. Потому что профессор ее многому научил — большему, чем преподаватели учат студентов в классическом понимании, будь то осознание собственной красоты, навыки скрытности личной жизни или куда более интимные умения. Потому что он дал ощущение, что она не одна. Она привлекательна — и он хочет ее, а, значит, будут хотеть и другие. Чужая ладонь ложится на колено — Ира поднимает взгляд на склонившегося в ее сторону преподавателя и улыбается устало, качая головой. — Я помню, но… Я сама не уверена в своих мыслях. — Конечно. Обсудим потом, дорогая. Он не торопит — никогда. Относится с пониманием к ней — и Кузнецова счастлива понимать, что хотя бы один человек в этом чертовом мире увлечен ей настолько всерьез. И она может рассказать ему все — знает, что может, потому что говорят они часто. Что для профессора эти подростковые игры в любовь? Пыль, да и только. Но он готов слушать Иру всегда — даже тогда, когда слезы душат от потери подруги, или когда другой преподаватель несправедливо занижает оценки — или когда просто хочется поболтать, ведь у всех бывают такие дни. И это важно — так важно и правильно, что Кузнецова не видит смысла забирать у себя любимую сладость. — Спасибо. Я пойду, профессор. И она покидает чужую комнату — как делала уже десятки раз, каждый раз зная, что все равно вернется сюда. И собственное разбитое сердце — это не страшно, пока есть тот, кто способен заменить тебе всех, несмотря даже на то, что где-то внутри все равно воет несправедливостью мысль: «Почему же ты не любишь меня тоже, Антон?»