Бомбардо

Антон никогда не думал, что его кровать может быть маленькой — ему одному хватало с лихвой, только размер, оказывается, важен, если приходится спать с кем-то другим. Антон никогда не думал, что в его постели будет спать Арсений Попов. Тот самый Арсений, который выводил его до зубовного скрежета, который раздражал одним лишь своим существованием — всегда, с самого начала вызывал слишком противоречивые чувства, чтобы этого человека в своей жизни не чувствовать. Шастун до этого знакомства такого не ощущал — да, злился, мог почти ненавидеть кого-то, но с чертовым Арсением все было по-другому как-то — с самого начала закономерно и будто бы суждено, где-то в душе выжигаясь странным пониманием, что все происходит не просто так, и война между ними — тоже. Кто же знал, что исходом войны будет далеко не победа одного из — а взаимное поражение, когда бороться уже не хочется. Когда мысли и чувства — перерождением, новыми пониманиями и желанием, и Шаст думает о том, что у них, наверное, сложиться по-другому и не могло — слишком уж они разные, чтобы было возможно пройти мимо и не зацепиться душой. Арсений ведь удивительным оказывается, до кончиков пальцев. Закрытый все еще, сильный вопреки жизни — Антон не знает наверняка, что там у волшебника за спиной, как не знает о нем самом и Попов, но чувствует, что у них обоих случились слишком тяжелые жизни для того, чтобы когда-то мимо пройти стало возможным. И пусть тяжелым выходит — все это, в моменты осознания и принятия, когда злость переходит в тягу, когда видится ответ в другом человеке против всех убеждений, и все это затягивает незаметно и неумолимо — пусть. Зато сейчас — легче, потому что рубеж как-то пройден, потому что в нужный момент смелость находится — притянуть ближе и выразить наконец чувства, которые страхом по венам были. Страхом, что Антон с ума сходит — только оказывается, что не он один. И это оказывается вовсе не сном — Шастун чувствует чужое тепло и размеренное дыхание всю ночь и даже сейчас, проснувшись и едва осознавая степень ситуации. Ситуация тем временем в его руках шевелится сонно — морщит забавно нос, утыкаясь лбом куда-то в плечо, и Антон улыбается, запуская пальцы в чужие темные волосы. И внутри космос — звездами и взрывами от щемящих чувств, непривычных от слова совсем. Они — по всему телу жарким потоком, бурлящей кровью, потому что стена разбивается наконец, выпуская все то, о чем раньше даже думать было ужасно пугающе. Антон не знает, в какой момент в этом человеке начинает тонуть — может, еще в самом начале, а может и далеко позже. В какой момент с ума сходит, не узнавая временами себя самого — поддаваясь течению захватывающих эмоций, окунаясь постоянно в эти эмоциональные горки и не желая из них вылезать. Потому что с Арсением — сложно, но эта сложность определенно стоит того. Антону Арсения никуда не хочется отпускать. Потому что кажется — не сейчас, когда все наконец становится ясно, когда нужда взаимной оказывается. Антон вспоминает то утро в России — когда они так же вместе проснулись, когда собственные чувства дали сбой, видимо, не у него одного. Только тогда все ограничилось лишь не значащим ничего — на первый взгляд — прикосновением, а сейчас Антон с чистой совестью может позволить себе прижать Попова поближе, зарываясь в горячие одеяла и чужое дыхание. Может позволить себе прикоснуться губами к скуле с россыпью родинок, руками скользя по горячему телу под одеялом, притягивая так близко, как раньше никогда не. И страх все еще по венам, в подкорке — что это все может исчезнуть, оказаться шуткой судьбы, потому что от этой госпожи редко можно дождаться чего-то стабильного. Но страх притупляется — усилием воли и чужим теплом совсем рядом, доказательством того, что хотя бы в данный момент все останется так же. — Шастун, ты убить меня хочешь?.. — бормочет недовольно Арсений, глаз так и не открывая, но показывая свое неудовольствие тем, что его сжимают, словно игрушку. — Убить — не хочу, — посмеивается тихо Антон, из объятий волшебника все-таки выпуская. Попов фыркает, наконец открывая глаза и отодвигаясь совсем чуть-чуть — чтобы взглянуть в зеленые глаза и растянуться в довольной улыбке, от которой у Шаста в пламени заходится все внутри. — А что хочешь? — тянет хитро он, сверкая своими невозможными лазурными глазами. Ойкает тут же, когда оказывается подмят вновь — у Антона, проснувшегося чуть раньше, реакции побыстрее работают, и потому тот в одно движение нависает над Арсением, вжимая в кровать и растягивая губы в ухмылке. — Тебя. Арсений, кажется, бормочет что-то про то, что они даже зубы не чистили — но Шасту на это насрать, да и Арсению, впрочем, тоже, который сопротивляться перестает в ту же секунду, как его утягивают в очередной жаркий поцелуй. Антону поцелуев с Арсением — мало. Антону хочется целовать его в каждый момент. И это — до одури странно, непривычно и тысячу еще синонимов того, что он об этом, блять, даже не думал. Ну, до недавних времен — и даже сейчас собственные чувства с толку сбивают, потому что кажется, что он никогда не мог испытывать что-то так. Так сильно, потому что по ощущениям кажется, что внутри какую-то плотину прорвало — и никакие прошлые редкие симпатии не сравниваются даже с тем, как от каждого чужого прикосновения по телу расходится чертово пламя. Потому что Арсений отвечает на это — отвечает, господи боже, и желает касаться в ответ и сам. И это в их истории так неожиданно и так необходимо — чтобы, как в далекой России, воздух Арсения усиливал пламя Шаста в каждый момент, потому что вместе выходит чертов ядерный взрыв, не иначе. Воздуху с пламенем — либо вместе, либо никак. Потому что огонь без воздуха не горит, да и в вечном соревновании стихий ни одна никогда не одержит победу. — Шаст… — шепчет Попов, выдыхая шумно и зарываясь пальцами в русые волосы, когда Антон вжимается в него вновь, опаляя шею укусом, который просто обязан будет расцвести очередным синяком. Антону Арсения — мало, потому что кажется, что все это какой-то безумный сон, что не могло случиться все так. Что чужое тепло из рук может пропасть — оно пропадет, Шастун знает, ведь коллеге нужно будет сегодня вернуться домой, а потому не хочется терять ни мгновения прямо сейчас. Антон просто надеется, что Арсений останется — в смысле более глобальном. Потому что, что делать с этими чувствами самому — он понятия не имеет.

***

Антон курит на смотровой временем позже — они все же расходятся по разным комнатам, чтобы привести себя в порядок, и Шаст вполне предсказуемо добирается до любимого места после быстрого душа. Утро — в груди жаром по-прежнему, и чужие голубые глаза — тем самым светом, который так нужен, но чувство реальности, увы, возвращается. Они оба от нее убегают — Антон понимает это, смакуя на языке горький дым и морщась. Убегают друг в друга — потому что не хочется верить, что реальность вот-вот схлопнется вокруг тем самым кольцом, что убивает любые надежды, когда неизвестно, что именно дальше. Не хочется верить, что все может скоро закончиться — не тогда, когда во всем этом, кажется, находится смысл. Шаст поджигает новую сигарету, затягиваясь до едкого жжения в легких. Сколько бы он от мыслей ни бегал — они ведь никуда не уходят, плодясь где-то внутри и отравляя с каждой секундой сильнее. О пропавших друзьях, об их новой догадке, о собственной беспомощности и о том, кто станет следующей жертвой. Антон не хочет думать, что следующий волшебник, согласно предсказанию, должен пропасть со Слизерина — и что этим волшебником может стать Арс. Потому что не может быть чертовым совпадением то, что из трех жертв двое — его близкие люди. «Отец сказал, что, пока я не близок с тобой, опасность мне не грозит». Антон не хочет думать об этом — но думает, думает постоянно. — Угостишь сигаретой? — слышится позади хриплый голос. Шастун усмехается, но выходит все равно как-то горько — как дым, струящийся по легким сейчас словно цунами, и Попов, к сожалению, опущенный взгляд и эту фальшь замечает. Останавливается рядом, об ограждение опираясь и сигарету поджигая, но взгляда с коллеги не сводит с тихим: — Как ты, Антон? Арсений его понимает — Шаст чувствует. Тот видит каждую натянутую в его душе ноту, еще со вчера видит — и то, как взгляд угасает, и как в душе гарь появляется, и уже хроническую усталость от того, что это все продолжается. Рядом с Арсением легче — по-другому совсем, на протяжении всех прошедших месяцев, потому что откуда-то находится смелость. Смелость, начиная с едких ответов на провокации и заканчивая собственным желанием к чужому человеку в душу войти, попытаться раскрыть тот самый замок. Смелость — в том, чтобы признаться самому себе в чем-то важном, позволить сломать собственные ожидания и в очередной раз довериться не только себе. Смелость — в том, чтобы продолжать бороться сейчас. Чтобы понять, что тяжело им обоим, но при этом позволить друг другу подхватывать в моменты, когда отчаяние душит за горло. — Отстойно, — признается честно Шастун. Арсений хмыкает понимающе — взгляд отводит к горизонту, к уже сияющему зимнему солнцу, затягиваясь сигаретой не спеша. Тяжело им обоим — Антон это знает и чувствует, потому что Попов тоже загруженным выглядит донельзя, и они оба бы бросили сейчас все на то, чтобы закончить эту чертову битву со смертью — которая, похоже, случится обязательно так или иначе — да только нет у них рецепта на этот счет, и плана нет тоже, как и чертового понимания, что вообще делать дальше. Антон умирать не хочет. Не тогда, когда понято столько важных вещей, когда столько пройдено уже — не сейчас и не в ближайшее время, пожалуйста, потому что столько всего еще нужно сделать. Только пророчество о другом говорит — спрашивать волшебника о желаниях не собирается совершенно, и хочется, конечно, убедить себя самого в том, что все хорошо будет, только вот глупо все это. Арсений понимает это все тоже — они оба не идиоты, в конце концов, и реальность на плечи давит тяжелым грузом. — Что, если следующим будешь ты?.. — шепчет Антон, не осознавая даже, и пальцы с зажатой в них сигаретой ведет сильнее. — Арс, я же не справлюсь... Горько — и честно, потому что Шастун, сколько бы не заверял других в том, что все будет нормально, не верит в это и сам. Потому что страх внутри выжигает все вопреки воле — страх того, что он останется в этой битве один, что собственный стержень угаснет, если исчезнут все, ради кого стоит стараться. — Антон, — требовательно произносит Арсений, и парень чувствует, как его тянут ближе. — Шаст, посмотри на меня. Антон губы поджимает, но взгляд все-таки поднимает — смотрит в голубые глаза, которые тоже тревогой горят, но вместе с этим — той самой искренностью и верой. Верой — в них обоих, в то, что все правильно происходит, в нежелание все это терять. — Я никуда не уйду, — произносит уверенно Арсений, сжимая чужие пальцы в своих, и в темнеющем взгляде виден тот самый запал, когда если придется — против всего мира пойдут. «Я никуда не уйду», — говорит Арс, уезжая домой. Говорит — и больше не отвечает на письма вплоть до конца зимних каникул.

***

Антон не понимает — решительно. Не понимает, почему с каждым днем в душе все больший сумбур, почему пальцы ведет дрожью совсем неожиданно и почему курить хочется нестерпимо почти в каждый момент. Не понимает, почему сердце порой замирает, почему в голову лезут мысли дрянные — и где-то внутри чертово ощущение, что нечто важное утекает сквозь пальцы, забирая с собой часть души. И виной этому, наверное, мысли — постоянные спутники уставшего сознания обычного же, блин, студента, который хотел просто жить и учиться, стать мракоборцем и обрести когда-то то счастье, о котором так любят писать в разных книгах. Мыслей много, не деваются никуда, путаясь в догадках и планах. О пророчестве, о собственной жизни — и за остаток недели Антону кажется, что он примиряется даже с противными фактами, потому что, ну, что еще остается? Уж точно не биться в истерике и думать о том, что он, возможно, умрет — судя по всему, добровольно. Просто — нужно это как-то решать, и способ найти тоже нужно, чем он, по сути, и занимается весь остаток каникул. Только вот сквозь пальцы — далеко не собственные переживания и их дело, а будто бы что-то другое, чего Шаст и сам не может понять. Старательно гонит от себя мысли каждый день — потому что не может быть так, что горечь внутри связана с тем, чего он на самом деле боится так искренне. Арсений может не отвечать ему по многим причинам — в конце концов, он скоро вернется. Но мысли черепную коробку выворачивают — просто так, не из-за Попова, а из-за всех этих тяжелых обстоятельств. Не из-за Попова — потому что не может здесь быть что-то не так, Антон в этом уверен. Антон в это верить — хочет. Но с каждым днем, ближе к началу обучения, тревога становится все сильнее — и Шаст глубокой ночью последнего выходного дня скуривает подряд несколько сигарет, долго наблюдая за сверканием звезд на небе и отгоняя от себя мысли, что какие-то похожие звезды внутри него гаснут. Верит — Арс уже завтра приедет, и все по-прежнему хорошо. А тревога — нормальна; наверное, просто от того, что Шастун не может отличить ее от тоски и банального «я так сильно скучаю». Антон, на самом деле, ни по кому никогда не скучал так — и это странным жжением в груди вперемешку со страхом, потому что под ложечкой вопреки здравым мыслям продолжает подсасывать. Он за прошедшие дни успевает сделать все — еще раз осмотреть комнаты всех уехавших учителей в одиночку благодаря мантии, оставленной для этого дела Арсением, состроить сотни теорий и тысячи причин того, почему все развивается так. Антон находит один из пропавших камней в личной комнате Утяшевой — подгадывает удачно время, когда замдиректора, оставшаяся на каникулы в замке, все-таки школу покидает. Потом еще долго сидит в собственной комнате, перебирая исписанные листы с пометками отца Попова — крутит в голове мысли шальные, которые от «это может быть и Утяшева» до «она гребанный профессор зельеварения, ингредиенты в ее комнате — это нормально». Решается пойти напролом — ловит Шеминова, вернувшегося в школу на пару дней раньше, у кабинета, улыбаясь совсем легко: — Профессор, мне нужен ваш совет. Преподаватель брови в удивлении поднимает, но все же приглашает войти — они проходят в пустующий класс, и Антон радуется тому, что с профессором ЗоТИ находится в хороших отношениях, которые позволяют вот так отрывать человека в законные, в общем-то, выходные. — Что случилось, Шастун? — усмехается по-доброму Станислав, усаживаясь за стол и вскидывая на студента лукавый взгляд. — Только не говори, что все каникулы занимался учебой, и совет тебе нужен именно в эту степь. — Ну-у, почти так, — усмехается Антон в ответ. Про учебу речи уже давно не идет — как-то сменились приоритеты — а больше всего из прошедших каникулярных дней Антону запомнился тот, когда здесь был другой староста. Но про осмотр комнаты коллеги профессора волшебник предпочитает все же умолчать. — Знаете, я наткнулся в библиотеке на статью о темной магии… — Антон все же пододвигает ближе стоящий неподалеку стул, чтобы сесть напротив мужчины. — И вычитал о том, что существуют зелья, которые могут менять сознание подопытных. Что-то вроде заклинания «Империус». Шастун не врет — он действительно просидел в библиотеке большую часть времени, пытаясь найти хоть что-то о том, как могли оказать влияние на его друзей, ведь пророческие «пошедшие с ним добровольно» из головы не уходят. — Так, — уже более заинтересованно откликается преподаватель, локтями о стол опираясь и складывая кисти у рта. — Ну и я хотел бы узнать, какие ингредиенты для этого нужны, — брякает Шастун будто бы по-дурости. На самом деле — Антон не дурак и, к сожалению, вынужден подозревать всех. Показаться наивным сейчас — не проблема, потому что, в конце концов, он ничего не теряет. Этот разговор либо даст волшебнику новые зацепки благодаря знаниям преподавателя, либо… Шеминов, конечно, не подходит на роль преступника от слова совсем — но чем черт не шутит? Если Антон пропадет после этого разговора — Арс сможет закончить все это, потому что тому предусмотрительно было отослано письмо о том, какую провокацию собирается провернуть Шаст. Антону эта мысль, конечно, мурашками по всему телу — и он искренне надеется, что ошибается. Но даже если и нет — игра стоит свеч, потому что он от этой неопределенности устал просто чертовски. — Антон, — вздыхает преподаватель, качая головой — смотрит из-под ресниц на мага заметно тяжелее, отчего староста сразу же чувствует себя неуютно. — Во-первых, я удивлен, что тебя интересует эта тема. Во-вторых — предпочту сделать вид, что не слышал того, о чем ты спрашиваешь, потому что это, — Шеминов прищуривается опасно, подаваясь чуть вперед — и в чужих глазах заметно беспокойство вперемешку с настороженностью, — звучит так, будто ты решил увлечься аналогами темной магии. Антон — замирает, вслушиваясь в собственные слова. По сути — так это все и звучит. — Нет, что вы! — спешит разуверить Шастун, морщась едва заметно от того, что ему по ошибке приписывают — но наблюдает за реакцией волшебника внимательно, не упуская ни единой детали. — Просто я… Доклад хочу написать. Шеминов прыскает, от стола отклоняясь и смеряя Антона взглядом — оба понимают прекрасно глупую ложь, но Антон до последнего держит маску, пусть и замечает, что профессора это скорее веселит, чем беспокоит возможными страхами о раскрытии. — Антон, если бы я тебя не знал, то сказал бы о том, что спрашивать такое, когда в школе пропадают волшебники — подозрительно, — выдыхает Шеминов, но, только Антон хочет возмутиться, цокает языком и качает головой. — Послушай, я знаю, что тебе нелегко, но… Не стоит рисковать собственной жизнью. Я уверен, что ситуация выправится. Шаст хмыкает, кивая неуверенно. Шеминов скользит по нему укоряющим взглядом — как делает обыкновенно, если Антон палку перегибает или достает его после пар тысячи раз новыми и новыми заклинаниями, которые хочет освоить перед поступлением в школу Авроров. — Да и про зелья спрашивать тебе у Утяшевой надо, а не у меня, — добавляет профессор, плечами пожимая. — Я, конечно, учитель по защите от темных искусств, но здесь все-таки больше про магию как таковую, чем снадобья. — А если магия? Есть ли заклинания, похожие на «Империус»? — оживляется тут же Антон, подаваясь вперед, отчего преподаватель вскидывает в удивлении брови. — Или, быть может, заклинание, способное… Забрать чужую силу? На последних словах Шастун сам вздрагивает — догадка приходит к нему неожиданно и как-то очень вовремя, потому что раньше он ведь и не думал. Не думал о том, что смешение крови четырех стихий — вполне может быть ритуалом для поглощения чужой силы, а не усиления собственной. В таком случае — и пропавшие ингредиенты могут оказаться случайностью, всего лишь неправильной догадкой отца Арсения. — Антон, — хмурится Шеминов, в миг замечая чужой загоревшийся взгляд. — Ты пугаешь меня. Шастун смотрит на профессора — уверенно, потому что понимается вдруг. «Если ты скажешь, что мне лучше не лезть в это — ты можешь быть в этом замешан». — Какой ты упрямый, — выдыхает Шеминов после продолжительного молчания, буквально по глазам читая типичное антоновское «я не успокоюсь». — Ладно, Шастун, тебя, видимо, не переубедить. Такое заклинание есть. И Шаст — улыбается несдержанно, ловя предостерегающий взгляд. — Сделаем вид, что я говорю тебе это только потому, что не понимаю твоих мотивов, — предупреждает профессор, пододвигая к себе обрывок листа и обмакивая перо в чернильницу. — Это — книга, в которой собрана похожая информация на ту, что ты ищешь. Сами заклинания там не написаны, думаю, ты это понимаешь — в Хогвартсе таких нет. Но с пониманием может помочь. — Спасибо, — кивает активно Антон, забирая исписанную бумажку — на ней аккуратным почерком выведено название фолианта. Шаст замирает на мгновение — думает о том, стоит ли говорить больше, чем собирался, но… Он должен проверить. — А если бы, ну, не знаю, — он поднимает на преподавателя внимательный взгляд, чуть склоняя голову, — существовал ритуал, который мог бы… Дать волшебнику особую силу. Такое возможно? Следит за чужой мимикой внимательно — чтобы заметить хотя бы толику подозрительного удивления или опасности в чужом взгляде — но Шеминов лишь хмыкает в ответ, задумчиво потирая подбородок. — В теории… Наверное, да, такое возможно, — профессор отрывает взгляд от одного из поношенных учебников на столе и возвращает к студенту. — Ты думаешь, что пропажи могут быть связаны с этим? — Именно так я, профессор, и думаю. Шеминов вздыхает, откидываясь на спинку стула и разводя руками — по взгляду видно, как тот и сам осмысляет полученную информацию, но все же качает головой. — Прости, Антон, я не могу говорить с тобой об этом. За один только наш разговор меня могут уволить, — он презрительно поджимает губы, переводя взгляд куда-то за стекло огромного окна, едва освещающего большой кабинет. — Единственное, что я могу сказать — мы с другими учителями делаем все для того, чтобы в Хогвартсе было безопасно. «Ага, как же». — Я понимаю, — кивает Антон, поднимаясь с места и быстрым движением пряча в карман сложенный листок. — Спасибо, профессор, я пойду. — Будь осторожнее, — просит Шеминов, взгляд возвращая к уже уходящему студенту — Шаст в ответ улыбается едва заметно уже у дверей. Книга в библиотеке действительно находится — и даже не в Запретной секции, а вполне себе на очередном стеллаже обучающей литературы. Антон ее успевает прочитать за одну из бессонных ночей — и убеждается в том, что темная магия, позволяющая поглощать силы других волшебников, действительно существует. Однако ни о какой сверхсиле в таких случаях речи не идет — разве что темный маг собирается питаться чужой энергией постоянно на протяжении всей жизни. Тогда роль ингредиентов может быть весьма тривиальной — обычным зельем, благодаря которому волшебники «идут следом по своей воле». Не зря же из тех же самых составляющих варят приворотное. Антон в догадках теряется — потому что большей информации в Хогвартсе не выходит найти, разве что — в Министерстве, но вряд ли доступ к свиткам темного колдовства есть у кого попало. Мыслями он снова возвращается к Макарову — тот ведь работал в Министерстве долгое время, в сраном Отделе Тайн, и действительно все может быть так, что самая простая версия может оказаться и самой верной. Подозревает Антон всех — и у него уже голова пухнет от этого. Преподавателей — куча, и каждый из них может быть замешан, даже те, о ком Шастун не думает от слова совсем. Остатками сознания понимается — если догадка про то, что именно Антон в этой всей каше играет немалую роль, верна, то тот самый темный маг должен знать его самого, отчего уже выбирать остальных жертв. Или знать лучше самих пропавших — но у Димы и Окс пары едва совпадали, а вот пропавшая гриффиндорка ходила на пару тех, что и Антон. В том числе — трансфигурацию. Но для того, чтобы обвинить Макарова, не хватает доказательств от слова совсем — ну и что, что он работал в Министерстве, этого ведь по-прежнему мало. Шастуну хотелось бы верить в эту версию — да что там, он верит в нее всецело и, был бы преподаватель в школе на этих каникулах, обязательно бы устроил и тому некое подобие провокации. Но пока — они с Арсением вновь повисают в пустоте, потому что все еще непонятно, как выловить того самого мага, за которым студенты, кажется, сами идут. Почему именно «людские слабости откроют путь к бессмертной и бескрайней силе»? Какие были слабости у тех, кто пропал? Оксана насекомых боялась, а Позов — не поступить в целительскую академию, но, как это может вязаться с темной магией, Антон решительно не понимает. Рождество уже наступило — и начался тот самый год змеи, в который пророчество обязалось исполниться. Все, что сейчас они могут — ждать, выискивая новые зацепки, и надеяться, что следующим не будет кто-то из них. «К черту», — думает Шаст, докуривая третью сигарету и прикрывая глаза.

***

Железнодорожная платформа у Хогсмида гудит — поезд прибыл едва, а из него уже вываливаются десятки студентов под руководством старост. Антон ловит своих лягушат — «юных львов» — тех, что помладше, потому что старшекурсники вполне себе в состоянии через Хогсмид дойти своими ногами. Улыбается счастливо, когда из вагона прямо к нему в объятия выпрыгивает Варнава — верещит так, что уши закладывает у доброй половины прибывших студентов: — Ша-аст, я так скучала! И они сжимают друг друга в объятиях, смеясь глупо — и этому прохладному январскому дню, и отшатнувшимся от них волшебникам, и, наконец, долгожданной встрече. — А я-то как, — признается честно Антон, улыбаясь ласково — но подруга уже требовательно тыкает ему прямо под ребра, мол, не забывай про работу. И они на пару координируют юных волшебников, а у Шаста с губ не сходит улыбка — только подумать, они не виделись всего лишь неделю, а кажется, что целую жизнь. Антону Кате ведь столько всего нужно рассказать — и плохого местами, и хорошего — про Арсения. Конечно же, про Арсения. И Шаст себя не обманывает в том, что он ждет. Озирается по сторонам чаще положенного, пытаясь выцепить среди толпы зеленые мантии, но факультет Слизерина, кажется, в этот раз в самом конце перрона — зато Когтевран неподалеку совсем, и Антон видит счастливую Кузнецову, которая улыбается ему радостно, махая рукой. И внутри все горит от радости и волнения — тревоги позади остаются, потому что у каждого второго на этом перроне если не радостные, то как минимум спокойные улыбки, будто все возвращается на те места, что должно. И, наверное, Антону везет — Пуффендуй и Когтевран уходят с вокзала чуть раньше их самих, а одна из гриффиндорок в поезде забывает очень важный ей шарф. Варнава, усмехаясь слишком бодрому Шастуновскому «я останусь, иди!», все же слушается, уводя часть группы вперед. И Антон перенимает шествие за оставшимися как раз в тот момент, когда мимо с конца перрона проходят волшебники Слизерина — и их староста выцепляется взглядом где-то в потоке. Вот только взгляд голубых глаз, который ловится сам собой, вдруг сковывает все внутри — холодной скоростью, с которой коллега отводит взгляд так, будто и не заметил высоченного Шастуна среди более юных волшебников. Улыбка, растянувшаяся на губах, меркнет тут же — а внутри бьет что-то под дых той самой тревогой, обнажающей зубы, что всю неделю сидела где-то в душе. — Антон, мы идем? — возмущенно тянет один из подопечных откуда-то сбоку. — А… Да, конечно, — бормочет Шастун, заставляя себя взгляд от Арсения оторвать — тот теряется в толпе тут же, то ли ускоряя шаг, то ли исчезая совсем. И внутри — зарождающаяся вопреки мыслям буря, хотя Антон пытается себя убедить, что не случается ничего. Пытается разумом — но все чувства оголены сейчас до предела, и почему-то кажется, что именно они кричат, буквально воют о правде. Что-то не так. Потому что это не должно было произойти так — Антон понимает, чувствует, что что-то случилось. Не то чтобы Арсений должен был на шею ему броситься, как Варнава — конечно же нет. Но не хочется верить, что Попов на него не взглянул почти — или, что страшнее, взглянул так, будто Антон один из многих. И снег скрипит под ногами, отзываясь внутри раздражением — Шаст не чувствует даже пробирающего холода, не слышит привычных вопросов от младшекурсников, пока проводит их через Хогсмид, уже даже не смотря по сторонам ожившей деревни. Он этим непонятным взглядом связан. Так сильно, что дышать выходит едва-едва, и хочется закурить прямо здесь. Но Антон берет себя в руки — заталкивает воющую интуицию как можно дальше, заводит студентов в Хогвартс, провожая до общежития и давая уже привычные наставления. Видит помогающую разбирать каким-то девчонкам чемоданы Катю, но, словив ее взгляд, лишь поджимает губы и выходит из гостиной факультета тут же — подруга, кажется, порывается было за ним, но ее останавливают другие студенты. Шаст должен проверить — должен успокоить себя прямо сейчас, потому что иначе — все валится с рук. И паника подступает к горлу комком — черт возьми, Шастун давно не чувствовал себя так тупо, потому что проигрывает порыву совсем. В том, что по лестницам бежит почти, что, залетая в гостиную старост, сразу по сторонам оглядывается — не видит никого предсказуемо, потому что нормальные старосты, в отличие от него, с поста не сбегают из-за каких-то глупостей. Но все, что хочет сейчас Антон — увидеть Арсения и понять, что все по-прежнему, что все хорошо. Он убеждает себя, что переживает зря — в конце концов, Арсений и правда мог его не заметить, это же глупость. Антон поднимается на смотровую — дергано вытаскивает сигарету и поджигает ее, затягиваясь тут же и от привычного жжения в легких прикрывая глаза, стараясь успокоить разогнавшееся от пустяка сердце. Это все глупость — но почему тогда все внутри воет плохим предчувствием, так сильно цепляясь за детали? От курения становится легче — Антон успевает обмерзнуть немного, потому что скидывает мантию где-то в гостиной. Спустившись, видит Иру с Аленой — девушки переговариваются о чем-то, но, едва заметив Шастуна, замолкают. — Антон! — радостно восклицает Кузнецова, бросаясь в объятия. — Привет, — тянет Шастун, улыбаясь тепло и легким движением приобнимая девушку. Он переводит взгляд на Алену — та в знак приветствия лишь кивает, поджимая губы как-то задумчиво, но взгляда не отводя. Если Алена здесь — значит, Слизерин уже заселился. — А где?.. — бормочет было Шастун, выпуская Иру из объятий, но осекается — однако Гоури его взгляд ловит, усмехаясь как-то криво. — Только что ушел. Шаст не обращает внимания на недоуменный взгляд Кузнецовой рядом — следит за взглядом темных глаз Алены, которая, будто случайно, мажет им по оставленной на диване алой мантии Гриффиндора. Чувство тревоги колет вновь — пониманием того, что девушки тоже едва ли вошли, потому что разговаривали у самых дверей. Пониманием, что Арсений, кажется, ушел в тот момент, когда понял, что Антон уже в Башне. — Я про Катю, — на автомате усмехается Шастун, обводя взглядом комнату. — Мы с ней потерялись что-то… Потому что — не Ире, а уж тем более не Алене знать, что у него на душе. Шаст под этим незамысловатым предлогом гостиную покидает — бредет вновь в сторону общежития собственного факультета уже спокойнее, едва заметно даже самому себе прокручивая кольца на пальцах, потому что чувствовать себя идиотом — неожиданно заебывает. «Успокойся наконец, придурок». Катя находится в гостиной факультета, и еще какое-то время старосты сидят вместе с алыми волшебниками курсами старше, общаясь о разных вещах — кто как отдохнул и отпраздновал Рождество, что получил в подарок и как не хотел возвращаться на учебу обратно. Тему того, что после каникул студентов вернулось всего две трети от основной массы, никто не поднимает — многие родители не решились отпускать юных волшебников в место, где продолжаются пропажи, и все понимают это без слов. Впрочем, Антону важно, что вернулись его друзья — хоть он и знает, что Катя свою возможность возвращения отбивала у родителей с боем. Шаст думает, что себя отпустил — думает так, пока не заходит в столовую, тут же проигрывая себе самому и несдержанно оглядывая зал. Находит знакомую фигуру сразу же — за столом Слизерина, рядом с Гоури, но из мыслей тут же вырывает радостный голос Варнавы под боком: — Матвиенко-о! Шаст оборачивается, наблюдая, как Катя на Сережу налетает буквально; тот ловит ее, едва с ног не валясь, и смеется громко, стискивая в объятиях и чуть приподнимая над полом, чтобы потом отпустить. — Ну вот, а говорила, скучать не будешь, — ухмыляется Сережа в тот момент, когда подруга вылезает из объятий и гордо вскидывает голову. — Мало ли, что я говорю, — бросает она равнодушно, но улыбка выдает с потрохами. Сережа, наконец, смотрит и на Антона — улыбается тому в ответ, пожимая руку. И Шаст, наверное, с ума сходит — но видит чужие слегка поджатые губы и ненароком брошенный за стол Слизерина взгляд. — Ну я пойду, э-э, есть, — произносит Матвиенко, тут же возвращая взгляд к Варнаве и улыбаясь уже менее искренне. — Увидимся при возможности. И Катя не успевает даже спросить, почему он не садится с ними — как все разы до — как Сережа уже скрывается среди бушующих в столовой волшебников, пробираясь к столу факультета. Девушка оборачивается на Антона с явным вопросом — но Шаст лишь пожимает плечами, опуская взгляд и проходя вперед подруги за их места. Не поднимает взгляда на Попова специально — потому что знает, что на него не посмотрят в ответ. Ему не кажется.

***

Шастун упрямо сидит на диване в их гостиной, не отрывая от пламени в камине взгляда. В речь коллег не вслушивается даже — Ира с Катей болтают о чем-то вот уже которую минуту, пока Алена сидит в кресле неподалеку, больше наблюдая, чем участвуя в диалоге. Антон чувствует себя выпавшим из реальности совсем, но не то чтобы сильно переживает. Точнее, переживает, но не об этом — о том, почему Арсений после ужина в Башню так и не возвращался. Шаст видел, как тот уходил на пару с Матвиенко — и Антону, все-таки, не тринадцать, чтобы догонять их и пытаться выяснять что-либо впопыхах. Антон постарше — поэтому он упрямо дожидается того, что Попов вернется в эту гостиную, как бы тот встречи ни избегал — а кажется, вопреки всем здравым мыслям, именно так. — Шастун, а ты? — подает вдруг голос Алена, отчего парень, утопший в мыслях, вздрагивает едва заметно, переводя взгляд от камина к волшебнице. — Что? — Как каникулы провел, говорю? — усмехается девушка, будто бы довольная тем, что выдернула из относительно спокойного состояния. Антон про себя фыркает, сдерживаясь от едкого «да так, знаешь, спал с твоим парнем». Самого же от собственной мысли передергивает — от словосочетания «твой парень» — и потому приходится улыбнуться натянуто с банальным: — Прекрасно, Алена. Но нервы не утихают все равно. Девушки его больше не трогают — да и время приближается к патрулю, а потом Ира с Катей встают, бормоча что-то про то, что сейчас снова придется гонять разбушевавшихся от эмоций студентов по коридорам, и выходят из Башни. Алена, мазанув по Шастуну в черт знает который раз за вечер задумчивым взглядом, поднимается тоже — но уходит наверх, в свою комнату, оставляя Антона наедине с сумбурными мыслями. Он чертыхается, понимая, что ждать бессмысленно — если все так, как он думает, Арсений появится сильно позже окончания патруля. Шаст в очередной раз выходит на смотровую — в конце концов, ему все может просто казаться, но даже если и не так — он все еще не настолько жалок, чтобы бегать за кем-либо другим в поиске ответов. Даже если это Арсений.

***

После зимних каникул, слава богу, истерии среди старост нет — потому что уже не нужно носиться с документами, как в начале года, и все просто возвращается на круги своя, будто бы замок никуда и не разъезжался. Антон просыпается чуть раньше обычного — спится сегодня на удивление плохо, но это, в принципе, не страшно, потому что он таким бодрым оказывается не один — в гостиной уже Варнава, чему парень больше рад, чем нет, несмотря на желание побыть одному. — Антош, все нормально? — Катя, сидя на диване, окидывает друга обеспокоенным взглядом, но тот лишь улыбается в ответ. — Да, просто не выспался. Он с ней поговорит — обязательно. Когда сам со всем разберется. Антон хочет было уже присоединиться к подруге, как слышит позади себя, с лестницы, шаги — оборачивается и встречается взглядом с голубыми глазами. Встречается — и пружина внутри напрягается вновь, потому что в знакомых глазах — ни намека на радость встречи. — Доброе утро, — бросает Алена, огибая Антона, но ему и дела нет — тот замирает напротив всего на мгновение остановившегося Попова. — Привет, — выдыхает Шастун, не в силах отвести взгляда — и голос проседает против воли, той самой тревогой. Потому что в ответ — слишком холодный и безразличный взгляд, всего в пару секунд. — Привет, — бросает сухо Арсений, в один шаг обходя замершего Шастуна и явно собираясь уйти. У Антона внутри опускается все, леденея. — Покурим, Арс? «Давай поговорим». Арсений тормозит всего на мгновение — не оглядывается даже. — Спасибо, не хочется. И покидает Башню тут же на пару с Аленой, отчего все внутри окончательно разбивается — и Шаст выдыхает судорожно, чувствуя, как в горле пересыхает. Ему не казалось — ему, черт возьми, не казалось. Только не это. — Шаст? — обеспокоенно зовет Варнава, замечая, как замирает посреди гостиной друг — бледнеет, сглатывая так, будто ему только что резанули ножом по груди. — Шаст! Антон не слышит будто бы, потому что в голове мысли в отчаянии путаются. Замечает подругу лишь тогда, когда она оказывается прямо напротив — сжимает его плечи, встряхивая едва, с такой тревогой заглядывая в глаза, будто Шаст может прямо тут на пол свалиться. — Антон, прием! Что случилось? — Кать, я… — бормочет Шастун, поднимая наконец взгляд — сталкивается со светлыми глазами подруги, горящими беспокойством, пробирающим до самой души, но мысли даже от этого не собираются в кучку. — Блять… Антону самому в этом не разобраться.

***

— Блять, Матвиенко! — грозный рык Варнавы заставляет волшебника вздрогнуть, когда девушка нагоняет его среди коридоров, резким движением разворачивая за плечо. — А ну объяснись! Сережа сглатывает, смотря в разгневанные голубые глаза — этими молниями можно не одно поселение спалить, он уверен. — В смысле? — бормочет Матвиенко, пока Катя с шипением толкает его к окну, ибо вокруг собираются слишком любопытные студенты. — В коромысле, — бурчит она, сверкая глазами в сторону замерших неподалеку волшебников — те посыл понимают, взгляды тут же отводя и продолжая движение к следующему кабинету. Внутри Варнавы такая отчаянная злость, что девушке самой страшно. Потому что Антон рассказывает ей все — наконец-таки! — но честность друга в этот раз не радует, вовсе наоборот. Ей за Антона — больно, почти физически. От его потухающего взгляда, от напряжения в теле и голосе, от искреннего непонимания, что происходит — потому что в таких вещах, она знает, люди могут чувствовать любую, даже самую малую перемену в отношении. — Что за хуйня с Арсением? Катя хотела бы говорить с Матвиенко не так — не наезжать, наблюдая за нахмуренным выражением лица и поджатыми губами, не выбивать информацию собственным волнением за друга. Она бы хотела с ним все обсудить радостно — представляешь, дорогой, мы не ошиблись с тобой! Правы были! Вот только Сережа — закрывается, наверняка зная и без Варнавы, про что идет речь. — Я тороплюсь, извини, — хмыкает он, убирая чужую ладонь с плеча и отворачиваясь. Катя друга не узнает — от слова совсем. Этой холодности на лице, равнодушия — того, что он просто берет и уходить начинает, оставляя ее наедине с собственными эмоциями. Что-то знакомое и теплое только в том, что он ее руки, когда с плеча убирает, касается бережно — будто не желая обжечь — но всем остальным видом показывает явное «не пытайся». — Мы не договорили! — вспыхивает Катя, в два шага волшебника догоняя и разворачивая вновь — карие глаза в ответ смотрят с похожей злостью. — Сережа, блять, я вообще-то… — Хватит, — отсекает Матвиенко, хмурясь еще сильнее. Варнава смотрит в почти родные глаза. Варнава Матвиенко не узнает. — Я знаю, про что ты говоришь, — цедит он, прищуриваясь опасно и делая шаг навстречу — словно вбивая в чужую голову мысль. — Но это не наше дело. И я не буду с тобой ничего обсуждать. Внутри ломается что-то — идет трещинами, проступая на губах волшебницы горькой усмешкой. — Вот так, значит? Хорошо, Сереж. Я тебя поняла, — понимающе склоняет голову девушка, разводя руками и отступая на шаг — обводит друга взглядом, задерживаясь на чужих глазах — будто пытается выискать остатки чего-то знакомого, но предсказуемо видит лишь лед. — Я тебя поняла. Уходит, не замечая, как Сережа сжимает кулаки, провожая подругу взглядом. Не равнодушным — далеко нет — но ей он знать не может позволить. Потому что Арсения он не может предать. «Обещаю. Я не расскажу, Арс». Как бы тяжело ни было самому.

***

— Стой, блять! Шаст видит, как морщится показательно Арсений, когда он разворачивает его за плечо к себе. Вновь прикасаться кажется чем-то новым — болезненным от равнодушного взгляда, поднятого прямо к глазам, от вскинутой в вопросе брови и сложенных на груди в закрытом жесте рук. Катя ему рассказала — рассказала о неудачном разговоре с Матвиенко, но Шаст, право слово, даже не удивился. Потому что он Арсения знает — и тот вполне предсказуемо закрыл все каналы, по которым информация о его поведении могла бы попасть к Шастуну. У Антона от этого понимания уже не волнение, а самая настоящая злость. Злость на того, кто еще недавно стонал его имя — а сейчас стоит напротив, смотря так равнодушно в глаза и даже губы не поджимая — будто говорит без эмоций с одним из многих, неинтересных ему людей. — Какого хрена ты бегаешь от меня? — шипит Шастун, не отводя требовательного взгляда. — Арсений, что происходит? И это уже — клише какое-то чертово, потому что опять, черт возьми, снова. Опять Попов выдумал себе что-то — а Шасту за ним увиваться и пытаться понять, что вновь сделал не так и почему его величество Граф ведет себя как последний скот. — А что-то происходит? — вскидывает бровь еще выше Арсений, но на мелькающий ураган в зеленых глазах не реагирует совершенно. — Да, блять, — Шаст не выдерживает — хватает коллегу за плечи, встряхивая едва, потому что хочется по этому равнодушному лицу кулаком съездить. — Если ты так ведешь себя для того, чтобы никто не догадался, что между нами, то это… — О чем ты вообще, Шастун? — презрительно цедит Арсений, чужие ладони перехватывая и отрывая от себя резким движением. Оглядывается по сторонам — выходящие из класса студенты наблюдают за старостами с интересом, и, кажется, только этот факт заставляет Попова нахмуриться и вернуть к коллеге едва заметно загоревшийся в ответной злости взгляд. — О чем я?.. — шипит Антон, делая шаг навстречу. — А, тебе напомнить, что… Договорить ему не дают — Арсений резким движением хватает его за плечо, буквально оттаскивая к повороту, подальше от лишних ушей. Но Шаст зол — ох, как он зол! — и прерывает попытку на полпути, и плевать ему, что другие услышат. Арс чертыхается — останавливается, мельком пронзая замерших неподалеку глазеющих опасным взглядом — и возвращает его к зеленым глазам. Взгляд ядовитый, будто бы говорящий: «ладно, сыграем по твоим правилам». — Мы можем поговорить нормально хоть раз? — почти рычит Шастун, теряясь в собственном урагане эмоций совсем. Арсений обводит его взглядом — а потом, хмыкнув, приваливается спиной к стене, вновь руки на груди складывая, будто за представлением наблюдая. На тонких губах замирает усмешка — презрительная, почти скучающая, и голубые глаза сверкают уже не равнодушием. Самым настоящим презрением. — Говорить с тобой? О чем, прости? — Попов еще раз, уже показательно, обводит коллегу взглядом, будто вещь для примерки. — Разве я что-то тебе обещал? Злость схлопывается — исчезает в одно мгновение, потому что Антон не может увидеть в чужом взгляде ни толики лжи, а чужая поза — такая уверенная, словно за ним наблюдают, как за шутом. «Ты пиздишь», — думается отчаянно, и Шаст все силы бросает на то, чтобы не выдать появляющийся страх в собственном взгляде. Но произнести обвинения не выходит, потому что Арсений, его Арсений, не может смотреть на него сейчас так. Попов замечает заминку — будто читает все мысли в глазах — и ухмыляется еще шире, чувствуя направленные на них взгляды. Антон жалеет о своем решении поговорить в коридоре в последний момент — как и о том, что не позволил Арсению увести себя подальше от сокурсников — когда понимается, что их, черт возьми, действительно слышат, но коллегу остановить не успевает. — Между нами ничего нет и быть не может. Или ты думал что-то другое? Это неправда. — Ничего нет? — шипит из последних остатков самообладания Шастун, и срать ему уже на чужие уши — в один шаг он оказывается ближе, вжимая Попова в стену за плечи, выплевывая яростно: — Ты издеваешься?! Внутри — буря из страха и злости, из неверия и боли, из уверенности в том, что не могло сложиться все так. Но чужой взгляд — в подтверждение самому страшному, тому, чего не хочется слышать — и Шаст закрыл бы сейчас уши ладонями, чтобы не признавать того, что уже понимает. А Арсений того, что его в стену вжимают, будто не замечает — продолжает стоять ровно и смотреть свысока, хоть ростом ниже всего на пару жалких сантиметров. — Бедный Шастунишка, неужели ты подумал, что наш секс что-то значил? — ядовито улыбается он. И это — выстрел, куда-то глубже, чем в слабое тело. Антон сглатывает, сжимая руки на чужих плечах сильнее — а внутри крошится все окончательно, замирая рваным выдохом с самых губ. — Что?.. Нет нет нет нет Верит — вопреки желанию верит чужим словам, потому что в голубых глазах сейчас сталь. Презрительная, надменная — до жути безразличная, вместо тех самых слов, которые хотелось услышать. Шаст хотел, чтобы он ошибался — хотел так отчаянно, что, будь возможность вернуться назад, он бы не начал этот диалог в гребанном коридоре. — Зачем тогда? Почему, Арс?.. — уже почти шепчет Антон, не слыша, как начинают переговариваться вокруг студенты, как собственный голос проседает против воли. Чувствует, как в волнах отчаяния тонуть начинает — не может быть это правдой, скажи же, что шутишь! — но раз за разом режется о стекло лазурных глаз, теряя последние силы. Потому что Арсений сейчас — не шутит, не закрывается. Говорит правду. — Мне было скучно, знаешь? Захотелось разнообразия, — пожимает плечами Арсений, будто бы оценивающе пробегая взглядом по лицу, которое еще совсем недавно покрывал поцелуями — Шасту от этого взгляда больно так, словно его щеки режут ножом. — А тут ты — весь из себя «ненавижу тебя, Попов, фу таким быть!». Ну и мне стало интересно, как долго ты выдержишь, прежде чем прыгнуть ко мне в постель. Шаст не слышит смешков в толпе — не видит Варнаву, бросившуюся вперед и лишь в последний момент остановленную Матвиенко, не слышит ее матов и попыток вырваться, не замечает едкую ухмылку Алены. Не слышит ничего — кроме жестоких слов того самого человека, скручивающих и разрезающих все изнутри. Руки на чужих плечах разжимаются сами по себе, опадая к телу, и Арсений усмехается этому — противно и желчно, так, будто отшивает какую-нибудь первокурсницу. Хотя, по сути, действительно ведь — отшивает. Черт. — Так что спасибо, но, — взгляд голубых глаз темнеет в секунду — и Арсений грубо отталкивает коллегу от себя, отрываясь от стены и делая шаг навстречу, переставая играть в насмешливость и наконец выпуская наружу стучащее в висках раздражение всем этим спектаклем. — Не смей подходить ко мне больше, — и очередным выстрелом, не отводя пристального взгляда: — Ты мне противен, Шастун. «Ты мне противен». Кровь стучит в висках — гул голосов вокруг слышен словно сквозь стену, и Антон оборачивается вслед Попову в последний момент, перед тем, как тот пропадет среди толпы удивленных студентов: — Ну и катись! — кричит Антон так громко, что самому впору оглохнуть. — Иди нахуй, Арс! Ты мне нахуй не нужен! И он бы кричал еще — до тех пор, пока от отчаяния не подкосились бы ноги, пока горло не свело судорогой, но его подхватывает Варнава, наконец вырвавшаяся от Матвиенко и сжимающая в объятиях крепко, не позволяя упасть — то ли на пол, то ли в окончательную темноту в самой душе. — Тише, милый, тише, — шепчет она, поглаживая по волосам, но эти прикосновения не замечаются. Шаст видит брошенный к нему жалостливый взгляд Матвиенко — замечает и другие, чужие взгляды, направленные на него, и от этого становится тошно. Жалкий и отвратительный — какой же он жалкий, блять, просто пиздец. Это понимание режет еще сильнее, тем самым позором на виду у всей школы — у будущих слухов и насмешек — и хочется исчезнуть прямо на этом месте, отмотать время вспять или не существовать вовсе. Из последних сил Антон вырывается из удушающих сейчас объятий — игнорирует желание послать подальше и Матвиенко, и всех толпящихся вокруг волшебников, и почти бегом скрывается за поворотом, чтобы впервые в жизни пропустить пары не по уважительной причине. Чтобы потом, уже в Башне, давиться чужими словами, сгибаясь пополам и отчаянно воя. Потому что это — реальность, где он Арсу не нужен. Потому что все между ними — чертов обман, в который он так наивно поверил.

***

День, когда

Арсений вернулся из Хогвартса

Флейм помогает трансгрессировать прямо к воротам поместья — Арсений вздыхает судорожно, к ощущениям до сих пор непривыкший, и поглаживанием благодарит птицу за помощь. Феникс, заурчав, улетает тут же восвояси — подальше от дома, который одним своим видом внушает тревогу. У Арсения на душе — что-то похуже кошек, потому что с каждым шагом к собственному жилищу ощущается нечто, что вот-вот готово разразиться цунами. Мысли и так сжимают сознание дико — до безумия, обо всем, что они успевают узнать и о чем так не хочется говорить. И пусть в этот чертов день отсутствия дома удается забыться — погрязнуть в другом человеке по собственной воле — сейчас понимание трудностей колет все тело. Попов хочет надеяться, что не произойдет ничего — хочет искренне, потому что, кажется, отпирает наконец что-то внутри себя самого, понимает наконец то, зачем было все в его жизни. Но с каждым шагом к дому становится все тревожнее — тем самым ощущением чего-то неминуемого, что должно разрезать жизнь на до и после просто потому, что не бывает в этом мире счастливых концов. Интуиция не подводит — едва Арсений входит в дом, чувствует будто сгустившийся вокруг воздух. Он должен был появиться здесь примерно в это же время вчера — не сегодня, и отсутствие собственного сына Сергей точно заметил, потому что не мог не — ведь вчера этот дом наверняка вновь был заполнен важными магами, с которыми Арсений обязан был говорить. И Арсений хочет было уйти в свою комнату — но слышит из ближайшей гостевой повелительный голос отца: — Арсений, зайди. И внутри все сжимается вновь — тревожным предчувствием, тяжестью, которая давит к земле. Арсений выдыхает, успокаивая дрожь в пальцах — ему кажется, что у него сейчас все написано на лице, а очередная маска не клеится вовсе. Он открывает дверь, заходя в небольшое помещение, в конце которого знакомый письменный стол. За ним — Министр Магии, его отец, сидящий с ровной спиной, будто на очередном совещании; рядом — Алена, бросающая на вошедшего быстрый, почти что стыдливый взгляд. Арсений смотрит отцу прямо в глаза — и понимает все сразу. Он знает. — Выйди, Алена, — приказывает Сергей, и девушка не медлит ни секунды — проходит мимо Арсения быстрым шагом, взгляда не поднимая, и закрывает за собой дверь. Арсений усмехается, прикрывая глаза и качая головой — надо же, как глупо все-таки складывается. Этого, конечно, стоило ожидать — рано или поздно. Особенно после того, как Арсений решился исчезнуть из дома вот так, зная, к чему может все привести — он знал, да, но все же надеялся, что этот момент наступит как можно позже. Потому что к такому — быть готовым нельзя, но Арсу, если честно, плевать. — Арсений, — зовет отец, и Арс наконец смотрит в ответ — видит тяжелый взгляд, что желчью до кончиков пальцев, сжавшиеся в бледную полосу губы мужчины. И усмехается снова — прямо в лицо, потому что цирк разводить не намерен. Зачем, если они оба все понимают? — Где ты был? — голос отца — ледяной, сжимающий сердце и все живое, что еще осталось внутри. Правда, внутри от живого — прах. И если было что-то и раньше — что-то человеческое, может быть даже семейное, сейчас — чертов пустырь с руинами из обиды и злости. Арсений знает, что бессмысленно врать — потому что Сережа наверняка вернулся в это поместье вчера, а Попову больше, кроме как у друга, быть было негде. В Министерстве разве что — да только он там не появлялся, и отец знает это не хуже его самого — по крайней мере, Арсений уверен в том, что их план раскрыт не был. План — не был, потому что Алена о нем не знала. А вот о месте, в которое Арсений сбежал — вполне, и от чужого, хоть и ожидаемого предательства — нервным, разрывающим смешком где-то в душе. Это случилось бы все равно — рано или поздно, и потому Арсений готов к тому, чтобы сделать слабость своим оружием. Потому что испытывать чувства — не слабость, а самая настоящая сила. — В Хогвартсе, отец. Затхлый воздух душит — скапливается вокруг вязкой тиной, мешая дышать, поджимая колени и скручивая сознание. Но Попов даже не дергается, когда отец резким движением встает из-за стола, а скрип стула за его спиной раздается резью в ушах; не опускает взгляда и тогда, когда Министр обходит стол и встает напротив — на расстоянии пары шагов. Арсению душно, и тело сковывает необъяснимо, но он держится. Потому что обязан — самому себе наконец. Потому что не хочется больше прятать взгляда и соглашаться безмолвно — и он смело растягивает уголки губ в ухмылке, видя, как от одного этого движения у отца дергаются в злобе пальцы, сжимаясь в кулаки, а в глазах разгорается самый настоящий пожар — и сожжет он все живое вот-вот. Арсению страшно, но он, черт возьми, не хочет больше бояться. — Что ты себе позволяешь? — шипит Сергей, делая шаг ближе — Арсений с него взгляда не сводит, едва заметно касаясь пальцем прохладного металла кольца. — Я не хотел верить в то, что… — Это правда, — на одном дыхании произносит Арсений, игнорируя предательскую дрожь в теле — смотрит на отца ответно-злобно, и ухмылка пропадает с лица, сменяясь уверенностью во взгляде. — То, что сказала тебе Алена, правда. Сергей замирает — честность того с толку сбивает, потому что, видимо, оказывается неожиданной. Ждал наверняка вновь, что сын стыдливо опустит глаза, что выслушает нотации и примет чужую сторону — так же, как делал каждый гребаный раз. Но Арсению тошно от этого, и невидимые путы хочется сорвать, даже если вместе с ними отлетят куски кожи. — Это правда, отец, — четко повторяет Попов, делая шаг в ответ — оказывается прямо напротив отца на расстоянии ножевого, и шаг в гулкой тишине режет по ушам. — И мне плевать, что ты скажешь. Потому что я сам могу решать, что делать со своей жизнью. Я сам могу решать, с кем быть вместе. И в чужих глазах — разочарование с примесью отвращения, такое ледяное, что режет что-то внутри. Но Арс говорит — говорит, пропитываясь сутью слов ради себя самого, потому что золотые прутья собственной клетки уже идут ржавчиной, потому что все еще есть силы тот самый маленький огонек в душе сохранить — не позволить ему затухнуть сейчас, хотя больше всего на свете из комнаты хочется выбежать. Это — конец, Арсений понимает. Конец всем сомнениям, потому что если не сейчас — то никогда больше, без шансов отбросить страхи и дорезать до конца то, что решил, вопреки нечеловеческой боли, осознанию того, от чего так долго бежал. И в голове — фальшивый звон бокалов в то Рождество, чужие губы в спальне все месяцы до, лживые заверения самому себе в том, что все правильно, что он не имеет на большее права. Но Арсений имеет — имеет, черт возьми — это право. Улыбаться рассветному солнцу не в темноте собственного поместья, самому выбирать будущий путь, сидеть у водопада потому, что хочется — и целовать губы того человека, которого выбрал сам, как бы долго это не отрицал. Фитиль догорает, и Арсений не позволит пороху взорваться зазря — не после того, как другие люди смогли подарить ему тот огонь, без которого бочке пылиться еще сотни лет. Не тогда, когда начинает вериться самому. Арсений верит — верит самому себе, потому что наконец себя слышит. И он хочет сказать все это — выплюнуть злое про то, что в душе месяцами, если не жизнью; про то, что его никогда не то что на равных не ставили — не ставили даже как сына, что он в их семье будто очередной подчиненный отцу, коих у того тысяча; что жизнь все это время проживал не свою и больше не хочет так — не хочет от слова совсем, не тогда, когда у него хотят забрать единственное, кажется, настоящее, что есть в его жизни, пытаясь загнать в клетку обратно. Хочет — но не успевает и рта открыть, потому что в нос врезается отцовский кулак; потому что от силы удара падает на пол — на колени прямо перед Министром, подавляя вскрик боли в рычании и стирая тут же прыснувшую кровь дрожащими пальцами. И тьма вокруг — все еще в кровь, алыми подтеками на дрогнувших пальцах, отчего на губах замирает больная усмешка. Если не сейчас — уже никогда. — Ты жалок, — шипит Сергей Попов, едва Арс голову поднимает — и бьет снова под аккомпанемент сорвавшегося дыхания и болезненного стона. — Мне противно даже думать о том, что ты посмел… — Я посмел! — рычит Арсений, упрямо голову вскидывая — руки сжимая на каменной плитке до боли, едва ворочая подбитыми губами с привкусом железа — растягивает их в противной ухмылке, выпуская всю отравляющую злость: — Да, отец, я посмел целовать его, я посмел от него стонать — от гриффиндорца, магглорожденного, представляешь? Снова — чужое рычание и удар, и в этот раз Арсений чуть не валится на пол совсем, но заставляет себя удержаться. Скула взрывается ожогом — нестерпимой болью, распаляющей что-то в душе, и внутри режет все, кислород перекрывая. — Ты не посмеешь больше общаться с ним, — цедит Сергей, наклонившись и резко потянув на себя за ворот рубашки, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты забудешь о нем, бросишь, как бросал всех до этого! Ты понял меня? Арсений — смотрит, хоть глаза предательски щиплет от появляющихся больных слез, хоть и выглядит он сейчас жалко, силясь перед темнотой спасти свет, который в ней обязательно должен умереть. — Никогда, — выплевывает он и резко отталкивает собственного отца. Успевает встать на ноги до того, как приходит в себя потерявшийся от этого жеста Министр — Арсений сам бы себе удивился, если бы мог сейчас мыслить трезво — и сплевывает кровь в сторону, тыльной стороной ладони стирая остатки с разбитых губ. Он не проиграет — не в этот раз. — Ты можешь убить меня прямо сейчас, — цедит Арсений, смотря прямо в яростные глаза. — Можешь делать что хочешь, отец. Но ты больше не заставишь меня жить по твоим правилам. Плевать. Арсений — плевать на это хотел, потому что он выдержит, что бы отец ни решил. Теперь — выдержит, и за работу ему бороться не хочется, и за крышу над головой — сбежит, найдет способы, чтобы не прогибаться вновь, чтобы жить так, как хочется самому, и… — Вот так, значит? — голос отца дрожит в злости — и уголки губ приподнимаются лишь на мгновение, когда Министр шепчет почти: — Что ж, тебе терять, видимо, нечего. А Шастуну? И внутри опускается все — запал уничтожается всего одним словом, и Арсений выдыхает судорожно, предчувствуя то, что имеет в виду Министр. — Ты не тронешь его… — шепчет он одними губами. Он ведь не может поступить так. — О, сын, — произносит уже тише мужчина, складывая руки на груди и обводя волшебника взглядом — чувствует, что цепляет нужную струну, и давит целенаправленно. — Поверь, я знаю все, что необходимо. Кажется, Антон хотел стать мракоборцем? Похвально, вот только… Что будет, если отнять у него эту мечту? «Ты, сука, не можешь поступить так!» И Арсению — больно. Не от ударов уже — от чего-то похуже, что изнутри режет, разрывает на клочья. От отчаяния, которое горло сдавливает — разрушает к чертям любой свет, что горел всего пару мгновений назад. Потому что отец угрожает не ему самому — Арс ведь был готов к этому, черт возьми — он угрожает Антону, который не виноват совершенно ни в чем. — Или изъять его феникса, как тебе идея? Да и, знаешь, из Хогвартса тоже могут отчислить…. Продолжает бить — чертовыми словами, и с каждым Арсений чувствует, как корчится в судорогах душа. Как надежда — последняя, совсем слабая, погибает при взгляде в равнодушные глаза собственного отца. — Ты не посмеешь… — шепчет Арсений жалко, сжимая кулаки — ноги, предатели, дрожат так, что хочется вновь осесть на каменный пол, но удается держаться из последних сил. Потому что Антон, черт возьми, этого не заслуживает — ничего из того, что может сделать Министр из своих личных прихотей. Потому что Арс был готов принять что угодно — будь то собственный уход из Хогвартса или еще тысячи ударов — он справился бы, потому что готов нести ответственность за собственное решение. Но он не может позволить себе рисковать тем, кто дал ему свет — только, блять, не Антоном. Ухмылка с уст отца пропадает — тот вновь смотрит тяжело, пробирающе так, что сводит в онемении легкие. Делает шаг ближе и сжимает в одной руке воротник рубашки, резким движением притягивая сына к себе. — Посмею, — обещает он, — потому что мне это не будет стоить ничего. Я слишком много в тебя вложил, Арсений, чтобы терпеть твою дурь, — мужчина морщится и отталкивает резким движением, наблюдая с презрением за тем, как из голубых глаз уходят все остатки эмоций. Потому что Министр знает — он нашел нужный способ, и сын его не ослушается. И Арсению хочется взвыть — боль скручивает где-то под ребрами, разрастается неминуемо от этого тяжелого взгляда человека напротив. Потому что Арс знает — Министр не лжет. — Поставишь свои желания выше его жизни, Арсений? — добивает отец, прищуриваясь опасно. — Лишишь его будущего? «Никогда…» И Попов не выдерживает — падает обратно на каменный пол, коленками ударяясь пребольно, но это не отрезвляет совсем, потому что боль и так внутри где-то, под кожей. Разрастается негаснущим пламенем, выжигая остатки души — и кровь, стекающая из носа и окрашивающая под ногами камень, не замечается даже, потому что внутри кровит намного сильнее. Потому что последняя надежда умирает где-то внутри, захлопывая на золотой клетке замок — в этот раз без ключа. — Я… — бормочет Арсений, не поднимая взгляда и сжимая кулаки до побеления костяшек — до очередных болючих следов-полумесяцев на ладонях, потому что говорить оказывается тяжело нестерпимо. — Я тебя понял, отец. Проигрывает — в который раз.

***

— Сереж, что происходит? — Разве что-то происходит? — Почему ты так говоришь? Твою мать, Матвиенко! Что это было?! Какого хрена Арс позволил себе унизить Антона у всех на глазах?! — А какого хрена Шастун к нему полез? Ай, блять, Варнава, уймись! Это не наше дело! — Как это — не наше? Ты точно — Сережа, а? Кто со мной ратовал за то, чтобы… — И это было зря, Катя. Могу тебе сказать только то, чтобы ты не лезла в чужие дела. — Ах, так?.. Да я… Да ты… А знаешь, иди-ка ты к черту, Матвиенко. Даже не вздумай ко мне подходить. — Как скажешь. Дверь там.

***

День, когда

Арсений вернулся из Хогвартса

Матвиенко слышит, как открывается входная дверь, понимая, что Арсений вернулся. Слышит из прилегающей к коридору гостиной, как отец просит его зайти — и что-то внутри от чужого голоса ворочается противно, словно слепым предчувствием. В коридор Сережа выходит тогда, когда за Аленой закрывается дверь — наблюдает за девушкой, которая приятеля будто не видит, прислоняясь к деревянной поверхности и выдыхая тяжело. Подходит ближе — Гоури смотрит на него нечитаемо, но это неважно. Звукоизоляция в этом доме всегда была отвратительной — то ли из-за щелей под дверьми, то ли из-за высоких потолков и каменных стен, отражающих каждый звук. Сережа слышит — слышит каждое слово чужого отца, каждый посыл, которым тот стреляет в родного сына. Слышит голос самого близкого друга — отчаянный в собственной вере, способный после стольких лет не только выстоять перед отцом, но и пойти наперекор. Голос человека, который давится стоном, и звуки ударов — жестоких, абсолютно неправильных и несправедливых. Голос того, кто сдается — стоит Министру Магии зацепить нужный крючок. У Матвиенко — мурашки по коже, желание взвыть и сбежать, потому что самому до отчаяния больно. Брошенный на Алену расфокусированный взгляд — та едва держится на ногах, закрывая рот руками, пока по щекам льются потоком отчаянные слезы ошибки. — Я не хотела… — шепчет она так, чтобы лишь Сережа услышал, и смотрит впервые в жизни в карие глаза искренне. — Я не хотела, чтобы все было так… Я ведь… — Уходи, — выдыхает тихо Матвиенко, прикрывая глаза и сжимая кулаки. Слышит, как девушка пропадает из коридора — и сдавленное дыхание друга по ту сторону двери, тяжелые шаги Министра Магии все ближе. Не уходит — потому что он не боится, да и нечего, разве что собственной уверенности в том, что помочь другу не в силах. Ведь в этом доме власть — только у одного человека. У того, кто проходит мимо, Сережу будто бы не замечая, но дверь оставляя приоткрытой — и Матвиенко на негнущихся ногах заходит в темное помещение, буквально задыхаясь витающим вокруг холодом. Арсений сидит на полу — в собственной крови, дыша едва заметно. Впервые сломленный настолько, что уже не пытается скрыть — только лицо ладонями закрывает, словно не желая видеть последствия собственного решения. Он не мог по-другому — Сережа знает, но от этого не становится легче. — Сереж, почему?.. — глухо шепчет Арсений, когда тот опускается рядом на колени, едва касаясь чужого плеча. — Почему все… вот так? И в этом почему — сразу все вопросы, которые не нужно, совсем необязательно произносить вслух. Почему отец поступил так? Почему я согласился на это? Почему я должен терять своего человека? Почему моя чертова жизнь — такая? Сереже не нужно видеть глаза друга, которые тот все еще скрывает руками, чтобы знать — эту порцию боли не способен выдержать ни один человек, даже такой, как Арсений. — Не знаю, Арс, — честно шепчет Сережа. — Не знаю. И он бы помочь — рад, но все, что возможно сейчас — это просто сидеть рядом на холодном полу, слушая разбитое дыхание друга. Не задерживать взгляда на запекшейся на лице крови — помогать встать, чтобы не дать упасть вновь то ли от последствий ударов родного отца, то ли от тяжести сказанного обещания. Матвиенко — больно, больнее даже, чем если бы это произошло с ним. Арсений знает, что тот все слышал, потому не говорит о прошедшем вновь — лишь смотрит пустым взглядом, растерявшим все искры чего-то живого. — Пообещай мне, что не расскажешь ему. Знакомый голос слух режет — уже не отчаянием. Смирением. — Обещай, Сереж, — последние эмоции друга, кажется, уходят на эту мольбу в потускневших глазах. — Обещай мне. Сережа обещать — может, потому что он Арсения не предаст. Никогда — даже если весь мир встанет против. Даже, если этим обещанием разрушится не одна, а целых две жизни. — Обещаю. Я не расскажу, Арс.

***

Победа не кажется радостной — она на вкус как пресный, заплесневелый хлеб, который приходится жрать, чтобы не сдохнуть где-то на фронте. У этой победы — вкус рвоты и собственного бессилия, вкус отчаяния и боли, несмотря даже на то, что все получилось. Получилось — убедить, вбить в сознание человека то, что является ложью. Оттолкнуть того, кого отталкивать ни за что не хотел. — Прости меня, Шаст… — шепчет Попов, разглядывая кольцо на собственном пальце и сжимая кисть в кулак. Потому что в лицо это сказать — возможности нет. Уже никогда не будет. Темнота комнаты не спасает — и матрас не кажется мягким, и прикосновения к пуховым одеялам не успокаивают. За окном завывает ветер — Арсению кажется, что это в его душе пустота гуляет по сожженным мостам. Вкус гари и пепла в горле чувствуется — на языке, том самом, который сказал так много отвратных вещей, который унизил и убил любое желание спорить. Попов должен быть сильным — должен, ради него, ради Антона. Потому что Шастун не заслужил этого — не заслужил ни одного слова, которое Арсений произнес в том коридоре, но еще больше он не заслужил того, что могло бы произойти, не вынуди его Арсений возненавидеть. Если в этом мире все действительно настолько пропитано злом — то пусть Арс станет им для Антона, потому что так будет лучше. Так будет лучше — ведь у тебя останется будущее, Шастун. У тебя останется жизнь. «Даже если и без меня». И Арсений думал, что готов к этому — что смог убедить себя самого, что все делает правильно. Ради другого, ради Антона — как само собой разумеющееся седативное на чаше весов собственного эгоизма и свободы другого. У него было время — время настроить себя, слепить старые маски из пепла, опаленные когда-то чужим огнем. Заставить самого себя умереть, смотря на приходящие письма, на которые больше всего в жизни хотелось ответить. На которые он не ответил ни разу — не открыл ни одно, потому что боялся, что не выдержит. Просто сорвется. Но — выдержал. Даже в Хогвартс приехал, хотя проще было бы оборвать все совсем — просто все еще верил, что сможет помочь — не рядом с Антоном, так со стороны, через других. Что все равно не оставит, даже если Шаст будет думать по-другому совсем — Арс будет рядом. Наверное, в этом тоже та самая доля чертового эгоизма — хотя эта доля щедро распыляет мозги. Когда рядом — возможно только в теории, ведь больше ни одного лишнего слова, ни взгляда, хотя больше всего в этой жизни хочется коснуться вновь и прошептать отчаянное «прости». Потому что Арс видел, как умирали звезды в чужой душе — видел собственные удары, слышал яд в собственном голосе, заставляющим поверить в ложь. Своими руками душил чувства другого — так, чтобы ни зерна не осталось, чтобы возненавидел до конца жизни, чтобы без единой надежды. Так, чтобы унизить при всех — хотя до последнего не хотел делать так, но выхода не было. Антон, блин, дурак — ну почему ты не послушался и не пошел следом? Хотя, боже, да ладно… Как же ты жалок, Арсений. Может, хватит искать оправданий? Арс видел, как разбивается другой человек — видел отчаяние в чужом взгляде, черную боль, ломающую кости. Чувствовал то самое «я не верю тебе» — и давил, добивал, чтобы не оставить и шанса. «Не верь мне, Антон, пожалуйста — не смей верить». Остатки души умоляли не поступать так — ни с другим человеком, ни с собой — но Попов вынес, потому что уже не впервой ему было идти на сделку с собственной совестью. Вынес не показать ни единым мускулом в тот разговор — мне тоже чертовски больно, так больно, что хочется умереть. Вынес смотреть на чужое отчаяние, на разочарование самим собой, вынес услышать брошенное в порыве «ты мне не нужен!». Пусть будет так — пожалуйста, пусть! — потому что иначе Арсений не выдержит. Лучше всегда бить насмерть — одним ударом — чтобы не заставлять мучиться от кровопотери и медленной гибели. Только почему сам теперь умирает медленно и мучительно? Лучше — оттолкнуть сразу и навсегда, чем оставлять слепые надежды, за которые Антон мог уцепиться — несмотря на собственные желания. Арсений знает, что сделал все правильно — знает, убеждает себя в этом, в очередной раз заставляя себя не смотреть на Шастуна во время занятий или при столкновении в коридорах. Заставляя себя не слушать разбегающиеся по школе слухи и насмешки над старостой — самого Попова, конечно, не трогают, а вот Шастун уже пару раз разбивал лица любителям пошутить над его интимной жизнью. Арсений бы сам все эти лица разбил, и свое заодно. Но приходится делать вид, что свежескошенной травы в чужом взгляде не видел никогда — и никогда не привязывался так к человеку, и никогда не хотел своей жизнью рискнуть ради другого. Арсений бы — свое будущее отдал, лишь бы не видеть, как умирает внутри Антон. Он знает, что с ним. Ведь сам умирает точь-в-точь. Улыбается похабно Алене, усаживая ее на своих коленях прямо в гостиной старост и целуя намеренно горячо. Знает, что в этот момент позади замирает только вошедший Шастун, выдыхая резко, но все же находит в себе силы мимо пройти — а Арсений находит их, чтобы не броситься следом. Потому что если уж резать — то до последнего, не оставляя надежд. Не выходить больше на смотровую, чтобы не пересечься с тем, от взгляда которого выжигается все изнутри — позволять себе курить только тогда, когда у Шастуна наверняка пары, а самому на них забивать. И плевать, что там скажет Утяшева — плевать, что скажет отец. Потому что с каждым днем улыбаться всем вокруг так, будто ничего не случилось, становится невозможным. Видеть осуждающие, ненавидящие взгляды Кати. Слышать собственное имя в слухах так, будто совершил какой подвиг. Чувствовать жалость Сережи, который, вопреки собственной боли за друга и потере Варнавы, держит обещание крепко. Смотреть в зеркало — и видеть того, кто послужил причиной угасшему солнцу. Но, благо, больше не видеть взгляда зеленых глаз. Антон сильный — Арс знает, и потому мелочно радуется, что тот больше не смотрит на него, обходит все места и будто бы не вспоминает совсем. Мелочно радуется — а на деле хочется кричать. Так будет лучше. Не Арсению — но плевать. Он жил в этой клетке всю жизнь — поживет и еще, но только ради того, чтобы Антон в нее не попал. Не к нему — он эти золотые прутья никому не советует, а у Шаста, признаться честно, не то чтобы будут даже серебряные. У него просто — жизнь отберут, и Арс сделает все, чтобы чужую жизнь защитить. Даже если у самого горло от отчаяния ноет, даже — если воем в подушку, если болью по всему телу и желанием бросить все и просто прижаться к давно уже не чужому телу. Арс думал, что будет готов — но это оказывается слишком больно. Он знает, что должен заставить себя — должен, но так и не может снять с пальца подаренное Шастуном кольцо. Не может — потому что этим будто бы разрежет последнюю нить, будто надежда погибнет совсем и нечего уже будет вернуть. Вот только кого он обманывает — что с кольцом, что без, он от Антона отказывается сам. Что важнее — Антон отказывается от него. Лишь единожды, спустя неделю, они сталкиваются в гостиной старост — и Попов замечает, как секундно мажет взглядом по печатке Шастун, усмехаясь горько и сразу же уходя. Арс потом — воет в подушку так, что глотка начинает болеть. Сережа рядом — не выводит на диалоги, поддерживая молча, так, как необходимо сейчас. Попов говорить об Антоне не хочет — не может — потому что любые мысли режут так, что становится невозможно дышать. Даже Алена будто бы понимает — не лезет от слова совсем, видимо, давая привыкнуть к новому золотому замку. Лишь единожды Арс слышит с уст девушки отчаянное «прости» — но лишь молчит в ответ, не в силах более обвинять. Ее, отца, весь магический мир — кого угодно, ведь стоило бы только себя. Думал, что сможешь быть счастлив, придурок? Подумай еще раз. Видеть Антона больно — больно, потому что в голове все еще слова предсказания, потому что время идет. Потому что тот теперь один на один с их бедой, и Арсений ведь обещал не уходить — обещал, но слов не сдержал, оставляя Шастуна одного. «Я же не справлюсь без тебя, Арс». Арсений верит, что справится — потому что Антон сильный, это же Шастун, ну же. Только вот видит, как тот угасает — с каждым днем все сильнее, не улыбаясь даже Варнаве, успевая схватить пару выговоров от преподавателей и, кажется, совсем забивая не только на подготовку конспектов, но и на расследование. И Арсению бы — помочь, собрать все улики и сделать хоть что-то, кроме мысли о том, чтобы ворваться к Макарову и к стенке прижать — авось они действительно правы. Только вот без Антона все теряет свой смысл. Но Попов заставляет себя — перебирает заметки снова и снова, даже прочитывает присланные в каникулы Шастуном письма — которые, конечно, не смог выкинуть — ведь тот наверняка писал ему о мыслях по поводу дела. Сердце замирает на том, в котором Шаст говорит о провокации в сторону Шеминова — и что, если он пропадет, Арсений будет знать, где искать. «Придурок, боже, какой ты придурок!» Арсений ведь тогда — не читал, порывался выбросить даже запечатанное письмо. Случись что с Антоном — он мог не узнать. Он мог его потерять. «Только вот ты уже его потерял», — подсказывает едко подсознание, и Попов морщится, в очередной раз оставляя на ладонях следы-полумесяцы. Это все правильно. Это все ради него. И Арс думает, что его сердце ссыхается окончательно, неспособное ни на какие эмоции — думает так до тех пор, пока не пропадает еще один волшебник. Пока не пропадает Антон.