Сказки Мины

В этом причудливом песчаном мире я была красивым юношей, у которого едва начала проступать щетина и который чувствовал себя среди дюн как рыба в воде. Никогда еще пустыня не была такой живой. Низко над землей ворожил суховей, а вокруг меня, смеясь, притоптывали и прихлопывали дети. Старики и старухи сидели у своих худощавых сгорбленных хижин. Смотрели они на меня или на небо, на высоко забравшееся солнце — их желтые морщинистые лица неизменно хранили улыбку. Речь местных была тихой и быстрой — словно без конца кто-то бормотал заклинание. Язык был незнакомым, но чудом я понимал его — от первого до последнего слова — только не мог ответить. Здесь было мое временное пристанище. У меня не было работы, но так вышло, что местные жители доверяли мне и я присматривал за их детьми — знание языка не было обязательным для этого пустякового и в то же время важного занятия. Особенно раззадорившиеся ребята подхватывались на бегу за ворот и медленно опускались на землю, притихшие и смущенные. Иные подкрадывались сзади и приобнимали худыми руками за шею. Какая-нибудь девочка скромно протягивала мне свои руки, переплетенные нитями — и мы принимались вить узоры, не зная, к чему это может привести и когда следует остановиться. Дни пролетали быстро, вечером дети разбегались по жилищам, а я шел в гости к седой женщине с круглым амулетом на груди. Она щедро наполняла глиняную миску свежим рисом и делилась чашей молока или чая. Там же, в ее ветхом доме, из-за разбитой крыши которого по ночам я видел сияние далеких звезд, я спал. Такова была моя жизнь. И я был необычайно счастлив. Но я знал, что скоро мне придется снова отправиться в путь. Не о чем было заботиться — вещей у меня не было — и я медленно прощался с этим местом своим сердцем. Я намеревался когда-нибудь вернуться, когда-нибудь выучить этот язык, чтобы быть способным не только понимать, но и говорить, когда-нибудь обучиться полезному ремеслу, чтобы помогать местным жителям. В тот следующий раз мне хотелось не просто соприкоснуться с этой благостью, а породниться с ней. Опять пригревало солнце. И дети, разморенные жарой, резвились в одних рубашонках, тяжело дыша и падая друг на друга. Несмотря на веселость, они были послушны, и мне почти не приходилось ловить их. Я сидел в тени дерева, рисуя прутом на сухом песке картины неизвестного будущего. Внезапно я осознал, что настал вечер. Резко похолодало и потемнело. Дети с криками разбежались по хижинам, их родители молча взглянули на меня в знак прощания. Я обернулся и увидел монаха в оранжевой одежде. — Пора? — спросил я, одновременно отвечая себе. Юноша кивнул и улыбнулся. В руках его была чаша для подношений. Я отлучился к старухе, чтобы взять рис, которым она обычно кормила меня, и отдал его монаху. Ничего не говоря, он поклонился и показал мне рукой следовать за ним. Я глубоко вдохнул. Было тяжело осознавать, что я покидаю это прекрасное место. Но это было необходимо. Мы двинулись в путь. Темнота поглотила всю землю, и все-таки я видел песок, видел свои ноги и ярко-оранжевые одежды монаха — рядом с ним было светло как у пламени свечи. Вдруг что-то замельтешило у меня под ступнями. Что-то длинное, изворотливое, скользкое… Я пригляделся к песку и увидел полчища змей. Но при близком рассмотрении я понял, что они не двигались. Их тела, скорее, были распластаны и умащены песком как пеплом. Невольно я содрогнулся. — Не бойся, — тихо проговорил монах. — Они не укусят тебя. Они мертвы. Их вынесло сюда водой, после шторма. От слов юноши я почувствовал облегчение, но вместе с тем легкое недоумение укололо меня: откуда в столь пустынной местности взяться воде? Пока я жил здесь, я видел и реки, и озера, но они не тщились выйти из берегов. Если только это не происходило ночью, когда никто не мог это наблюдать… Мы прошли несколько миль, и мертвые пустынные змеи встречались нам повсюду. На рассвете к монаху приблизился некий старик, быть может, его наставник, и мягко тронул его за плечо. — Иди, Тонг. Позови их, — произнес он юноше на ухо. И затем повернулся ко мне, изможденному долгой ходьбой и жаждавшему вкусить хотя бы маленький глоток воды. — Те змеи… Они могут ожить, как только ты покинешь эту область. Будь осторожен. Не понимая, я все же кивнул. Тонг испарился за холмами песка и тут же появился вновь, а за спиной его гордой поступью шли верблюды с таинственными всадниками, лиц которых я не мог видеть из-за прикрывающей их ткани. — Они выведут тебя отсюда, будь спокоен, — доброжелательно прогудел старик. Мне помогли взобраться на одного из верблюдов, и, ощупывая пальцами его густую топорщащуюся шерсть, я снова почувствовал, как сильно я устал. Но во мне еще теплилась надежда вернуться, когда-нибудь снова вернуться, и я не знал, как спросить об этом этого мудрого с виду старика, ведь язык не был мне другом. К счастью, отчего-то он заговорил сам, и слова его, хоть и были услышаны мной в полудреме, звучали сладостно и терпко: — Ты сам решил, что тебе пора уезжать — сам и вернешься. Будешь ли ты навещать этот край по временам или приедешь и останешься здесь навсегда — это в твоих руках. Все в твоих руках, митрам*.