Полночный лунатик

Гарри шагал по твердой, бескрайней дороге. Вокруг была полнейшая темнота. Глаза не могли различить ничего, что встречалось на пути, поэтому парень то и дело спотыкался, падая на торчащие камни. Земля была ледяной, промерзлой, с множеством ям и кочек. Колени парня заболели от то и дело бьющих по ним выступающих камней. Они словно врезались в хрупкие кости брюнета, и застревали, а затем с трудом отпадали, что спустя некоторое время он упал, не имея сил подняться. Гарри опустил взгляд на колени, чтобы утереть кровь, и это место осветилось. Разбитые коленки были худыми, маленькими и запачканными кровью. Испугавшийся парень посмотрел на руки, и понял, что он совсем мальчик. Тот самый маленький, молчаливый Гарри, который тысячи раз разбивал колени и получал синяки, когда допускал ошибки в присутствии тети, дяди или брата Дадли. Но, кажется, даже с той болью, которую он испытывал сейчас, было невозможно сравнить побои, которые он получал от дяди. Боль нарастала, и стала отдавать по всем частям тела. Мальчик от бессилия распластался на холодной земле, промерзая до костей. От усталости и пульсирующей боли ему хотелось кричать, но Гарри лишь смог выжать едва слышный всхлип. Вскоре короткие всхлипы участились, и перешли в плач. Повсюду стали раздаваться ругательства и обидные слова. Из темноты мальчик смог различить только голоса дяди и тети, которые сливались с шумным и неразличимым хором голосов, без остановки повторяющими слова: «ты слаб», «какой ты слабый», «плакса». Гарри хотелось заткнуть уши, но он не мог. Холодные руки казались неродными, отказывались слушаться, а голоса раздавались не только повсюду, но и в голове. Слёзы, одна за другой, скатывались по щекам и падали на землю. Среди галдящих голосов Гарри едва ли мог различить свой. — Помогите… Но никто не помогал. Все продолжали ругаться и смеяться, обзывая мальчика слабым плаксой, приговаривая, что он ни на что не способен. Гарри хотелось уснуть и никогда не просыпаться. Он не знает, сколько времени пролежал на холодной земле в попытках перестать различать голоса. Гарри надеялся, что скоро он просто провалится сквозь землю или исчезнет, но этого не произошло. Он перестал ждать помощи и отчаялся, как вдруг, совершенно из ниоткуда, почувствовал мягкое прикосновение. Оно было таким теплым и аккуратным, что плач Гарри невольно прервался. Он в страхе открыл глаза, и устремил взгляд в пустоту. Тёмное, почти полностью чёрное небо через доли секунды сменилось на тёмно-синее, усыпанное тысячами мелких звёзд: оно было неописуемо красивым, что у мальчика перехватило дыхание. Раньше, когда дверь в чулане не запирали, а Гарри все никак не мог уснуть, он тайком выходил с убежища, миновал коридор, входную дверь и оказывался на улице. Иногда в этот момент появлялись мысли о побеге, но маленький Поттер сразу отбрасывал их куда подальше, потому что для его молодого, но умного сознания было ясно: бежать ему некуда и не к кому. В основном, правда, Гарри не медлил и не уходил в свои глубокие раздумья, потому что понимал, что времени мало, а наслаждаться моментом он умел: резво сбежав с невысокого крыльца, он со всех ног рвался на задний двор дома. С широкой, самой настоящей и по-детски искренней улыбкой, мальчик ложился на землю, устланной густой, зелёной травой. Если бы кто-то знал, как он любил это чувство: лежать в одиночестве и наблюдать за светилами, как они живут своей жизнью и угасают, а на их местах появляются другие, новые. Малыш Гарри любил называть звёзды именами, которые ему очень нравились, а то и теми, которые он выдумал сам. С тех пор, он до невозможности полюбил небо и частенько мечтал о том, чтобы достать с него одну единственную звезду и поставить в баночку, которая стояла рядом с его кроватью: из зелёного стекла, с множеством узоров и необычной формы. Потом, когда вырос, Гарри понял, что это по своей сути невозможно, но всё же в уголке сознания сохранилась крохотная надежда: когда-нибудь, обязательно, Гарри все равно найдет свою звезду. Вспоминая детство и свои немногочисленные счастливые моменты, Гарри перестал дышать. Он не знал, когда именно это произошло, но подозревал, что это было ровно в то мгновение, в которое из пустоты под ним выросла трава, а темные стены полностью превратились в бесконечный ночной горизонт. Все было настолько похоже на те воспоминания из прошлого, что Гарри сразу же забыл о боли в коленках и сложил ноги крестом, глазами устремившись к звёздам. Кто-то по-прежнему гладил его по голове и играл с волосами, но мальчик никак не мог понять, кто. Он мотал головой вверх, вперёд, влево и вправо, но ничего увидел. И только потом, насмотревшись на звёзды и удостоверившись, что место безопасное, он обернулся назад. Повернувшись, мальчик от неожиданности зажмурил глаза: неимоверно сильно светящее нечто ослепило его на миг. Когда Гарри набрался смелости и разлепил веки от любопытства, это «нечто» уже значительно отклонилось вдаль. Мальчик застыл в восторге. Это была самая яркая, самая красивая, многогранная звезда, лучи которой ослепляли не столько светом, сколько будоражащим рассудок великолепием. Совсем по-детски проводив её полным восторга взглядом, Гарри тихо произнес в пустоту: — Это она. И на секунду прикрыв глаза, тут же очнулся в привычной, небольшой комнате для старост. Парень быстро заморгал и всмотрелся в движущийся объект. На месте звезды, которую он секундами ранее лицезрел, медленно, но утонченно двигался Малфой. Он, как обычно, встал с первым лучом света, и собирался Мерлин знает куда. Сомкнув свои очи ещё на минуту, Гарри провел внутренний подсчет дней. Сегодня была суббота, а это значило, что сегодня стоит совершить вылазку в Хогсмид, чтобы найти зелье для сна. Однако, куда собирался направиться Малфой в такой час, гриффиндорец додумать не смог. Гарри понимал, что уснуть теперь не сможет, хотя очень хотелось. Это было огромной редкостью, ведь парень избегал сон насколько это было возможно, либо же травил себя бесчисленным количеством зелья для сна, и все ради того, чтобы не задыхаться каждую ночь от кошмаров. Однако, сегодня… его сон сменился. Обычный кошмар перешёл в самый яркий и прелестный сон, который он только помнил. Гарри хотелось, чтобы он не заканчивался, но таково время: ему свойственно заканчиваться. Именно поэтому, парень, недолго думая, скинул с себя одеяло, и сел в постели. Он широко зевнул, прикрывая рот, а затем внезапно застыл, пристально всмотревшись в одеяло, которое он только что скинул. Гарри пытался откопать в памяти момент, когда он ложился спать, но затем просто понял, что после того, как он рухнул в кровать, просто отключился. Дальнейшая его судьба оставалась в неизвестности, но что-то подсказывало, что это дело рук его соседа. Поттер повернулся лицом к слизеринцу. Тот, заметивший пробуждение брюнета, поторопился побыстрее собраться и покинуть комнату. Это не ускользнуло от внимания Гарри и заставило чуток нахмуриться. — Доброе утро. — произнес Гарри, получая привычный кивок в ответ. — Твоих рук дело? Драко пришлось посмотреть на гриффиндорца, потому что тот не удосужился объяснить словами, что именно он имел в виду. Дождавшись, когда блондин обратит внимание на слова, Гарри руками рассек воздух, показывая на кровать. Слизеринец отвернулся, не сказав ни слова. Поттер не стал переспрашивать, потому что ответ был очевиден, иначе последовало бы какое-нибудь язвительное возражение. Однако, закончить диалог зависшим в воздухе вопросом не входило в его планы, поэтому парень продолжил наступление. — Куда собираешься в такую рань? — Неважно. — обрубил на корню Малфой. Гарри сморщился от грубости, как от кислого лимона. — Можно было повежливее ответить. Где Ваши манеры, мистер Малфой? — сказал брюнет, стараясь походить на слизеринца. Драко сжал челюсти, сдерживая порыв ответить на жалкую пародию его искусства слова. — Слушай, Малфой. Я не хотел тебя разозлить. Разве непонятно, что я просто хочу вывести тебя на разговор? — сказал сидящий на кровати парень, не утаивая замыслов. — Кто сказал, что я разозлился? — тут же принимая привычное выражение лица, спросил блондин. — Я не слепой. — закатывает глаза. — Вообще, каждое мое слово вызывает у тебя только враждебные чувства. Я думал, это в прошлом. Что-то было в интонации Поттера такое, заставившее Драко осечься. Он смотрел, как переставший надеяться на диалог гриффиндорец лениво встал с кровати и принялся по-маггловски, без помощи палочки застилать постель. Малфой почувствовал укол совести. — Почему ты так думаешь? Поттер, думавший, что диалог окончен, остановился. Он обернулся через левое плечо и внимательно взглянул на Малфоя. — Я не думаю. Я знаю. — ответил гриффиндорец, и закончил дела с постелью. Под сопровождением молчаливого взгляда, парень взял полотенце, зубную щётку и прочие принадлежности для гигиены, и удалился в ванную. Слизеринец не тронулся с места и стоял так почти все то время, которое Поттер провел в ванной. Понимая, что тот скоро выйдет, и в комнате повиснет тягостное молчание, Малфой берет палочку и свое чёрное пальто, а затем уходит с комнаты, беззвучно закрывая за собой дверь.

***

Шагая по слякоти, Драко понимает, что он бы лучше пережил гробовую тишину (а может и не тишину) наедине с Поттером, чем пошел в Хогсмид. Несмотря на то, что он любил дождь: его звук и то чувство, как небольшие капли оседают на волосах, стекают по лицу и впитываются в верхнюю одежду; именно сегодня Малфой чувствовал, будто не закончил начатое дело, и именно поэтому не мог сполна насладиться дождливой погодой, когда на улице ни души. Парень сотни раз прокручивал в голове их с Поттером краткий диалог, который в кои то веки всё-таки состоялся. Удивительно, — скажут люди, которые знают, что они живут вместе: как можно заговорить в первый раз спустя месяц совместного проживания? Но в их редкостном случае не были никакой удивительности, хотя, если начистоту, Малфой и сам иногда думая об этом, удивлялся. Поттер каждый день здоровается с ним: это могло быть и утром, когда гриффиндорец просыпался в одно время с Малфоем, и днём, во время занятий, и даже вечером, совсем поздно, когда блондин приходил ложиться спать. Причем, — слизеринец не мог не заметить, — в последнее время, Поттер поздно ложился спать. Он все чаще стал желать спокойной ночи своему соседу, в ответ получая лишь кивок, и только потом отправлялся спать. Самолюбие Драко иногда позволяло допустить мысль о том, что возможно, Поттер ждёт (?) его прихода, но слизеринец каждый раз отмахивается от такого предположения, стараясь вообще не думать об этом. По своей натуре, Поттер был совершенно спокойным и не желающим никому зла человеком. В нём не было ни доли гордости и высокомерия, ни капли агрессивности и злости. Брюнет не любил, когда его называли «героем» и боготворили, и, — что удивляет Драко больше всего, — не допускал и намека о конкуренции. Малфой ожидал издевок или того былого соперничества, которое было обычным и регулярным на предыдущих курсах, но ничего подобного не случилось. Поттер изменился. Хотя, скорее всего, он был таким всегда — думается парню, когда он вспоминает четвертый, пятый курс в Хогвартсе, на котором Поттеру, кажется, было тяжелее всех вместе взятых. Малфой корил себя за то, что осознал это только сейчас, будучи восьмикурсником, познавшим войну и жизнь. И после всего, что причинил ему слизеринец за все годы, Поттер все равно остаётся былым гриффиндорцем, который верен своим принципам и взглядам, не думающий о чужих мнениях и твердо стоящий на собственноручно построенном мире. Он создал мир вокруг себя, и был его мирным жителем. Драко внутренне приходилось сознавать то, что он восхищался Гарри. Он восхищался его честностью и справедливостью к окружающим его людям, невзирая на причиненные ему этими же людьми увечьями. Общество воспитало этих двоих врагами, хотя между ними с самого начала был неподдельный интерес друг другу. И возможно, переросший в конкуренцию и вражду интерес все ещё имел свою силу, но теперь преградой был страх. Страх Малфоя. Страх того, что он попросту не создан для таких, как Поттер людей. Их разделяла пропасть, которую они вырыли с годами, под взором общества и давлением обстоятельств, и возможно, их совместное проживание могло построить что-то вроде соединительного моста, но этого было мало. Сам Поттер делал пока что все, что было в его силах, но Малфой откровенно боялся ступить на мост. Это было выше его сил. Именно из-за страха и слабости, Малфой не может сказать элементарное «доброе утро» или «привет» при встрече, когда хочется пожелать хорошего дня; именно из-за этого он лишь кивает на каждое «спокойной ночи», хотя в мыслях желает приятных снов. Его возможности не выходили за пределы черепной коробки, а все слова застревали где то в горле, так и не найдя выход. Ему очень хочется сказать, что он совсем не злится на Поттера, и никогда не имел об этом и мысли, но способен лишь промолчать, и это было его слабостью. Драко раздражал Драко. Словно погода угадывала его настроение: как только Драко начинал злиться на себя, дождь шёл быстрее, напористее и крупные капли воды стали больно ударять в лицо. Слизеринец шел уже довольно долго, и оглянувшись по сторонам, понял, что он на центральной верхней улице Хогсмида. Остановившись около одного заведения, Малфой, прикрывая глаза от падающих капель воды, внимательно посмотрел на вывеску. На ней гласило: «Сладкое Королевство», и ровно в это мгновение, нахмурившийся Малфой решил, что зайдет в кондитерскую за пакетом сладостей (не зря же он все-таки шёл в эту деревушку в такую погоду), и немедленно возвратится в Хогвартс. Судя по погоде, дождь не закончиться и к вечеру, а возвращаться под дождем в темноту — сомнительная авантюра, поэтому парень, не особо задумываясь, решил что проведет день в комнате, в компании Поттера. Рано или поздно, это должно было случиться, и парень перестал видеть в этом ужас: все же, стоило принять, что они — соседи, и подобные дни в присутствии друг друга — неизбежность. В Сладком Королевстве Драко набрал целый пакет различных сладостей, хотя в начале все же думал, что возьмёт всего пару плиток шоколада и что-нибудь со вкусом кокоса. Он не любил всякие конфеты Берти Боттс и подобные сладости, которые обожала половина Хогвартса, но сегодня захватил «всего понемногу». Конечно, он не скупил весь ассортимент (его было до невозможности много, что у слизеринца уже начинала кружиться голова), однако все же купил немало еды. Малфой не имел пристрастия к сладкому, да и вообще к еде, но организм требовал перемен. Стоя у выхода из кондитерской, парень почти поверил в то, что съест весь пакет сам, но секундой позже вспомнил про своего соседа, которого раньше очень часто заставал за поеданием подобного рода еды. Решив, что в любом случае применение накупленным сладостям найдется, блондин открыл входную дверь и вышел из заведения. Дождь все нарастал и даже не собирался заканчиваться, поэтому парень ускорил шаг, скорее желая оказаться в теплой, уютной комнате.

***

Драко зашёл в комнату уставшим, потрёпанным, промокшим насквозь и очень, очень раздраженным. Он проклинал всё, что встречалось у него на пути, но больше всего проклинал себя, за свою опрометчивость и отсутствие расчета. Да как можно любить такую погоду? О каком умиротворении вообще может идти речь? — недоумевал внутри себя Малфой, обычно выходивший на прогулку исключительно в дождливый, а то и в ливневый день. Этот день был явно не его, и поэтому слизеринец решил ограничить себя от мира и заточиться в четырех стенах, в точности как это делает Поттер. Гарри, уютно расположившийся в кресле, чуть не упал с него от неожиданности, когда увидел вошедшего блондина. «Малфой? Это правда Малфой? Он зашёл в комнату? В субботу?» — примерно такими вопросами засорилась голова Поттера, пока он тщетно пытался оторвать полный удивления взгляд от Драко. Ну и последний, конечно, не смог не заметить это взгляд. — Чего уставился? — буркнул себе под нос Малфой без доли зла, что Поттер не сдержал короткий смешок. Парень ожидал ответа, но в качестве ответа в него запустили согревающими чарами: поток воздуха за несколько мгновений высушил промокшую одежду слизеринца, что тот не сразу понял, отчего по его телу разлилось приятное тепло. С помощью элементарного «акцио» гриффиндорец ловко приманил пакет со сладостями, поставил его на стол Малфоя, и, направив затем палочку на застывшего у входа слизеринца, шуточно спросил: — Раздеваться сам будешь, или?.. — и, увидев лёгкую панику в глазах блондина, снова засмеялся, а затем взял со своего столика Придиру и продолжил изучение новостей волшебного мира. Это что только что было? — спрашивал сам себя Малфой, быстро переодеваясь, пока Поттер не смотрел в его сторону. Он упустил тот момент, когда парень перешел на этап общения с «шуточками», и рассеянно складывал вещи, делая вид, что совсем не думает о случившемся, а просто убирается в комнате. Но стоило ему взяться за одежду, как чуть ли не в самого Драко полетело заклинание, а затем вещи, которые он успел взять в руки, превратились в аккуратно сложенную стопку. Стоило ему моргнуть, и вот уже все, что можно было собрать и убрать, приняло опрятный вид, и не нуждалось в поправке. — Поттер, у тебя три глаза? — спрашивает Малфой, переводя взгляд на сидящего к нему спиной гриффиндорца, который только что положил палочку на стоящий чуть поодаль стол. — Вообще-то, пять. — поправил блондина Поттер, демонстративно снимая очки, при этом не повернув голову ни на йоту. Гарри через стоящее перед ним зеркало видит, как парень закатывает глаза, и смеясь, раскрывает карты: — Разве для того, чтобы увидеть зеркало, не хватит двух? Или тебе тоже очки купить, Малфой? Брови слизеринца взметаются вверх, и тот, как брошенная на берег рыба, беззвучно открывает и закрывает рот. Не придумав ничего остроумного, он бросает попытки съязвить и совершенно без сарказма говорит: — Спасибо. Поттер поворачивается через правое плечо, и кое-какое время смотрит на Малфоя: это уже привычка — наблюдать за выражением лица человека, когда он говорит что-то «не в своем стиле». — Пожалуйста. — просто отвечает Гарри и слегка улыбается. — Простые бытовые заклинания. Тот самый вид заклинаний, который Драко считал бесполезным, и не особо знал. Это заставляло чувствовать себя глупым. — Хочешь, научу? — последовал вопрос, и блондин изумлённо посмотрел на соседа. — Ты серьезно? — Абсолютно. Малфой мешкался. Ему на миг показалось, будто он в каком-то слишком затянувшемся сне, потому что день был совершенно не похож на обыденную реальность. Когда это было, чтобы Поттер предлагал обучить Драко заклинаниям, да ещё и бытовым? Гарри видел, как Малфой не решался согласиться, и не удивился тому, что ему попросту не поверили сначала. Он не считал свои действия странными, но они определённо выходили за границы прежнего общения, поэтому парень понимал такую реакцию. Неудивительно, что Поттер взял инициативу на себя, ведь он привык это делать: если уж мост между ним и его былым соперником нужно было укреплять, то он без раздумий возьмётся за дело. — Малфой… — начал было Гарри, но его тут же прервали. — Хорошо. Я согласен. — Что? — от удивления переспросил Поттер. В ответ Драко по-малфоевски скривил губы, показывая, что не собирается повторять. — Ладно-ладно, я понял. На какое-то время парни замолчали, и гриффиндорец принял это за знак, что диалог подошёл к концу. Он потянулся было за газетой, как Малфой неожиданно заговорил. — Что тебе надо? — спросил слизеринец, тем самым вызывая волну недоумения у Поттера. — В каком смысле? — снова переспросил, и на этот раз получил фирменное закатывание глаз. — Эй, я правда не понял! — воскликнул Гарри, желая понять, что имел в виду Драко. — Что тебе от меня нужно? — иными словами спросил слизеринец, проговаривая каждое слово во избежание расспросов. — Для чего всё это? И тут Гарри понял, о чем говорил Драко. Он ждал этого вопроса, и заранее готовил на него ответ. Тщательно подбирая слова, гриффиндорец спустя некоторое время произнес: — Я не хочу провести последний год в Хогвартсе, враждуя и соперничая. Мы взрослые люди. Не лучше ли отпустить все, что было до, и жить здесь и сейчас? Разве мы не можем начать все заново и попытаться построить… дружбу? По Малфою было видно, что в нем шла обработка полученной информации. И хотя Поттер произнес всего три жалких предложения, смысловая нагрузка была больше, чем от любой книги по зельям или темному искусству, которые Малфой из надобности читал. В ответе Поттера не было ни единого слова, с которым Драко мог бы поспорить, поэтому ему не оставалось ничего кроме того, как просто согласиться. В самом деле, он и сам прекрасно осознавал это, но был не из тех, кто мог легко переступить через прошлое и так просто сделать шаг навстречу бывшему врагу. Слизеринец был рад тому, что ему не приходится оправдываться и стыдиться за свои прошлое. Он был благодарен Поттеру, ведь тот понимал этого без слов и так просто мог принять в свой круг общения его — бывшего Пожирателя Смерти и фактического убийцу. Малфой считал Поттера удивительным хотя бы потому, что тот, невзирая на прошлые семь лет «войны», так просто предлагает ему обучить его бытовым заклинаниям, вдобавок приговаривая, что намерен «попытаться построить дружбу». Достоин ли я того? Драко все ещё молчит, пытаясь ответить на вопросы в голове, но считает, что они никогда не закончатся. — Ты… прав. — подал голос Малфой после недолгого повисшего молчания. — На самом деле… — начинает он цитировать свой поток мыслей, но тут же замолкает, боясь сказать лишнего. — В общем… Да, я согласен. — коротко заканчивает свою речь парень, и отворачивается, делая вид, что его книга на полке срочно требует, чтобы ее прочитали. Поттер понимает его. Он понимает, что Драко непростой, поэтому даёт время. — Напоминаю, что ты не высушил пакет со сладостями. — как ни в чем не бывало произносит Гарри и возвращается к недочитанной газете. Малфой только вспоминает про купленные сладости. — Спасибо. — слизеринец почти не слышно шепчет себе под нос благодарственное слово, не особо волнуясь, услышит ли его собеседник. Но он слышит, и спокойно, с лёгкой улыбкой на губах, выдаёт удовлетворённое: — Пожалуйста. Гриффиндорец читает статью на последней странице «Придиры», но кажется, дочитать ее сегодня просто не преднаписано судьбой. Ведь в тот же миг разведется негромкий голос его соседа. — Будешь? — спрашивает тот, и Гарри оборачивается, дабы посмотреть на то, о чем говорит Малфой. Он видит гору сладостей на кровати слизеринца и тотчас вспоминает свои беззаботные, начальные курсы в общей комнате Гриффиндора. В голову сразу приходят воспоминания о том, как он впервые попробовал конфетки Берти Боттс, как он до невозможности любил кислые язычки, и ещё много-много другого, что со временем забылось, но отложилось где-то далеко в памяти. Гарри понимает, как давно не ел сладостей из Сладкого Королевства, поэтому, тут же убирая газету куда подальше, наконец встаёт с кресла. Он смотрит в глаза Малфою, неловко улыбается, и тихо произносит: — Буду.