Полночный лунатик

Климат в Шотландии всегда отличался повышенной влажностью и низкой температурой, однако даже снег первым числом ноября был редкостью. Студенты одни за другим выходили во двор, в Хогсмид, и даже нашлись те, кто гулял на территории Запретного леса. Солнце спряталось, а со свинцового неба, кружась в танце на три четверти, падали белоснежные хлопья. Словом, погода была чудо какой: ее неописуемая красота отражалась в светящихся глазах счастливых учеников. Сегодня у них самый настоящий праздник. И среди всех суетящихся людей, сколько бы не старался один молодой человек, ощутить грядущий праздник ему никак не удавалось. Магия утра не действовала на него, потому что ночью он чрезвычайно неважно спал. Под глазами залегли не особо заметные, слегка с темнотцой круги. Парень не переставал хмуриться, все больше кутаясь в мягкий, коричневый шарф. Волосы его были растрепаны, — впрочем, как и всегда, — а очки съехали с переносицы. Поправив оправу с круглыми стеклышками, которые запотевали от теплого дыхания, брюнет обернулся в поиске подходящего места. Занятие это было не быстрое и малоприятное: видеть, как на каждом углу, скамейке, камне сидят ребята, бурно обсуждая предстоящий бал, и быть всего лишь наблюдателем — навряд-ли кому-то вообще покажется интересным. Вот и Гарри тоже не показалось. Поэтому переждав минут пять-десять, он все-таки дождался: скамейка освободилась, и он поспешно занял ее левый край. Самое время было достать с кармана небольшой пергамент, ранее извлечённый из конверта, именуемого Гермионой Грейнджер. Именно это парень, недолго думая, и сделал, удобно располагаясь на деревянных досках.

«Дорогой Гарри! Снова привет.»

— начиналось коротенькое сообщение.

«Я очень рада тому, что в Хогвартсе устроили такого рода праздник. Это гениально! И мне также очень хотелось бы побывать на нём, но, к сожалению, мы с мамой уезжаем сегодня сдавать анализы в другой город. Поэтому, Гарри, прости, что не могу составить тебе компанию. Обязательно иди на бал! Я настаиваю. Проведи время хорошо! С любовью, Гермиона.»

Гарри дочитывает текст и притупляет взгляд на красивом, сложном завитке — его подруга всегда красиво подписывалась. Он старался думать о разном, но только не о том, что на бал-маскарад ему придется идти в одиночестве. Конечно, цель праздника — объединить факультеты, найти друзей, однако…ему это было не нужно. Все, чего он хотел сегодня — закрутить в темпе вальса Драко Малфоя, не думая о проблемах, или посидеть за праздничным столом с Гермионой, болтая обо всем на свете. Но, по воле судьбы, ни тому, ни другому сбыться не дано. Гарри откинул голову назад: снег все ещё шел. Снежинки плавно оседали на кожу лица, ресницы и волосы, словно пыл в голове парня: да, вчера он здорово вспылил — было за что. Однако осознание пустяковости ситуации пришло быстро, оправдывать себя или Малфоя он не собирался. Зачем искать виноватых, когда виноваты оба? Совсем скоро, когда эмоции отступили, Гарри понял: ему было плохо. И даже не из-за тех слов Малфоя, которые он по злости кинул в конце. Ему было плохо от того, что слизеринец всё же уехал. Его не было нигде: ни ночью в постели, ни утром в комнате, ни на обеде на кухне. Как бы то ни было, Гарри очень надеялся, что тот останется. Мысли о том, что он, возможно, так и не принял Гарри, пытаясь сократить общение разными способами, конечно, парня не радовали. Они въедались, надоедливо всплывали, и наконец, убедили: ему стоит отступить. Если Драко так хочет отдалиться — пусть будет так, и Гарри все поймет. Просто… было что-то внутри, что отчаянно желало, чтобы он был рядом. Чтобы он был в поле зрения, чтобы радовал своим присутствием, чтобы так искренне улыбался и не уходил далеко. Что-то, что с каждым взглядом и прикосновением вспыхивало, разгоралось, грело сознание после кошмаров, кутало в холодные, дождливые дни. Что-то, что Гарри обрёл так давно, — казалось, ещё на далёком шестом курсе, — но по-настоящему ощутил только сейчас. Это «что-то» было осознанием, пришедшем после ухода слизеринца, — осознанием, что кажется, он влюбился. Основательно и бесповоротно: со всей силы, всем сердцем и от всей души. До невозможности. До жжения в глазах. Парень часто заморгал. Снежинки все опускались и опускались, таяли на его шероховатой коже. Глаза маленько устали от пасмурного неба: он вернул голову в обычное положение и привычно взъерошил волосы. Издалека кто-то помахал. Сузив глаза, Поттер узнал идущего Долгопупса в компании старосты Пуффендуя. Улыбнувшись и вскинув правую руку в знак приветствия, парень подумал: пора уходить.

***

Когда стрелки часов уже перевалили за девять и близились к десяти, Гарри услышал первые такты громкой музыки, исходящей со стороны Большого зала. А он все ещё оставался в своей комнате, не решаясь выйти за ее пределы. Переодевшись в костюм, толком не успев рассмотреть его в спешке, волшебник за несколько секунд нанес несколько бытовых заклинаний для внешности и одежды, которым он научился благодаря Гермионе. Достал из чемодана прикупленные несколькими неделями ранее лакированные туфли и, наконец, был полностью готов. Для надёжности, парень решил заглянуть в ванную: там находилось больших размеров зеркало, дающее возможность осмотреться почти во весь рост. Фрак действительно был сшит потрясающе. Белоснежная рубашка с бриллиантовыми пуговицами и черные, как уголь, без единого недостатка брюки отлично смотрелись в комплекте и подчеркивали красивую фигуру молодого мага. Помнится, когда Поттер навещал мистера Моргана с желанием сшить ему «подходящий костюм на бал», он ожидал нечто похожее на то, что было на Святочном балу. И даже несмотря на то, что на четвертом курсе его наряд был более, чем просто красивым, то костюм, сидящий на нем сейчас…превосходил все его ожидания. Он был своего рода искусством. Волосы средней длины, что в обычном виде свисали почти до плеч, сегодня были уложены аккуратными, вьющимися локонами. Отсутствие щетины и привычного гнезда на голове, на самом деле, многое меняло: взглянув в отражение, Гарри едва ли поверил в то, что смотрит сейчас прямо на себя. Всматриваясь в каждую деталь своего образа, волшебник испытал чувство дежавю. Такое короткое, смутное воспоминание, всплывшее из глубин сознания всего лишь на миг, заставило его слегка пошатнуться. В тот же миг он услыхал очередную, едва доносящуюся с первого этажа мелодию, и быстро сообразил, что пиршество уже началось. Это подвергло Гарри кинуть последний взгляд на зеркало, поправить небольшую складку на мягчайшей рубашке и, развернувшись, покинуть ванную, а затем и комнату. И пусть сегодня он будет в полном одиночестве среди сотни людей — он пойдет. Он явится на бал и приложит все усилия к тому, чтобы просто не думать о Драко.

***

Ровно с того момента, как гриффиндорец, нацепивший на лицо черную, обшитую по краям кружевом с переливающимися камнями, маску, переступил порог Большого зала — его окутала магия. А точнее, огромная концентрация магии и прелестей волшебства — удивительной, неземной красоты, созданной персоналом этой школы. Длинные столы, обычно занимающие бо́льшую часть самого большого по величине зала в Хогвартсе, сегодня отсутствовали: заместо них в трёх местах были расположены огромные, круглые стойки с множеством закусок, сладостей и выпивки на любой вкус. Поражало обилие хрусталя: вазы, фужеры и прочие изделия выглядели роскошно, игриво переливаясь гранями в свете помещения, и совсем не вычурно, как представлял обычно Гарри. Потолок Большого зала всегда был самой особенной и излюбленной гриффиндорцем вещью: небо сегодня было ясное-ясное, после выпавших осадков, и это без единого помутнения виднелось на потолке. Звёзды беспрерывно сверкали на тёмно-синем небосклоне, а некоторые из них складывались в созвездия. Такой прелестности парень не видел давно. Стены, несмотря на ожидаемый Хеллоуинский набор палитры, были перекрашены в пастельные, спокойные цвета, давая возможность отдохнуть глазам. Светлость оттенков создавала ощущение просторности и уюта, хотя и не совсем соответствовала тематике первого ноября. Впрочем, кажется, Хэллоуин и вовсе не был тематикой сегодняшнего пира, — подумал Гарри, — ведь это явно выражалось в каждом наряде присутствующих волшебников. Разнообразность классических костюмов и бальных платьев, а также креативность маскарадных масок и вправду поражала. Поттер не мог отвести взгляд от мелькающих перед ним фигур, разодетых в самые разные наряды. Ему хотелось бесконечно созерцать эту прекрасную, — дарящую успокоение жаждающей красоты душе, — картину: картину, олицетворяющую всю прелесть и художественность сего прекрасного бала. Увлекшись внутренними разговорами с самим собой, гриффиндорец Поттер совсем не заметил, как живой оркестр, расположившийся где-то вдали помещения, вдруг «оживился». Инструменты, музыканты и дирижёр пришли в движение: в воздухе повеяло неповторимой магией классической музыки. Такой, которую до невозможности обожал Гарри: в детстве, ещё у Дурслей, мальчик частенько слыхал, как их соседи по Тисовой улице включали свой старый граммофон. «Эх, — частенько мечтал Гарри, оттирая машину дяди Вернона до блеска и изредка поглядывая в соседское окно, — вот бы пластинка не заканчивалась». По залу, словно раскат грома, троекратно прозвучали отрывистые аккорды. Присутствующие замельтешили, забегали и разбились на пары: Гарри с интересом наблюдал, как парни улыбчиво кланяются и приглашают дам закружиться в совместном танце. Ещё пару мгновений, и в просторном зале, под знакомый вальс Свиридова, слились в танце десятки пар. Словно снежинка, каждая пара кружила по всему залу, и гриффиндорец, наблюдавший за всеми с крайнего угла, мысленно ассоциировал движения танцующих с метелью, — он находил это «весьма символичным», потому что хорошо был знаком с творчеством Свиридова. Наслаждаясь живой музыкой, которую так долго ждал, Поттер не сразу заметил девушек, украдкой поглядывающих на него время от времени. Безусловно, вальсировали в этот момент не все (то ли леди было больше, чем джентльменов, то ли некоторые просто решили пропустить один танец), и парень сразу сообразил, что кажется, ему не получится так просто провести этот бал, прячась за стойками. Мысленно поблагодарив Мерлина за то, что это был маскарад, и привычный ажиотаж подле его персоны не наблюдался, гриффиндорец поправил маску и неспеша, оттягивая момент, под взором нескольких женских глаз направился к одной из студенток. Со словами «Не соизволите ли Вы составить мне компанию, мисс?» и ответным кивком, Поттер пригласил незнакомку на танец. Нацепив вежливую улыбку, парень провел следующие полторы минуты (а казалось, что не меньше пяти) в движении под мелодию размером в три четверти, всячески пытаясь избежать разговора с напарницей. Да, он не хотел ни с кем знакомиться, хотя понимал, что это чуть ли не сама цель проводимого мероприятия. И все же он не был обязан выдавливать из себя слова против воли, тогда как хочет элементарно насладиться музыкой и танцем: такого рода оправдание и вправду помогало успокоить свое вечное чувство вины. «Бал» по своему определению являлся масштабным танцевальным вечером, однако в Хогвартсе, казалось, предпочтение отдавалось разговорам. Ещё никогда Гарри не видел, чтобы студенты не разделялись на факультеты, компании или пары, намеренно игнорируя или избегая посторонних. Волшебники и волшебницы увлеченно беседовали, дискутировали, делали друг-другу комплименты и не упускали зря ни одной возможности пригласить других на танец. Вечер проходил на удивление размеренно и спокойно, но ровно до тех моментов, когда в зале громыхал очередной вступительный аккорд музыкального произведения. Гарри ничуть не ошибётся, если предположит, что в тот вечер он натанцевался на сто лет, — нет, даже на тысячу, — вперёд. Среди бурно обсуждающих какую-либо тему счастливых студентов он чувствовал себя более, чем просто неуместно, а во время бесконечной череды вальсов и тщетных попыток спрятаться в углу помещения (зачем он только пригласил ту девушку?) — абсолютно беспомощно. Парень совсем потерял счёт времени, теряясь среди наплывающих из ниоткуда новых потоков студентов; бездумно вальсируя с неустанно лепечущей темноволосой леди. Поэтому, стоит ли вообще говорить, что ему стоило огромных сил вежливо отказаться от роли партнёра одной белокурой девчушки, после его, — наверное, — уже седьмого-восьмого вальса? Демонстративно вздернув подбородок, студентка отошла от Поттера, но не совсем далеко: так, чтобы парень не смог спокойно посидеть возле праздничного стола, попивая белое вино. Она то и дело стреляла своими голубыми глазами, что бедняга чуть ли ни физически ощущал прожигающий взгляд. Он огляделся вокруг, но увиденное облегчения не дало: ни одного парня, стоящего без дела, кроме него самого. Гарри внутренне взмолился — «Мерлин, спаси меня от этой белокурой бестии», — жалобно просил он, — «любым способом». И конечно, как в самом лучшем клише маггловских фильмов, точно по щелчку пальцев, в поле зрения Поттера появляется он — высокий, изящный, ровный и прекрасно сложенный парень, — его спаситель. Определённо, такого облегчения гриффиндорец не чувствовал давно, поэтому он с чувством выдохнул и украдкой взглянул на блондинку, стоящую поодаль. Ожидаемо, она тут же выпрямилась и часто заморгала, будто меняя одну из своих многочисленных ролей: глаза ее были прикованы к размеренно идущему тёмноволосому парню, а губы тотчас расплылись в невинной улыбке. Поттера чуть не стошнило. Впрочем, Гарри был уверен — на этом его миссия окончена, он больше не выйдет танцевать ни с одной девушкой. Отвернувшись от больше незаинтересованной в нём студентки (слава всем Богам и Богиням), он потянулся к бокалу с питьем, только-только вслушиваясь в недавно начавшийся вальс. И тут… неизвестно, отчего он поперхнулся: то ли от того, что он оказывается пропустил уже около минуты любимейшего вальса в авторстве Хачатуряна, или от того, что… — Позвольте пригласить Вас на танец, мистер Поттер. — вкрадчивым баритоном заговорил некто, подошедший совсем недавно. Гриффиндорец резко обернулся, и по ошеломленным глазам чуть поодаль стоящей девушки понял: это был тот самый темноволосый парень. Он стоял улыбаясь, чуть наклонившись в сторону Поттера, и ожидал ответа на свой вопрос. Тот молчал, но только стоило ему поднять взгляд с губ и встретиться с парой серых глаз, заветное слово сорвалось с уст непроизвольно: — Извольте. Будто только этого и ждал, незнакомец (хотя, незнакомцем его уже и не назовешь) ловко вовлек Поттера в танец в считанные секунды. Гарри не было дела до того, что где-то в углу зала его уничтожает взглядом одна «белокурая бестия», и он уж точно не думал о том, что желания нужно формулировать немного иначе: ведь «любым способом» было равносильно «кружиться в вальсе с Малфоем». — Ну что Поттер, даже не поблагодаришь? — в своей манере поинтересовался Малфой, впиваясь в удивлённые, неверящие глаза своим насмешливым взглядом. Он уловил в них вопрос, и продолжил, — До моего появления на тебя было жалко смотреть. Гарри был согласен, но отвечать совсем не собирался. Куда больше, чем пустые разговоры, его интересовало другое. Однако, уловив величественный и неповторимый стиль вальса Арама, «другое» отошло на задний план. Парень впервые разорвал зрительный контакт с ясно-серыми глазами и прикрыл веки. Он отдал предпочтение наслаждению — его верной целительнице под названием «музыка». Вальс был не быстротечен, каковым обычно его привык слышать Гарри, — сегодня, в стенах Хогвартса, он звучал по-особенному лирично, при этом не изменяя свойственной исключительно этому вальсу звонкости и объёмности, искусно связывая чувственные и мелодичные части композиции с торжественно нарастающими ритмичными аккордами. Каждый инструмент звучал сегодня необыкновенно царственно: медные духовые преобладали в количестве и звучании композиции, создавая неповторимый дух вальса. Изящество звучало повсюду. Вальсирующих уносило по волнам крещендо и диминуэндо сия произведения. Танцевать под него было равносильно тому ощущению, когда ты стоишь на высокой возвышенности и вдруг бросаешься в свободный полёт, падая и взлетая: почти физически ощущая на языке вкус простора и собственной воли. Даже будучи окружёнными четырьмя стенами и десятками подобно вальсирующими парами, Гарри и Драко непрестанно ощущали витающий в воздухе аромат величия и сласть неописуемой свободы. Это было быстро — так моментально, мгновенно, но эффектно и чувственно, что Гарри пришел в себя лишь в момент, когда прозвучала заключающая нота. Стих лишь оркестр и звон инструментов, а казалось, что стих весь мир. Парень распахнул глаза, и его ослепило ярким светом просторного зала. Закончился вальс, и для Гарри это было заключением самого прекрасного за этот вечер танца.

***

— Почему они тёмные? Поттер перевел взгляд на волосы слизеринца, и тот, догадавшись о чем идёт речь, незамедлительно ответил: — На то были причины. Ты ведь так и не узнал меня до последнего момента, верно? Парень слегка улыбнулся и склонил голову на бок. Так легко и наивно, что последние капли обиды, засевшие в Гарри после вчерашнего вечера, окончательно растворились. Они исчезли, словно их и не было ещё вчера целое море, под задорным блеском асфальтовых глаз, — под взглядом, который Гарри узнает даже из тысячи других. — Тебя невозможно не узнать. По крайней мере, мне уж точно. Его глаза улыбаются в ответ, хотя губы остаются в ином положении, но Драко не важно, — главное, он знает, главное, он чувствует. Он так и утопает в мягком взгляде зеленеющих с каждой секундой глаз, и совсем не помнит, как они выходят из зала, как отправляются наверх… выше, ещё выше… и Драко все ещё не помнит, — он словно в бреду, — на каком моменте, эти пленяющие зеницы вдруг потухают. Вянут, теряют свой изумрудный оттенок, будто тускнеют и слабеют. Слизеринец пугливо вздрагивает. — Гарри? Парень часто моргает и оглядывается вокруг: кромешная темнота, едва ли струящийся свет с окон и темные стены. Лестница, уходящая куда-то в пустоту, и что-то огромное, стоящее ровно посередине помещения. Астрономическая башня была самой высокой башней Хогвартса. — Гарри, что с тобой?.. Гарри? — Малфой шепчет тихонько, и его шепот гулко отдавался в тишине, отчётливо ударяясь о стены. Гриффиндорец в его руках слабеет, тяжело опускается на пол и почти теряет сознание. Веки Поттера медленно опускались, и он с трудом пытался их разомкнуть. — Кажется, уже полночь… — с трудом проговаривает он и пальцами впивается в голову. — Драко, мне так больно…так больно… Парень тянет себя за волосы, пытаясь перебить невыносимую боль в голове, разрывающую его изнутри, но попытки тщетны. Малфой с ужасом распахивает глаза и спрашивает: — Как давно, Гарри? С каких п… — Неделя. — перебивает Поттер. — Я не хотел… Это мои проблемы… Ах, как же.больно… Малфой пугается от услышанных слов ещё больше. Неделя… Мерлин, неделя! Это всё то время, после того воскресенья… — Почему ты… — начинает было слизеринец, но осекается. Сейчас не время. — Ай, чёрт с ним! Ты готов? Поттер опускает руки. Его силы медленно покидают его, и он постепенно погружается в привычный сон с чередой кошмаров. Где-то на границе сна и реальности он слышит малфоевское «ты готов?», и не зная, слышат ли его наяву, бросает последнее сознательное «да». Слизеринец судорожно достает палочку из кармана парадных брюк, шумно выдыхает, пытаясь восстановить сознание, и, крепче прижав к себе Поттера напоследок, чётко выкрикивает: — Легиллименс!