home alone

oh, dear diary, I met a boy he made my dull heart light up with joy

***

      Рома затуманенным взором еще раз проходится по витиеватым буковкам, никак не собирающихся в слова и единую сформулированную мысль.       “Я предпочитаю грубую силу, прокуренный баритон, мозолистые ладони и венистые руки...”       Может ли девочка обладать этими особенностями? Быть такой мужественной? Она несомненно может быть смелой, решительной и сильной, как и физически, так и духовно. Но все перечисленные в дневнике качества присущи только мужчинам: неотесанным и невежественным юношам, толковым и аккуратным парням. В их окружении даже самые отъявленные “пацанки” не носят некачественные спортивки вместо легких платьицев и модных джинс со стразами; не вытрясывают мелочь из детей на банку дешевого пива; не стреляют сигареты у прохожих; не зависают подолгу на турничках с пацанами и пацанессами, от чего имеют привычку дуть на покрасневшие ладони и ковырять противные белые мозоли; не подвергают себя чрезмерным физическим нагрузкам и из-за этого имеют вздутые вены на руках; не хрипят так, что заядлые курильщики от шока выплевывают свое курево. А таких парней просто дохрена. И баритон это же мужской певческий голос?       Получается, их зубрила по мальчикам. У него не странный вкус на маскулинно-быдловатых девчонок. Он просто любит парней, их сильные большие руки и низкие голоса.       Пятифан встречается взглядами с Петровым. Тот смотрит не отрываясь, словно пытается пролезть внутрь хулигана, в его паршивую душонку, и найти там хоть какие-то задатки эмпатии и совести; поджимает губы, точно вот-вот расплачется, и обреченно опускает голову.       Рома колеблется. Говорить или нет? Очкарику тогда точно нужно будет бежать из страны и подделывать паспорт. Ему нет жизни в их государстве с их культурой и менталитетом.       В их поселке самые уязвимые слои общества это старики, инвалиды, женщины и геи. Только если первые три категории получают хоть каплю уважения, сочувствия и защиты, то последних презирают все, даже сами социально незащищенные люди. Рома делает вид, что сосредоточенно изучает писанину Петрова, и принимает окончательное решение.       － Пацаны, да тут пиздец, － начинает он. － Очкарик-то наш полный извращенец.       Антон моментально поднимает глаза и умоляюще качает головой. Рома продолжает, пристально смотря на Петрова. У того слегка треснули очки, запотели стеклышки.       － Да он конченный мазохист! Пишет, что ему нравится Катька и он бы еще раз потрогал ее, только за другие места, чтобы получить от нее по башке, － он фальшиво усмехается и добавляет, не разрывая зрительного контакта: － Его это возбуждает.       Рома сам не в восторге от однополых связей. Он не руководствуется Священным Писанием, согласно которому мужеложство это большой грех, не аргументирует это фактом того, что люди, состоя в таких отношениях, не смогут продолжить человеческий род. Они просто негармонично смотрятся со стороны.       В нем нет отвращения, но он из разряда людей, которые говорят: “Я не против геев, но...”       Рома не собирается сдавать Антона. Но он себе не простит, если упустит возможность пошантажировать очкарика и заставить его выполнять все свои прихоти. Потому что это весело. Это выгодно.       － Да ладно?! － Бабурин и Бяша оставляют в покое волосы Петрова и подбегают к Пятифану. － Брешешь! А ну-ка, покажи!       － Грабли свои убери, － Рома насмешливо откидывает протянутую руку Семена. － Ты думаешь, что я пиздабол? Давно мы тебя в унитаз головой не опускали, Сема.       Бабурин обиженно ничего не отвечает и вместе с Бяшей подходит к ошарашенному Антону. Тот не подает признаков жизни, продолжая неподвижно сидеть на февральском снегу с недоуменной гримасой. Так и останется ведь тут сидеть до наступления ночи. Бяша легонько тычет его в шапку с нелепой надписью “спорт” и машет ладонью перед чужим лицом.       － Земля вызывает зубрилу, на, － шепелявит мальчик, случайно брызгая слюной на Петрова.       Антон отвращенно реагирует, вытирая сморщенное в брезгливом выражении лицо рукавом своей зимней курточки. Семен вновь хватает его за светлые волосы, оттягивает их назад и, обдавая вонью из нечищеной пасти, грозно проговаривает сквозь зубы, любуясь выступившим кадыком на чужой шее:       － Это неуважение, Антоша. Мы за такое можем втроем просто харкнуть тебе в рыло, смекаешь? Вот так, － Бабурин смачно сплевывает на землю. На белом снегу контрастно растекается желтый харчок с мелкими кусочками пищи. Рому передергивает. － Тебе такое нравится, да? Мы не Смирнова, но ее можем завтра попросить сделать то же самое. Хоть что-то хорошее произойдет в этой “душной” школе, да?       － Отпусти его, Сема, － чеканит Рома, ловя на себе три пары непонимающих взглядов. － Отпускай-отпускай.       Бабурин ехидно скалится и резко опускает голову Антона, ударяя ее о землю. Он высвобождает свою руку и встает с колен. Петров продолжает лежать вниз лицом, тяжело дыша и тихо всхлипывая.       － Верните дневник, пожалуйста, － устало шепчет он. － Мне его папа из Москвы привез. Эта вещь мне очень дорога...       － Тебе батя подогнал крутую записную книженцию аж из Москвы, а ты испачкал ее своими извращениями. Руки бы тебе оторвать, Антоша, － издевательски произносит Пятифан, растягивая гласные в поучительной манере, и резко каменеет в лице, отчеканивая: － А со своими летописями можешь попрощаться.       Рома демонстративно закидывает тетрадь в рюкзак, разворачивается и уходит. Просто уходит, оставляя шокированных друзей и Петрова на поляне.       Его догоняют запыхавшиеся товарищи. На вопрос “Ром, ты че?” он отвечает:       － Катьке ни слова. Проболтаетесь － отрежу ваши поганые языки, － достает из кармана нож-бабочку и виртуозно обнажает острое лезвие. Бяша и Семен испуганно сглатывают и останавливаются, смотря вслед постепенно уменьшающейся фигуре, а потом устремляют глаз на опушку, где произошла драка. Антона и след простыл.

***

      Как-то раз на уроке английского у Ромы спросили, как перевести “я устал”. Он тогда не мог дать ответа, потому что на этом языке способен сказать только жалкие “привет” и “можно выйти?”, своим акцентом заставляя учительницу закрывать уши как от скрипа мела по доске. А сейчас это несчастное “I’m tired” врезается в голову и заполняет все мысли, светясь ярким неоном. Эти буквы, кажется, высечены кровью, вытатуированы чернилами на извилинах его мозга без возможности удаления.       Он не помнит, как оказался дома. Просто в один момент будто просыпается от наркоза и видит перед глазами свою комнату. Лишь бы ему все это приснилось, лишь бы это было всего-навсего реалистичное видение... Пятифан кидается к рюкзаку и громко матерится, видя злосчастный дневник Петрова. Похоже, ночь его ждет бессонная и веселая.       Рома слышит копошение в прихожей и выходит. На пороге стояла мама. Робко поздоровавшись, подставляя щеку для поцелуя и вытирая ее от красных следов губной помады, он видит в ее руках пакет с симпатичным тортом внутри.       － Попьем вместе чай? － мама впервые за долгое время улыбается ему. И он ей тоже. － Или у тебя много уроков?       － Мам, какие уроки? Не пропадут, － секреты Петрова подождут. Как и весь мир.       Над ними витает несущественная неловкость. Мама спрашивает, как у него прошел день, а он даже не знает, что ответить, и неуклюже лакает чай.       “Да так, ничего особенного, мам. С Семеном и Бяшей поджидали в лесу одноклассника, лупасили его на полянке, потом читали его личный дневник, а я узнал, что он в двенадцать лет уже гей. Какие же все-таки продвинутые эти городские! Я стащил его тетрадку и собираюсь прочесть сегодня ночью, когда ты будешь спать. Здорово, правда? У меня каждый день проходит так интересно. Кстати, ты знала, что у тебя под носом растет будущий зэк?” － так будет звучать правда, и мама, услышав ее, пожалеет о том, что решила наладить общение с сыном. С матерью лучше поступиться своими бандитскими принципами и побыть пиздаболом. Впрочем, он сегодня уже попробовал себя в этом амплуа. В случае родителей лучше сладкая ложь, чем горькая правда.       － Да так, в лесу погулял... С новеньким подружился... Который из города, － “какой ‘подружился’? Ты косвенно участвовал в его коллективном избиении! Это теперь называется дружбой?”       － Петров этот ваш? На родительских собраниях его всегда хвалят, － возникает пауза. Мама впадает в задумчивость и говорит: － Хорошего друга ты нашел, молодец. Хоть учиться лучше начнешь и перестанешь со своими чудаками по гаражам прыгать.       － Я не... － противная трель телефона прерывает его возмущения, и мама резко встает из-за стола.       Из коридора слышатся обрывки маминых слов. После “да, до свидания, Вера Вениаминовна” Рома видит ее на пороге, судорожно одевающуюся.       － Ты куда?       － Ромочка, на работу срочно вызвали, без меня не справятся. Я ушла, － дверь хлопает. Рома снова один.       “А я справлюсь без тебя?” － вопрос остается открытым.       Торт так и стоит нетронутым.

***

      Рома несдержанно пинает ножку стула и рывком плюхается на него. На стол отбрасывается тетрадь Петрова. Пятифан агрессивно открывает ее и листает, даже не вчитываясь. Рука останавливается на чьем-то портрете. На бумаге плавными линиями выведены острые черты лица, кошачьи злорадствующие глаза, густые темные брови, рисуя которые человек явно сильнее надавливал рукой на карандаш, а рядом стоит милое красное сердечко. На языке появляется сладкий привкус ванили. Он переворачивает страницу.       “Если хочешь летать, как бабочка, не маши крыльями, как ворона”, － гласит надпись.       Где он это вычитал? Рома хихикает и видит пояснение к этим словам.       “Ему нравятся симпатичные и нежные девочки, например, как Полина. Как у нее получается быть настолько естественно тонкой? Наверное, это дар свыше. В ней есть загадка, грация, но она совершенно не старается. Она не играет на публику, не выдавливает из себя раздражающую невинность. Она просто такая, какая есть. Изящными рождаются, а не становятся, верно? Я хочу быть бабочкой, являясь вороной. Видимо, мне суждено максимум быть молью до конца своей жизни”.       Рома ухмыляется и думает: “Бабочка, если не хочешь, чтобы все узнали, маши крыльями и думай, как будешь отрабатывать долг” － и видит адское “А может, Ромашке нравятся такие, как он сам? Властные и...”       Он захлопывает дневник, отдергиваясь от него, как от огня, и смотрит в окно. Блять.       Блять. Блять. Блять. Блять. Блять.       Он никогда так сильно не жалел о том, что не имеет круга близких, у которых может попросить совета и поговорить о насущных проблемах. Он всегда испытывал сильную неприязнь к тем, кто в открытую выражает свои чувства и делится переживаниями. Сейчас он бы отдал все, чтобы оказаться на их месте.       И что делать в такой ситуации?

***