home alone

***

      Раздутый до немыслимых масштабов совет «перекрестись — пройдет» не применим на практике — Рома на собственной шкуре в этом убедился. Кажется, Бог уже давно покинул их поселок, поняв, что его жители неизлечимы. Родиться здесь — это все равно что получить неутешительный диагноз о последней стадии рака, когда уже нет смысла бороться за свое существование и наилучший исход для больного — это эвтаназия. Рак души бывает? Потому что это единственное определение, подходящее под Ромино состояние, когда последние живые частицы неизбежно сгорают под прицелом электромагнитных лучей.       У Пятифана до сих пор перед глазами то шокированно-измученное выражение лица, не скрываемое даже самыми большими очками в мире, перекрывающими всю физиономию со лба до подбородка. В школе он старается не смотреть в его сторону, что получается довольно плохо. Антон ведет себя как обычно, точнее, старается делать вид, что все в порядке: терпеливо слушает учителей, пишет в тетрадь своими красивыми закорючками, переходящими в слова, разговаривает с Полиной и все так же краснеет, случайно сталкиваясь взглядами с Ромой.       Это раздражает. Не в том плане, что это противно. А в том, что Петров продолжает утешать себя надеждами о благоприятном для них обоих исходе даже после вылитой на него злобной тирады. Пятифан не знает, сколько требуется времени для того, чтобы выбросить человека из головы. Но те резко сказанные слова должны были послужить семенами для взращивания внутри Антона ростков ненависти и, скажем так, толчком к развитию негативных чувств, точкой невозврата.       Семен и Бяша послушно не дышат в сторону Петрова по указанию Ромы, не отшучиваются по поводу его «бабьих» записей в тетради, и это единственное, что может приносить хоть микроскопическую каплю умиротворения и дарить маленькие дозы свежего воздуха.       На самом деле Рома бы тоже вел личный дневник. Он всегда держит все в себе, ни с кем не делясь и никому не выворачивая наизнанку свое искалеченное нутро, что было бы довольно полезно, учитывая его довольно скудный круг общения. Ему даже не нужны банальные «все будет хорошо» и какие-то поддерживающие вставки. Достаточно просто наличие слушателя, который мог бы кивать на сказанные слова и всем видом показывать, что ему есть дело, что ему не все равно.       Раньше он изливал душу своей старушке-кошке Булке. Она не была ласковой и отзывчивой, скорее, наоборот, агрессивной и нетерпимой к чужим прикосновениям; при попытке взять ее на руки или почесать за ухом, она яростно шипела и всеми силами отбивалась, оставляя глубокие царапины на руках, но не на сердце. Но Булка единственная, кто внимательно его слушала, навостряя уши, и осмысленно мяукала в ответ на Ромины слова, даже если он нес какую-нибудь околесицу про групповое избиение пятиклассника, будто говоря: «Я тебя понимаю». Когда она умерла, это был большой удар для него, и в тот момент Пятифан почувствовал себя действительно одиноким. При этом он совсем не плакал, но разочарование в самом себе терзало его внутренности из-за того, что он не способен пустить даже крошечную слезинку в честь смерти любимого питомца. Сейчас он понимает: когда человек убит сильнейшим горем, на слезы не хватает сил.       Кошка заботливо похоронена под отцовским дубом, и когда Рома выжигал на самодельной деревянной табличке крупное и корявое «Булка», то понимал, что эта кличка ей совсем не подходила. Будь он постарше, назвал бы ее «Кокос»: она не была снаружи теплой и мягкой, как свежая сладкая выпечка, но эти качества ловко прятались как за колючей каменной стеной и проявлялись в самый нужный момент, тогда, когда это было жизненно необходимо. В такие минуты она даже любезно предоставляла шанс бережно потрепать ее лохматую шерстку и умильно прижималась к нему, издавая нежное мурлыканье. И Рома бесспорно любил те редкие, но искренние ласки, и ценил их гораздо больше, чем частые, но сухие и скорее машинальные объятия собственной матери.

***

      У Пятифана свой воображаемый календарь, в котором он красным цветом зачеркивает клеточки минувших с того рокового момента дней — сегодня, например, тридцать первый. И весь месяц он анализирует непонятное поведение Петрова. Если до этого он хихикал с Полиной, то сейчас технично делает вид, что ее не существует. Та страдает, и это видно по ее грустным глазам, направленных на Антона, который теперь активно общается с непонятным семиклассником. Самого Рому факт появления нового друга совершенно не колышет. Просто в груди пятном разливается сочувствие по отношению к Полине. Терять друга больно, и он знает об этом не понаслышке.       Прямо сейчас Морозова меланхолично вздыхает по старому приятелю и наблюдает за легкой и скорее дружеской перепалкой между ним и его новым товарищем. Они громко обсуждают какую-то научно-фантастическую подростковую книгу и, активно жестикулируя, спорят о том, у кого из персонажей лучше оружие для убийства инопланетных вражеских войск.       Знак зодиака Антона, скорее всего, рыбы. Он вечно витает в облаках, в своей собственной вселенной, тонко чувствует окружающий мир и людей, передавая свои впечатления на бумагу, и часто замыкается в себе, ныряя глубоко-глубоко в пучину самобичевания и рефлексии. Он создан для того, чтобы его мир оберегали, сдували с него пылинки, осторожно наслаждаясь его богатствами. А Рома в его маленьком воображаемом государстве играет роль жестокого захватчика, способного одним своим прикосновением разнести все в щепки и сравнять хрупкие воздушные замки с землей. И непонятно, как чувственный и сентиментальный Антон может быть связан с таким шумным и, на первый взгляд, безалаберным парнишей вроде его нового друга, которого, как ни странно, тоже зовут Рома. Это болезнь всех Романов — быть очаровательными ублюдками? Конечно, Пятифан не уверен в мутности его тезки, но у того на лице написано, что играет он отнюдь не положительную роль в их «Санта-Барбаре». Он вечно касается Петрова без разрешения, для него размыты границы дозволенного, смеется он так, будто собирается заглотить весь земной шар и перед этим оглушить его своим разрывающим барабанные перепонки хохотом. Так гогочет Семен — мерзко и злобно, словно весь мир лежит у его в старых и поношенных валенках ног.       И, вроде как, Рома уже собирается забить большой и толстый болт на Петрова, видя, что у того все гладко и он не страдает от неразделенных чувств, но планы портит запыхавшийся Бяша, лихорадочно указывающий рукой куда-то в сторону леса и суетливо шепелявящий: «Туда, скорее! Сема щас очкарика убьет, на».       Рома не любитель бега. У него вообще ноги всегда были слабоваты, в отличие от крепких рук, натренированных постоянными и изнурительными занятиями боксом. Но кровь в сосудах моментально вскипает и порывисто переливается, разнося по всему телу дозы выработанного адреналина и ускоряя шаг. Он видит тучную фигуру Семена, демонстрирующую валяющемуся на тающем снегу Антону твердый кулак с крупным кольцом на толстых пальцах, и моментально звереет, но сдерживает неистовый порыв проехаться чем-нибудь тяжелым по прыщавому лицу.       — Сема, Сема, Сема, — Рома громко шагает к месту стычки и видит пару испуганных глаз. Он вальяжно наматывает круги и медленно произносит, в кошачьей и некой поучительной манере растягивая гласные: — Я же говорил не трогать зубрилу. Ты пытаешься подорвать мой авторитет? Мое слово для тебя ничто не значит?       Семен нервно сглатывает и поспешно отталкивается от через боль ухмыляющегося Петрова. Даже интересно, какую отмазку он придумает. Рома смотрит на не менее растерянного Бяшу, видимо, измученного жестокой дилеммой, чью из двух друзей сторону принять.       — Спасибо, что сказал, Бяша, — Пятифан крепко обнимает товарища за плечо, ловя глуповатое непонимание в раскосых глазках. — О крысах можно и нужно доносить. Теперь я знаю, что ты надежный человек.       Рома одобрительно хлопает по чужой спине и переводит взгляд на Петрова. Тот с неким азартом наблюдает за происходящим, и Пятифан в своем воображении пририсовывает ему ведро сладкого попкорна в руках. Сученыш, знает ведь, что с Ромой его трогать не будут, и нагло пользуется этим.       — Антоха, — с удивительным дружелюбием проговаривает Ромка и ловит зрительный контакт со смазливым бледным лицом. И какой нечисти он душу продал за столь безупречную кожу без единого изъяна в пик переходного возраста? Пятифан уверен: лично его ублюдская душонка гроша ломаного не стоит. Продай он ее, получил бы от дьявола только мерзкую свинячью морду Семена, либо увидел бы перед лицом неприличный жест, лаконично посылающий в пешее эротическое. — Вставай, — и протягивает руку.       Антон испуганно мотает головой, мол, мне и так нормально. Ну, лежи, раз так нравится унизительно валяться в вязкой смеси из снега и земли. Рома поворачивается к застывшему Семену и сухо пинает его скорее в целях предупреждения. Бабурин визжит так, будто к его обнаженной коже приложили раскаленную кочергу и нанесли ею несколько ударов по голове, и падает на колени.       — Чего хрюкаешь? — с наигранной уверенностью вставляет Бяша и выжидает реакцию Пятифана, по которой поймет, в нужном ли русле он направляется. Рома одобрительно смотрит, и бурятенок добавляет: — Смотри, Тох, какой он сейчас жалкий.       Семен позорно всхлипывает и принимает точный удар в лицо.       Антон панически встает, внимательно следя за дракой сквозь разбитые очки, и делает неудачную попытку остановить разгоряченного злобой Пятифана.       — Пожалуйста, не бейте его, — он умоляюще выпучивает глаза на возвысившихся над скрутившимся на земле Бабуриным Рому и Бяшу и выжидающе смотрит.       — Да, пожалуй, — Пятифан подходит к отшатывавшемуся от него Антону и крепко хватает его за руку, — это будешь делать ты. Защищайся.       Он практически толкает Петрова к Бабурину и скрещивает руки на груди.       — Бей, Тоха.       Антон вытирает предательски подступившие слезы и, прошептав сочувствующее «прости», несильно пинает обидчика в живот. Семен издает истошный крик, вкладывая в свою игру весь драматизм, что в нем скрывается.       — Слабовато, — Рома показывает палец «вниз» под аккомпанемент Бяшиного фуканья и медленно подходит к парочке. — Смотри, как надо, — он зверски проходится твердым ботинком по чужому лицу и маниакально наблюдает за стекающей струей крови из носа. — Понял? Хотя, я тебе помогу.       Рома поднимает Бабурина, ставя его на колени, и фиксирует положение головы, любезно приглашая Антона к последующему избиению.       Петров сдержанно проговаривает сквозь зубы:       — Как вы так можете поступать? Он же ваш друг.       — Полина тоже была твоим другом. И поступил ты с ней отнюдь не как благородный рыцарь, — парирует Пятифан и с истинным наслаждением смотрит на чужое смятение. О, да, эти бегающие от растерянности глазки, когда нажимаешь на самые больные точки — высшая степень садистского удовольствия. — Пизди так, чтобы жирдяй охуел от жизни, — цедит Рома и добавляет едкое: — Либо сейчас на его месте окажешься.       Петров, поджав губы, сжимает кулак и, собрав весь концентрат внутренней агрессии воедино, бьет по морде напротив. Бяша и Пятифан восторженно улюлюкают, добавляя хвалебное: «Хера ты Майк Тайсон, на». Семен падает головой на снег и без стеснения ревет во весь голос.       — Пожалуйста, прости, Семен! — Антон хочет помочь встать, но, столкнувшись с грозным Пятифановым взглядом, останавливается. — Извини, — произносит негромко, но так, чтобы слышал адресат.       — Семен, ты все уяснил? Больше не будешь совать свой гадкий нос туда, куда не просят? — Рома замахивается и опускает руку, увидев зажмуренного и зажатого Семена, униженного и побитого. Блять, не вовремя в нем проснулся маленький эмпат. — Короче, надеюсь, твой маленький и отпизженный мозг смог переварить сказанное.       Бяша добавляет: «Точно-точно!» — и видит, как Рома подбирает разбросанные вещи Петрова и берет того под локоть со словами «провожу тебя до дома, а то не дойдешь и сдохнешь в канаве». Пятифан небрежно натягивает шапку на Антона, закидывает на спину чужой рюкзак вместе со своим, жмет руку ошарашенному бурятенку и уходит восвояси вместе с не менее озадаченным Петровым. Бабурин медленно встает, и Бяша спешит ему помочь. Семен затравленно смотрит на него, видимо, ища совесть в бывшем друге, и, жалко прихрамывая, тоже уходит, оставляя азиата одного. Что, блять, происходит?

***