Позволь изменить тебя

Кое-как оправившись от произошедшего, Камило вышел наружу. Руки больше не исчезали, и он пришёл в порядок, остался лишь неприятный осадок страха внутри. Хотелось одного — найти Бруно, которого почему-то не было ни на втором этаже, ни на первом. Только когда Камило додумался залезть на крышу, — не без помощи Каситы, — куда показал путь своему другу буквально вчера, он нашёл потерянного мальчишку. Плечи Бруно подрагивали. Не глядя на лицо можно было сказать — он плачет. Это было очевидно. Кто бы не плакал после такой встряски от матери? Сердце сжалось, стоило вспомнить произошедшее всего несколько минут назад. От вида бедного мальчика, тихо всхлипывающего, глотающего горькие слёзы вперемешку с засевшей глубоко обидой, кошки скреблись на душе. Камило сел рядом. Он осторожно положил свою ладонь на чужую. На мгновение показалось, что Бруно отдёрнет ладонь, уберёт её, прислушавшись к словам мамы, но он только подвинулся ближе, переплетаясь пальцами и до боли сжимая ладонь. Его кудрявая голова легла Камило на плечо, а маленький нос с горбинкой громко шмыгнул. Лицедей вздохнул. Как он мог сомневаться, что его дядя ни под каким предлогом не отпустит любимую руку? Его чистая, преданная любовь приносила и радость, и горе. Сердце таяло при виде его тёмных завитушек, робкой улыбки и изумрудных блестящих глаз. А после обливалось кровью, представляя, что со всем этим станет, когда Камило исчезнет. Неприятную колючую мысль прервал дрожащий, хриплый голос Бруно. Полный обиды и грусти, он, преодолев застрявший в горле ком, пролепетал: — Почему она сказала это? Столько гадостей… Камило не знал, что ему ответить. Он мог только вздохнуть. Ему и самому хотелось знать, как в матери может быть столько ненависти и злобы к собственному сыну. Однако, понимая, что не найдёт ответа, лицедей решил попробовать успокоить дядю иначе. — Мы поговорили, и она больше не будет так делать, — сказал он полуправду. Бруно вздохнул. Он бы и рад в это верить, но, прожив с этой женщиной под одной крышей пятнадцать лет, крайне сомневался, что больше не услышит подобного в свою сторону. — Мне не стоит плакать, да? — заставив себя улыбнуться, спросил он Камило, и попытался вытереть слёзы, но был крепко-крепко прижат к чужой груди. Камило обнял его что было мочи, одной рукой зарываясь в густые волосы, а второй поглаживая дрожащую спину. — Плачь сколько влезет, — сказал он, — Не сдерживай себя. Я с тобой. Сердце Бруно дрогнуло. До этого кое-как державшийся, он разбил свои оковы, и слёзы полились с новой силой. В его рыдания была вложена вся обида, вся боль, испытанная Бруно за годы несправедливой ненависти. Он прижался к Камило, утыкаясь лицом в его пончо, и закричал. Камило было больно ни капли не меньше, но он терпел. Пусть он не желал видеть дядю таким, пусть он хотел видеть его улыбку, но чего ему точно не хотелось — чтобы за этой улыбкой пряталась боль. Пусть лучше выплачет всё, что может. — Камило, я правда проблемный? — спросил Бруно, отстраняясь, глядя с надеждой в карие глаза, — Я приношу несчастья? От вида опухшего красного взгляда сердце лицедея едва не разбивалось на осколки. Глаза защипало. Поцеловав Бруно в нос, проведя рукой по его влажной мягкой щеке, Камило заглянул своему другу в глаза и уверенно, нежно произнёс: — Вовсе нет. Ты принёс мне столько счастья, что и представить не можешь. Сколько раз я говорил тебе — не слушай этих болванов. Они не знают, что несут. Слушай только себя и меня — вот кто никогда не соврёт, вот кто не сделает больно. Хорошо? Бруно кивнул. Чужая краткая речь немного подняла ему настроение. Крики мамы казались сущей мелочью по сравнению с поддержкой Камило. Её пощёчина и рядом не стояла с его нежными поцелуями. Отношение всего этого чертового города было пустым звуком, когда его друг, его возлюбленный говорил всего одну фразу о том, что каждый из них лжёт. Бруно действительно не проблема. Не предвестник несчастий, не неудачник, не разочарование семьи. Если Камило так сказал… Бруно обязательно в это поверит. Через пот, кровь и слёзы, но убедит себя в том, что он чего-то да стоит. Когда слёзы, наконец, перестали литься, лицедей смог вздохнуть с облегчением. За такой короткий срок он пережил чересчур много событий. Пересматривая прошедшие дни у себя в голове, ему вдруг пришла отличная мысль.  — Бруно, — обратился он к дяде с довольной ухмылкой, — Давай завтра устроим себе выходной?

***

Впервые за проведённое в прошлом время, день начался спокойно. Не пришлось скрываться утром, чтобы тайно вынырнуть из дома, пока все спят. Вместо этого Камило проснулся позже всех, как раз успев на завтрак. Глаза всё ещё невольно слипались. Лицедей сел на излюбленное место рядом с Бруно, и, одарив нечитаемым взглядом семейство, принялся за еду. Альма сидела в напряжении. Её руки незаметно тряслись. Было очевидно, что она до сих пор не отошла после вчерашнего разговора, да и долго ещё не сможет отойти. Тогда, оставшись в комнате наедине с собой, она не смогла сомкнуть глаз до утра, обдумывая произошедшее. Отчаявшись, она посмотрела на свечу вопрошающим взглядом, и пламя той колыхнулось, пригрозив погаснуть однажды. Женщина поджала губы. Проглотив все свои горечи и желания, она сдалась, принимая чужие правила, и решила никогда не лезть в личную жизнь своих домочадцев. Две девушки, сидящие напротив, продолжали обсуждать между собой полюбившихся им парней, - двух лучших друзей, - и, казалось, были единственными, кто не замечал атмосферы вокруг. «Оно и к лучшему», — подумал Камило, переводя взгляд на Бруно. Тот всё ещё выглядел немного обеспокоенным. Лицедей тяжко вздохнул. Всю ночь он обнимал дрожащее тело, то вскакивающее от нескончаемых кошмаров, то сквозь сон начинающее вновь рыдать. Не желая проводить весь день в страданиях, он хитро улыбнулся, поднося кусочек оладушка ко рту друга. — Вот, открой-ка ротик, — промурчал Камило, заставив Бруно покраснеть. Однако, стоило ему распахнуть губы, чтобы вывалить всё своё возмущение, как вилка проникла внутрь, оставляя на языке сладкий привкус мёда. Покрасневший парень уткнулся носом в тарелку, игнорируя лукавый взгляд лицедея. — Эй, ты чего носишься с ним, как наседка с яйцом? — в шутку спрашивает Пепа и усмехается, совсем не ожидая, что парень напротив лукаво улыбнётся, вальяжно перекидывая руку через плечо её брата и притягивая того ближе к себе. — А что, я не могу поухаживать за моим парнем? — протяжно мурчит он, не вкладывая в голос ничего, кроме самодовольства. Девушки резко распахивают глаза. Их челюсти едва не падают на стол. Бруно и сам был в шоке от подобного заявления. — К-как ты его назвал?! — Мой парень, — довольно промурчал Камило, потираясь щекой о мягкие тёмные кудри, — Моя любовь, моё солнышко, мой мышонок… Он перебирал все ласковые словечки, что когда-то слышал от отца, не проводившего и пяти минут без флирта с любимой женой. На Бруно, однако, это работало иначе. Если мама от подобного таяла, отдаваясь в чужие объятия, то Бруно лишь старался побыстрее выбраться из них, красный как бутон мака. Сёстры переглянулись, наблюдая за происходящим с неподдельным шоком, а после резко повернулись к маме, ожидая начала взбучки. Над Пепой едва не возник дождик. Женщина, однако, была спокойной. Точнее, так казалось на первый взгляд. На самом же деле она терзалась внутри, едва ли выдерживая происходящее. От собственного бессилия хотелось плакать, но она держала себя в руках, продолжая невозмутимо набирать в рот еду. — М-мам, ты… Ничего не хочешь им сказать? — неуверенно спросила Джульетта, чтобы убедиться в том, что Альма не начнёт скандал. Парни тоже замерли. Бруно смотрел на маму в напряжении, затаив дыхание, ожидая её вердикта, Камило сверлил её взглядом, так и норовящим заползти внутрь, сжать сердце и тысячу раз прошипеть «Не рушь семью, не смей рушить магию, всё случится из-за тебя…» — Мне нечего сказать, — проглотив всю обиду и злость, невозмутимо проговорила женщина, — Совет да любовь. Она уткнулась в тарелку, образуя вокруг себя купол, кое-как защищающий её от происходящего. Хотелось сбежать подальше, не видеть и не слышать ничего за столом, но выбора по-прежнему не было. Желая поскорее закончить завтрак и убежать работать в город, женщина ускорила темп трапезы. Камило довольно усмехнулся. Краем глаза он заметил, что Бруно, наконец, просиял. Вчера ночью он не мог заставить себя поверить в слова Камило, а теперь не мог поверить даже собственным ушам. Его мама действительно больше не ругалась… Она просто взяла и приняла их. Улыбка расцвела на лице провидца. Оладушки вдруг стали гораздо вкуснее, особенно те, что закидывал ему в рот довольный Камило. Пепа и Джульетта по-прежнему в шоке наблюдали за происходящим, но не решались больше ничего сказать. Слишком резко такая громкая новость прорезала их сознание. Но Камило не было дела до их реакции. Любуясь сияющим личиком рядом с собой, он уже предвкушал, каким прекрасным будет этот беззаботный денёк…