Я же не могу тебя заставить...

      Остаток дня пролетел незаметно, и почти все это время я провел на полюбившемся складном стуле. Оттуда я любовался счастливой парочкой, наедающейся овощами, сосисками и хлебом до отвала, слушал пение птиц за шумными волнами крон, тонул в надвигающемся закате, завоевывающем небо столь незаметно, что лишь когда стало темнеть, я осознал его очередную победу. Коля с Юлей успели смастерить из листьев с ближайшего куста пышный зеленый наряд для модницы-Белочки, экспериментальным путем узнать, как сгорают в костре шишки, порисовать разноцветными ягодными соками в блокноте из Юлькиного рюкзака. Боже, не парень, а тамада. На работе такой серьезный, а в компании ребенка горит ярче кометы. Да так, что глаз не оторвать…       Едва купол над нами потемнел окончательно, Юля начала широко, по-бегемотьи, зевать. Проклятый зеркальный синдром: я чуть челюсть себе не вывихнул, против воли за ней повторяя, хотя носом еще не клевал. Но уложить ребенка спать сейчас было слишком жестоко: пики хвойных великанов, будто измазанные в серебряной краске, наоставляли на ночном полотне столько мерцающих брызг, что те виделись застывшим в моменте салютом. Засыпая понемногу на втором стуле — с запрокинутой головой, чтоб захлебнуться звездным небом на целую жизнь вперед, — Юля спросила, какие над нами созвездия. Мы, взрослые, не знали, но Коле, сидящему рядом с ней на корточках, не помешало и это: вместе с Юлей он стал придумывать названия сам, тыча пальцем в ночь и так направляя ее взгляд на нужную группку вечных огоньков.       — Вот тут три яркие звезды треугольником — пусть будет «созвездие куска пиццы»?       — М-м… — всерьез задумалась Юлька. — «Созвездие кошачьих ушек»!       — А где второе ухо?       — Тогда «созвездие одного кошачьего ушка».       — По рукам. Запоминай: в электричке завтра запишешь в блокнот, отправим наш список астрономам.       Она рассмеялась — то ли от радости, то ли уже в свои юные годы понимая, что это забава от начала и до конца, а не серьезное обещание.       Вскоре я оставил нагретое место — со скрипом затекших костей, а не самого стульца, и с Юлей мы отправились в нашу палатку. Она залезала в спальный мешок боязливо, в одежде — только куртку да обувку сняв, и не понимала, как в этом дутом черве можно спать. И все же усталость взяла свое: Юля моргала медленно, веки поднимались с трудом, зато с таким сладким блаженством слипались.       — А у Коли есть невеста? — вдруг огорошила она меня, сидящего в ногах на ее «постели» (мешок был взрослый, так что при желании Юля могла бы обустроить в нем нору).       — Нет, — с горьковатой болью зачем-то улыбнулся я ее опущенным ресницам. — А что, Коля так сильно понравился, что хочешь быть его невестой?       — Он веселый и добрый, — зевнула Юля. — И умный еще. Но я хочу быть невестой Паши из класса.       — Быть чьей-то невестой — серьезное дело, так что подумай хорошенько, точно ли этот Паша хороший.       — Не-ет, быть невестой не серьезное дело. Я же не хочу быть женой или мамой: вот там сложно, нужно что-то делать, готовить, убираться. А я хочу быть невестой — всегда. Носить свадебное платье и кольцо с блестящим камушком, есть торты и суши. Жених за невестой ухаживает: подарки дарит. А ты маме ничего не даришь, потому что вы муж и жена.       — Прости… — поперхнулся я виной. Если б супруга колола совесть на эту тему, я б нашел, что ответить, но когда слышишь подобное от собственного ребенка, аргументы теряются тотчас… — Знаешь, жена не обязана убираться и готовить — только если хочет. Муж тоже должен все это уметь.       — Ты не убираешься и не готовишь, — сонно подметила Юля. Вторая стрела в мою голову, а ведь она для этого даже глаз не приоткрыла…       — Мда… А торты, суши и красивые платья с кольцами ты можешь получать и без «невестости». Я тебе буду это покупать: в ближайшие выходные закажем суши. Не знал, что ты их любишь, что ела вообще…       Она сопела, сжав миниатюрными пальчиками край спального мешка. А у меня на сердце расшумелась буря…       …Без понятия, кто такой Паша и что из себя представляет. Не знал, что Юля хочет суши. Не уделял внимание жене, по дому ничего не делал — и даже ребенок это заметил, а сам я — нет… Может, жена спит с другим, потому что не она — плохая супруга, а я с браком не справился?.. С отцовством бы ту же ошибку не допустить…       Я вышел из палатки понурый, что не ускользнуло от Колиных глаз. Он встал со стула, будто того требовал этикет; складной доходяга завалился-таки набок, его сосед — накренился в угрозе.       — Не удалось за день отдохнуть?.. — виновато спросил Коля. В этот миг я понял, что все внимание Юли он перетягивал на себя не только по доброте душевной и из-за любви к детям, но в первую очередь для того, чтобы я имел возможность побыть наедине с природой и собственными мыслями. Кажется, подобной заботы обо мне еще никто не проявлял…       — Нет, я чувствую себя прекрасно, спасибо.       Почти синхронно мы поправили стулья и сели рядом в свете съедающего последние запасы веток костра. Где-то неподалеку заухал, кажется, филин — или кто-то из той же братии. Не стрекотали сверчки, никто в кустах не копошился: если б не наш костер, в лесу царила бы полная тишина. Звуковой вакуум, расширившийся и застывший под бесчисленными звездами.       — Прости, что из-за меня ты в таком положении…       — В смысле? — не понял Коля.       — Ну, я… не свободен…       — А, ты про это, — чуть печально улыбнулся он уголькам. — Не волнуйся, я понимаю: ты не можешь уйти из семьи, иначе потеряешь возможность бывать с дочкой столько, сколько хочется. Конечно же, жить со своим ребенком гораздо лучше, чем видеть его только тогда, когда твоя супруга разрешит… Мы все равно не смогли бы как-то оформить наши отношения, тем более мне надо жить со своими братьями, а то родители с ними наедине с ума сойдут… — Он немного помолчал, поморщился, когда пришедшие на ум слова оказались слишком болезненными — слишком честными, но иные, видимо, подобрать не сумел. — Меня мучила совесть за то, что я… склонил к сексу женатого мужчину. Но после того, как ты рассказал о ситуации в семье, о том, что этот брак по сути своей номинальный, мне стало легче. Будь все иначе, я бы не нашел в себе подлости продолжать участвовать в твоих изменах. Но раз это не измены — раз твоя жена делает то же, значит, все хорошо?..       Он не был уверен. Я тоже. И вместо ответа дотянулся до его руки, сжал теплые нежные пальцы. Пламя костра затухало, но с его ладонью в моей мне по-прежнему было светло и спокойно. Рядом с сиянием его сознания меркли и красные угли, и звезды. И вообще целый мир…       Скоро придется расходиться по палаткам. Не будь с нами Юли, мы спали бы в одной. На грани сна нашли бы губы друг друга — и не смогли бы остановить «прощальный» поцелуй, позволили б ему перерасти в страсть настолько острую, пронзающую изнутри, пускающую шипы во все органы; перестающую терзать лишь тогда, когда тяжелое дыхание звучит в унисон, а от влажного жара плоти волнами расходится тянущее, болезненное удовольствие… Но с нами Юля, и это все может подождать. Пока достаточно и имеющегося: его руки́, направленного на звездное небо взора…

***

      Я вернулся домой выжатый как лимон, хотя ничего не делал, и даже мысли — благодаря беседе с Колей — следом не мешали спать. Но сидя на кухне, подпирая голову ладонью да слушая шум воды из-за двери ванной комнаты, я ждал своей очереди принять душ с налившейся свинцом головой, задеревеневшей шеей. Еще и поясницу, кажется, продуло — вообще красота…       Дверь ванной хлопнула, но вода продолжала накручивать цифры на счетчике: Юля все еще мылась, а вышла супруга. Громовой поступью приблизилась, застыла на пороге кухни, руки сплетя под грудью.       — Он что, был с вами? — сердито процедила она сквозь зубы. — Да как тебе вообще мозгов хватило так поступить?! Знакомить Юлю с этим! Оставлять ребенка без присмотра в лесу!..       — Это Юля сказала, что ее оставили?       — Нет, это понятно и без нее; даже идиот догадается, чем вы там занимались! И как не постыдился затаскивать нашу дочь в эти все мерзости!..       Я смотрел на нее с усталой полуулыбкой, висок неизменно подпирая рукой. До близкого знакомства с Колей, до того, как заразился его характером, я бы попытался оправдаться, доказать, что она не права, как сильно ошибается на мой счет, — я же такой хороший, принципиальный, правильный!.. Но зачем мне ее расположение? Невозможно нравиться всем, тем более если человек хочет считать тебя негодяем. Старый-я припомнил бы, как она ненароком знакомила Юлю со всякими дядями, которые ее подвозили или приходили к нам в дом помогать: с интернетом, трубами, мебелью — какой-то сюр… Но более я не испытывал нездоровую потребность укрепить свое эго за счет ошибок других. Тепло и забота любимого человека делают тебя спокойнее, увереннее в завтрашнем дне, самодостаточнее, лучше.       — Хочешь верь, хочешь нет, я бы не оставил Юлю одну — хоть в лесу, хоть в ванне, где она может разбить себе голову или захлебнуться.       Я говорил беззлобно, не ядовито, без издевки, вплетенной в тон. «Я изо всех сил стараюсь быть хорошим отцом — важно это, а не твое обо мне мнение. Пожалуйста, вернись к нашей дочери, не подвергай ее опасности» — вот что это было. Жена поджала губы со спертым вздохом. Искренность в моем голосе ей не хотелось признавать, но она всегда была достаточно умна и смела, чтобы видеть и слышать правду.       Вода в ванной смолкла.       — Мам! Я все! — звонко прокричала Юля.       — Помой хорошенько голову, — уходя, бросила мне супруга через плечо. — Запах дыма в волосы въелся…       Со слабой, но подлинной улыбкой я уставился в потолок вместо звездного неба. На кухне было тесно, в лесу я мог дышать полной грудью. Но зато здесь всегда слышен Юлькин голос. Как помоюсь, расспрошу ее про Пашу. А еще надо суши заказать.