Проект «И»

- Контакт потерян! Исполин упал! - Поле полного уничтожения не установилось! - Связь с пилотом нарушена! Биометрические данные не передаются! Исполин медленно сполз по стенке. Из его глазницы и дырки на противоположной стороне головы хлестала кровь. Внутри контактной капсулы в бессознательном состоянии валялся Семён… Он, тяжело дыша, очнулся на больничной койке в одиночной палате. Потолок этой палаты был ему явно незнаком. Тёмное помещение, расположенное непонятно где. Геннадий сидит за своим столом в своей излюбленной позе - слегка ссутулившись, сложив пальцы в замок и уткнув в этот замок свой нос. Вокруг него разными цветами были подсвечены голограммы столов и сидящих за ними людей. Во главе всего этого комитета сидел старый, но ещё крепкий председатель с визором на глазах. Правление Двадцать Пятого Отдела. Секретная организация, руководящая даже Верховным Советом СССР. - Нечисть появляется спустя пятнадцать лет после События-Два? - Да. - Опасность всегда приходит без спроса. - Отставить старческое нытьё. Всё идёт по плану… Марта и Маргарита тем временем обследовали поле уже завершившейся битвы между Нечистым и Исполином. Победа была за последним, но была она пирровой: требовались замены броневых пластин, восстановление нервных связей и вообще крупный ремонт. Точней, они отдыхали от этого обследования в палатке для персонала. Обследовать было практически нечего: от поля битвы осталась лишь воронка, какие бывают от взрыва Эн-А-Бомбы, разве что поменьше. Марта переключала телевизионные каналы, чтобы хоть как-то отвлечься. То волнение, которая она испытала, следя за Семёном… Она должна была отвлечься от этого. Она к нему так привязалась… Он был для неё уже как младший брат, хотя она знает его всего полтора дня, а провела с ним рядом не более часа в общей сложности. - Сегодня утром в официальной резиденции Генерального Секретаря… К чёрту. Следующий канал. - Что касается участия советских войск в этом инциденте… К чёрту. Следующий. - Они выступают за то, чтобы ввоз войск ГДР в СССР происходил на законном… К чёрту. Следующий. - Столкнувшись с заявлением об атаке инопланетян… Телевизор отключён. - Всё опять переврали… - Марта начала апатично обмахиваться веером - было очень жарко. Маргарита, стоявшая у неё за спиной и готовящая жалкое подобие кофе из растворимого порошка, ответила: - Зато отделу по связям с общественностью предоставлена возможность оправдать свой раздутый бюджет. - То-то они, наверно, обрадовались… - Не думаю. На самом деле все перепуганы до чёртиков. - Конечно… Вновь посмотрим на то самое тёмное помещение неизвестно где. Заседание продолжалось. - Слушайте, Якоренко, а не могли бы вы использовать МОЗГ и Исполинов более эффективно? Ремонт двух таких громадин может разорить целую страну! - Вы, сдаётся нам, подарили нового Исполина своему сыну? - Время, деньги, ресурсы? Сколько вы и ваш сын ещё потратите для собственного удовольствия? - Кроме того, у вас есть и другие обязанности. Вашей основной работой было и остаётся достижение Проекта по Организации Всеобщего Благоденствия. - Как бы то ни было! - Председатель стукнул кулаком по своему столу. - Даже при атаках Нечисти нельзя допускать задержек по осуществлению проекта. Все, кроме председателя, исчезли. Он и Геннадий остались наедине. Тот сказал ему лишь одно предложение: - Якоренко. Назад уже не повернуть. После чего исчез сам, оставив Геннадия наедине с собой. Заседание окончилось. - Знаю… - пробормотал командир в пустоту. - Время, отпущенное человеку, на исходе… Семён тем временем уже мог стоять - благо физических повреждений у него не было - и стоял в больничном коридоре, смотря в окно на внешний мир. Мимо него медсестра везла койку. На ней лежала Раиса. Она как-то бессмысленно глядела в сторону от себя, и Семён проводил её взглядом с непонятным чувством. Он не знал, была то жалость, или что-то ещё… …В Волгоград-Три ехал грузовик с новыми частями доспехов для Исполина. В пассажирской кабине ехали две девушки - Маргарита и Марта, возвращающиеся с обследования поля битвы. В кабине на полную мощность работал вентилятор с охлаждающим элементом. Марта читала какой-то журнал, Маргарита же слушала что-то, что ей сообщали через телефон. - Всегда считала кондиционер величайшим изобретением человека. - Марта с облегчением вздохнула, направив один из выходов, изрыгающих холодный воздух, на себя. - Вот оно - торжество науки! - Семён очнулся, - спокойно сообщила Рита, вешая трубку. - Как он? - Телесных повреждений нет. Есть некоторые нарушения в памяти, но несильные. Только те несколько минут, что были заняты боем, плюс-минус минут двадцать. - Отлично. Я во второй половине дня заеду его забрать. - Ладно… Семён сидел в своём отсеке в больничном крыле и не осознавал хода времени. Мучительно долго тянулись секунды, но часы проходили совершенно незаметно. Как такое могло происходить, Семёну понятно не было, и в суть этого парадокса ему вникать не хотелось. За окном тем временем уже вечерело. Солнце, устав нагревать землю до кипения своим животворным светом, устало проваливалось за горизонт. Семён угрюмо смотрел в окно и сам не знал, о чём ему думать. Небо на западе розовело, а дневное светило казалось тусклым и красным. Красным, как глаза Раисы. Воображение юноши услужливо нарисовало в центре солнца чёрный зрачок, разбавило усталый лик солнца более светлыми и глубокими красками, нарисовало прожилки, лучами расходящиеся от зрачка… Солнце-око уменьшилось и заняло место на лице девушки, чей образ уже стоял в его палате, около окна, и приветливо улыбался. Или нет, не улыбался - Семён не мог представить, как эта девушка улыбается. Улыбка просто не могла ужиться с остальными чертами её лица. На её долю, должно быть, выпадают такие страдания, о которых он даже и не подозревает… Так, стоп. Семёныч. Что-то ты опять разнылся. С чего ты вдруг об этой девушке думаешь? Она тебе нравится? Он не знал. Ему было лишь жаль её, как бывает жалко того, с кем дружишь с раннего детства. Вот! А он её видел секунд пятнадцать в общей сложности. Какая тут может быть жалость?! А как люди вообще жалеют друг друга? Как они сходятся? Влюбляются? А с чего ты взял, что… Но эти рассуждения и внутренние самокопания прервал скрип открывающейся двери. Вошла Марта. - Привет, Семён! Тебя уже выписывают! Ты должен получить жильё в городе. Одевайся пока, вот твоя одежда. - На прикроватную тумбочку легли аккуратно свёрнутые рубашка, куртейка и штаны из того комплекта полувоенной формы, что выдали ему вместе с комбинезоном. - Я отойду, как будешь готов, выходи, пойдём. Семён молча кивнул. Марта вышла из палаты и затворила за собой дверь. Юноша сел на краю матраса и, натягивая штаны, возобновил прерванные самокопания. Ну вот. С чего ты взял, что тебе есть какое-то дело до неё? Ты циничен и равнодушен к чужим бедам. Ты стал чёрствым и хамоватым за девять лет фактически сиротской жизни. С чего такая сентиментальность?! А что? Он увидел, что человеку плохо, и начал жалеть его. Это вроде бы не то что не порицается, это поощряется! А ты можешь ей чем-нибудь помочь?! Красивыми словами, а уж тем более мыслями, без поступков ничего не сделаешь. Упражняться в человечности у себя в уме всякий горазд. А вот действительно что-нибудь сделать - не у всякого выходит. Ничего, решил Семён. Натянув до пояса штаны на резинке и набросив на плечи рубашку, начав застёгивать с самой нижней пуговицы, он решил: как только представится случай, обязательно поможет Раисе. Как-нибудь подбодрит, поговорит по душам, скорее всего, ей это необходимо и даже (может быть!) окажет благотворное влияние. Серьёзно он ей точно не может помочь, ведь он всё-таки не врач и не психолог, но по-человечески помочь он может. Если, конечно, она примет его помощь и его общество… А когда этот случай представится? И представится ли?.. - Сём, ты там скоро? - Да-да, конечно, Марта Ильинична. - Он накинул себе на плечи куртку, даже не вдевая рук в рукава, решительно встал и открыл дверь. Самокопания он отложит до заселения, а там он действительно что-нибудь дельное и придумает. - Ну, вот и хорошо. По магазинам проедемся, не против? Мне просто надо за едой себе заехать. - Ладно. Хоть и дал он себе слово не копаться в себе до того, как заселится, слова этого он не сдержал. Кто она для тебя? Просто ответь на этот вопрос, и станет легче. Он… Он не знал. Что, влюбился? А хотя бы и да. Сейчас и всё время до этого в нём было будто два человека: один его с насмешкой на самодовольной роже, так похожей на лицо отца, допрашивал, второй был замкнутым в себе недотёпой, который отмахивался от него нагловатыми репликами, держа в себе все чувства, желания и мысли, которые или никто не понимал, или все о них вытирали ноги. В детдом он пришёл открытым и раненным в самое сердце смертью матери и предательством отца. Там его физически и морально побили и вот таким, побитым, «тёртым калачом», циничным и равнодушным, хамоватым наглецом видел себя Семён Якоренко, будто всегда таким был. Но тот его внутренний сентименталист и романтик, который каким-то чудом остался жив после девяти лет в казённом доме, иногда проявлял себя. И с появлением Раисы он решил показать себя активнее. Семён-чувствительный усмехнулся про себя: может, да, а может, и нет. Кто знает, может через некоторое время ответ действительно станет утвердительным… И он, как истинный сентименталист и романтик, приложит к этому все усилия. Но это уже говорил не сам Семён-чувствительный, а его внутренние противоборствующие личности… Ой-ёй-ёй, лучше не заходить в такие дебри, а то так и ума лишиться недолго. Эти споры и самокопания внутри уже внутренних проявлений личности Семёна продолжались всю дорогу. Единственный момент, когда он их прервал, был в самом начале, когда они с Мартой ещё не вышли из здания больницы, даже не покинули ещё этаж. Подъехала кабинка лифта, и в ней стоял отец. Лицо его - отца, то есть - тронула тень улыбки, едва заметная: мол, заходите. Но Семён твёрдо и с самодовольной ухмылкой помотал головой. Марта, видимо, не заметила. Всё произошло довольно быстро - отец и сын, несмотря на эмоциональное расстояние, огромной пропастью отделявшее их друг от друга, поняли друг друга с полуслова: Геннадий нажал кнопку, закрывающие двери лифта изнутри, и поехал дальше. Марта же удивлённо похлопала глазами и выразила лицом небольшое раздражение: она не любила ждать, особенно - кабинки лифта. Она поглядела на Семёна - дескать, ты же его сын, может, понимаешь? Тот с всегдашней своей нагловатой улыбочкой картинно пожал плечами - дескать, не понимаю я его, и не спрашивайте, Марта Ильинична. Итак. Отвлекающий момент пройден, можно продолжить. Вот. А во что ты в ней, в Раисе, в полумёртвой девочке, влюбился-то? Что в ней тебе приглянулось? Ведь ни красотой особой не обладает, а духовного её мира ты не видел… Он не знал. Это нельзя объяснить словами. Когда видишь, что человеку плохо, но сам ты ещё не законченный кусок… Кхэм… Скорбного продукта человеческого пищеварения… Ну, вы поняли, сам ты ещё не законченный гад, и хочешь человеку помочь, а не можешь. Тебе его жаль. Ты к нему привязываешься мгновенно. И не можешь порвать эту связь. Не только потому что этот человек без тебя умрет - ты не такой уж и важный в её жизни. Ты просто понимаешь, что стоит тебе разорвать эту связь - и ты опустошён. Тебе больше незачем существовать. Не то чтобы это было поводом для самоубийства, но… Это предательство по отношению к себе и к ней. Так что прекращать это, даже не осведомив Раису - это недостойно его, Семёна - не только того романтика, который самозабвенно рёк эти слова, пока Марта закупалась пищей, а бренная телесная оболочка настоящего Семёна сидела в душном «Запорожце» - но и Семёна-наглеца, и всего Семёна как человека. Если он забудет о ней - если сможет, конечно - то он будет открыто ненавидеть себя. Ведь он бросит человека на произвол судьбы, хотя Раиса об этом даже и не подозревает. Он поступит так же низко, как и его отец поступил с ним. Он не хочет становиться таким же подонком и сволочью, как его батя. Не-е-ет, шалишь, не будет этого! Любой ценой он Раиску вытащит, будет она как нормальный человек! Не это полумёртвое, бедное, забитое существо, которым можно распоряжаться, как пожелаешь, посылать на смерть, когда она и так уже почти мертва, а нормальная, крепкая, здоровая девушка! И она будет улыбаться и смеяться, когда захочет! И он постарается, чтобы ей этого хотелось как можно чаще! Он хищно улыбнулся. Отцовы слова «Любая жертва ради цели» были теперь и его девизом. - Чего лыбишься? - Семён отвлёкся от внутренних дебатов и ощутил своим телом толчок: Марта села в машину. Ещё один толчок - закрылась дверь. Пакет - там, видимо, была еда, но Семёну было плохо видно, да и не хотел он особо вглядываться - лежал на переднем пассажирском сиденье, в то время как Семён для разнообразия сидел сзади. - Трогаюсь! Тихо и будто по-старчески кряхтя, затарахтел мотор «Запорожца», и машина с девушкой и мальчиком поехала к окраине города, к «спальным районам». Те здания под землю не опускались, поэтому могли быть подвержены опасности при нападении какого-нибудь Нечистого. Но совершенно неожиданно для Семёна, уставшего от самокопаний и теперь просто бесцельно глядящего в пустоту, выехала за город, поднялась слегка в гору и остановилась у забетонированной смотровой площадки. С краёв она была огорожена перилами, около этих самых перил стояли скамеечки. Очень удобно. - Ну? Посмотреть город с высоты не хочешь? - Горшкова весело поглядела на Семёна - тот всю дорогу сидел угрюмый и задумчивый, будучи погружённым в самого себя, и Марта хотела развеять мальчонку, чтоб тот совсем не скис. Семён своим обычным апатично-равнодушным взглядом «просканировал» окружающее пространство - прочесал его медленным движением зрачков слева направо - зафиксировал свой взгляд на Марте, вылезающей из машины, немного подумал и кивнул - должно быть, самому себе. Он тоже вылез из машины, встал на бетонную площадку и подошёл к самым перилам. И как тут было удержаться от того, чтобы, словно девятилетний мальчишка, встать на нижнюю перекладину ногами и перегнуться через верхнюю! Заботливая мама в таком случае кричит: «Осторожнее, упадёшь!» Марта едва не последовала этому примеру, но Семён чинно слез с перил и остался стоять «как нормальный человек». Вид стоил нескольких десятков минут - да что там минут! Дней! - и даже того, чтобы притащить допотопный «Фотокор» и снять чёрно-белый снимок на пластинку с серебряным напылением. Ведь вид закатного города - а главное, чувства человека, наблюдающего его - невозможно передать даже сверхсовременными цифровыми камерами с высочайшим разрешением и глубиной цвета, так что пусть уж цвет останется на совести воображения того, кто будет эти фотографии пересматривать и, старчески вздыхая, вспоминать старые добрые времена, когда тот был ещё молод и мог пройтись колесом по влажной от росы траве, а вся жизнь была впереди, и не было ничего плохого, а лишь бесконечное счастье и радость жизни, перемежаемые лишь мелкими невзгодами вроде неработающего игрушечного самолёта или разбитой коленки… Но «Фотокора» ни у Марты, ни тем более у Семёна не было, так что придётся вам, товарищ достопочтенный читатель, довольствоваться жалким словесным описанием, неспособным передать и десятой доли того, что испытывает человек при виде сего пейзажа. А пейзаж действительно захватывал дух. Широкая равнина, расположенная в низовьях былой Волги, ныне превращённую Событием-Два, вызвавшим таяние ледников, в систему крупных озёр и морских заливов. В этой долине и располагался громаднейший город - Волгоград-Три. Правильные изломы улиц. Ровные квадраты кварталов. Постепенно загорающиеся огни на окраинах и в центре. Тем временем солнце уже почти полностью скрылось за горизонтом, и расходящиеся снизу вверх и в стороны лучи, пробивающиеся сквозь подсвеченные с одного бока облака и через желтоватое закатное небо, напоминали о том, что когда-то давно - очень давно, несколько часов назад! - солнце было в зените и нещадно палило старушку-Землю своим излучением. Более того - совсем память стала изменять! - чрезвычайное положение в городе сняли только двадцать минут назад, и Семён с Мартой попали как раз в тот момент, когда небоскрёбы Волгограда-Три начали подниматься из земли. Сами они сверкали отражаемым стёклами и стальными переборками закатным светом солнца, а то, как они поднимались, было похоже на то, как в какой-нибудь сказке из-под земли, по мановению руки, поднимается чудесный замок какого-нибудь волшебного короля… - Да ведь это и есть самая настоящая сказка. Торжество советской науки. Да что там советской! Всё человечество торжествует, глядя на этот город! - Марта мечтательно смотрела вдаль, на небоскрёбы, чьи вершины поднимались всё выше и выше, словно действительно хотели достать до неба. Семён понял, что рассуждал вслух. - Ага, - совсем по-простецки усмехнулся он и посмотрел на Марту. По её щеке катилась скупая слеза. - Вот только кабы дожить до счастливого конца… А вдруг его нет у этой… Сказки? - Последнее слово он с горькой иронией процедил сквозь зубы. - Чего нет? - Конца. То есть Нечисть так и будет нападать, мы - отбивать эти атаки, а простые люди - прятаться по убежищам и тратить кровные деньги на ремонт городской инфраструктуры и оборонных укреплений. И так без конца, чёрт побери! Будто время остановилось, и мы вынуждены вертеться в этой кутерьме, как белка в колесе! - Был такой иностранный фильм, «День Сурка» называется. Там человек попал во временную петлю, правда, она занимала всего один день. Был этот человек форменной сволочью, но несколько десятков тысяч циклов научили его жизни - времени было предостаточно! - и он к собственному удивлению вырвался из временной петли, когда стал порядочным человеком! - Ага. Дожить бы до конца этой временной петли… А то ведь некоторые могут не дожить… - Кто? - Простые люди. Гражданские. Потери среди мирного населения не учитываются. Конечно, можно ведь по радио и телевидению вопить лозунги и публично оплакивать погибших, но разве это вернёт их? Или, например, даже не гражданские… - Он замолчал, проглатывая горький комок в горле. Он не мог не то что произнести - даже подумать! - что с ним произойдёт, если вдруг умрёт Раиса. Он, видимо, уже втрескался по уши - по крайней мере, его внутренний нытик-романтик. Нагловатая его сущность осадила романтика: дескать, вот напридумывал ты себе ангельское личико, ангельский характер, а потом окажется, что она не такая, как ты себе выдумал… Что ты теперь - бросишь её? Нельзя, ты дал клятву о ней заботиться, дал обещание - сделать из неё нормальную, здоровую девушку. Поклялся - не выбросишь, как ненужную игрушку, просто потому что… Это так… По-батькиному. А как тогда?.. Но сформулировать ответ от лица романтика-нытика он не успел: Марта взяла его за руку и повела к машине. Тот не сопротивлялся: его везут оформлять жильё и заселяться, а при такой беспокойной службе как обойдёшься без тихой гавани, где можно отдохнуть, поспать, послушать музыку, поговорить с кем-нибудь по душам… Он сел на заднее сиденье и, откинувшись на подголовник, задремал без сна и мыслей. Мерное подрагивание автомобиля при езде успокаивало и отупляло. Не хотелось ему больше думать… Сейчас главное - хорошенько отдохнуть и, может быть поужинать. А поужинать бы ох как не мешало - и наглец, и нытик с этим соглашались. У всех Семёнов начало сосать под ложечкой. Слабенько так, несильно, но ощутимо: дескать, мы всё понимаем, но чтобы в ближайший час еда была на столе, а через десять минут - у тебя внутри! Машина остановилась перед многоквартирным домом - из тех, что не опускаются под землю в случае опасности. Говорят, когда-то это место было окраиной старого Волгограда - того самого, что советские войска защищали в сорок третьем году. Но этот город затонул и покоится теперь на дне Озёрок Волгоградских, что к западу от Старицы. Ему на смену пришли два новых города - Волгоград-Два, административный комплекс на другом озере, «ниже по течению», и Волгоград-Три, город-крепость. Вот. Машина остановилась, Семён, как истинный пионер - в детдоме была своя пионерская организация и комсомольская ячейка, благо был он не для дефективных детей, из пионерии Семёна вывести не успели, а в комсомол принять забыли - потому что одним прекрасным утром, в воскресенье, поступил срочный звонок от государственных служб и хриплый голос Сергея Дроздова - заместителя его отца на его посту - сказал, чтобы Семёна Якоренко немедленно препроводили к Волгограду-Три, какие уж тут церемонии! - помог Марте с продуктами - пакет был довольно лёгкий, да и ему нетрудно. Взял этот бумажный пакет, взвалил себе на плечо и пошёл с ней на двенадцатый этаж. В это время сама Марта с кем-то разговаривала по телефону. Ей, как работнице государственной организации, выдавался и мобильный телефон - новейшая разработка советского института дальней связи. - Рит? Я тут подумала, может, Сёма у меня поживёт? А то ему одному целую квартиру выделяют, ему плохо будет… У меня и комнаты свободные имеются. Документы уже оформила, так что… Рита - видимо, это была Маргарита Кузнецова - что-то проговорила, но Семён не услышал, что именно. - Ты что? Да не волнуйся, я не собираюсь… - Марта понизила голос. - …Заигрывать с ним. Тут Рита заорала так, что Горшковой пришлось отнять от уха трубку: - КОНЕЧНО, НЕ СОБИРАЕШЬСЯ! ДУМАЙ, ЧТО НЕСЁШЬ! - Ладно, Рит, пока. - Она сбросила звонок и обратилась к Семёну, угрюмо шедшему за ней с пакетом на плече. - Слыхал? Батька твой совсем не хочет тобой заниматься… - Как мы и предполагали, - с угрюмой ухмылкой хохотнул мальчик. - Ну вот. Он назначил опекуном меня. И ещё подселил тебя ко мне в квартиру. Заживём! - Ага. Ну, что ж. При такой работе просто необходимо иметь тихую пристань. Надеюсь, я её обрету… - Ага! - Марта подмигнула с самым заговорщическим видом. Неясно было, она прикалывается или действительно её квартира станет тихой пристанью для Семёна. Семён слышал весь разговор Марты с Ритой, от слова до слова. Он привычным образом «просканировал» Марту, стоящую перед ним. Не знаю, как вам, а ему она как… Кхэм… Партнёр… Ну, вы поняли… Короче, не импонировала она ему по понятным причинам. Но она действительно, должно быть, была одной из первых красавиц города и разбивала сердца многих молодых парней. Ей было тридцать, и годы не успели сделать её сгорбленной, дряхлой и уродливой и телом, и душой старухой. Душа её была молода, под стать телесной оболочке. Эту и духовную, и материальную красоту Семён ценил, но прельщаться ей не собирался. На сей момент она была одета в чёрную блузу, джинсы и форменную красную куртку до пояса, которую, видимо, почти никогда не застёгивала. На шее болтался серебряный амулет в виде греческого креста. - Заходи! - Она открыла дверь. За порогом приветливым светом лампы накаливания сиял островок спокойной и мирной жизни, которой ему так недоставало. В детдоме же как? Волчьи законы. Издевательства. Драки. Наказания. Никакой заботы о воспитанниках. Пьющие вожатые и воспитатели, просыхающие только на время государственных проверок. Серые, заросшие вековой пылью и плесенью спальные комнаты, напоминающие военные казармы или государственную тюрьму. Сырость. Холод. Голод. Скудная пища, от которой блевать хотелось. Воспитатель - он же учитель - по всем предметам, беспробудно тупой, но зато придирающийся буквально ко всему: «Якоренко, чего нагнулся? Марш к стенке!» Избиения резиновыми палками каждый вечер - за все проступки, которые Его Злобейшество - так он называл про себя надзирателя - соизволил заметить. И так каждый день. Из месяца в месяц, из года в год… Марта не казалась ему деспотичной и беспробудно тупой, как надзиратель в том крыле детдома, где он прожил - точней, убил - девять лет своей жизни. Она показалась ему весёлой, доброй и заботливой девушкой, в которой внезапно пробудились жалость и материнские инстинкты. Так что и жизнь с ней под одной крышей, скорей всего, будет много лучше, чем сырые и пыльные годы в детдоме. - Чего на пороге топчешься? Заходи, располагайся! - Она уже вошла внутрь и, судя по шуму, начала переодеваться. - Только в гостиную не заходи, я переодеваюсь. - Ладно. - Он вошёл внутрь квартиры и закрыл за собой дверь. Он осмотрелся. Тёмный коридор с шкафчиками - видимо, для верхней одежды и обуви. Темнота, но несильная - лампочка в коридоре не предусматривалась, а свет проникал из гостиной. Наконец, Горшкова вышла к нему в домашней одежде - короткие джинсовые шорты, больше похожие на трусы, и кислотно-жёлтая майка до пояса. Волосы она заплела в хвост, чтобы не мешались. - Ну? Как тебе? - Пока - очень неплохо. Спасибо, что приютили меня. - Фразы он произносил картинно-дежурно, но на самом деле испытывал благодарность. - Да ничего. Теперь это и твой дом тоже. - Отлично. Я могу пройти? - Ага. Только ботинки сними, мы тут босиком ходим. Все твои вещи уже в твоей комнате. Поужинаем, а там и обоснуешься. Только по вечерам не шуми, я спать ложусь рано. - О’кей. Я вроде бы ночной человек, но… - Он, покряхтывая, начал снимать ботинки. Наконец, снял, подобрал пакет и вместе с Мартой прошёл в гостиную. - Я уважаю чужие предпочтения. Когда ложитесь? - Да часов в одиннадцать. - Хм? - Семён картинно поднял брови. - Я тоже. Разве ж это рано? - Так я на Ритку ориентируюсь. Она часа в три ночи засыпает. Работает до посинения. Говорит, выспится в гробу… - А-а-а-а. Ну, о вкусах не спорят, а сразу глотки режут… - Он хищно ухмыльнулся. Марта хихикнула, оценив шутку. Гостиная, совмещённая с кухней, была довольно просторной. По углам стояли два холодильника, в центре стол и три стула. С одной стороны - вход во вторую комнату, с другой - уборная и ванная. - Эта якорная стоянка как раз для меня. - А откуда морская терминология? - Она улыбнулась ещё шире. - Что, «Остров Сокровищ» цитировать - уголовное преступление? - А-а-а-а. Ясно. Продукты в холодильник не клади, так есть будем. Он заглянул в пакет. Там лежала коробка чайных пакетиков, полуфабрикатные замороженные котлеты для разогрева на сковородке, банка растворимого кофе и четыре банки пива. - Пивко куда? - А? - Она отвернулась от раковины - видимо, собралась помыть руки. - Никуда. Пить буду. Сам будешь? - Нет уж, увольте. Я себе лучше чайку сварганю. - Ага. Я сейчас руки помою, ты пока чайник поставь на плиту. Вода налита. Котлеты разогреть сумеешь? - А что? - Ну, раз это наш общий дом, то и обязанности делим поровну. - Её было плохо слышно из-за шума льющейся из крана воды. - Отлично. А так - да. На кухне дежурил бессменно на протяжении двух лет. Стряпню мою хвалили и добавки просили. Даже персонал. Чуть нашего повара не уволили. Меня работать зазывали на его пост, когда выпущусь из детдома, но я заранее отказался - музыку люблю больше, чем стряпать. - Молодец. Он подошёл к плите, взял упаковку замороженных котлет, поставил на одну конфорку старомодный чайник со свистком на носике, который он взвесил в руке и понял, что воды достаточно, греть можно, на другую - небольшую квадратную сковородку. - Марта Ильинична? - А? Можно просто Марта. - Масло есть растительное? - Тебе зачем? - Если на масле котлеты разогреть - вкуснее получится. - А! Есть. Возьми в холодильнике. - Она села на диван и, видимо, собравшись включать маленький телевизор, завертела в руках пульт, но передумала и положила пульт обратно. - В каком? - В зелёном. - Угу. - Зелёный холодильник был разделён на три вертикальные секции, выдвигавшиеся из основной коробки холодильника. Семён вытащил одну секцию, вторую, третью… Все эти секции сверху донизу были заполнены шеренгами банок пива. Находились, правда, небольшие пробелы для банки тушёнки или бутылки подсолнечного масла. Семён нашёл один такой перерыв, взял бутылку. Она была заполнена под завязку, не открывалась с момента покупки. Ей, бутылке этой, оставалось едва ли дня три-четыре до выхода последних сроков годности масла, плескавшегося в ней. Семён вздохнул и, схватив бутылку поперёк «тела», понёс к плите. - Холодильник-то закрой! - Сейчас, налью и закрою. - Он плеснул в сковородку немного масла так, чтобы образовалась тонкая плёнка этой жидкости, зажёг обе конфорки - под чайником и под сковородкой. Вскоре масло разогрелось, и Семён аккуратно положил в пузырящееся масло две котлеты. - Марта, вам сколько? - Давай на «ты». - Так сколько тебе? - Давай одну. - Угу. - Он кивнул и положил третью котлету. Потом понёс масло обратно, поставил его в тот промежуток, где оно стояло до его вмешательства, и закрыл холодильник. Вскоре чайник требовательно засвистел, показывая, что вода закипела. Да и котлеты пришло время переворачивать. - Чего-нибудь к котлетам есть? - Лапша есть. - А где? - Перед тобой в нижнем ящике. - Угу. - Он открыл верхний ящик, выудил оттуда две миски - там стояли столовые приборы и мелкая посуда. Налил туда горячей воды из чайника, залез в нижний ящик, нашёл там обещанную Мартой пачку лапши, разломил эту упаковку надвое, затем распаковал и ловким движением фокусника вытряхнул содержимое половинок упаковки в миски так, что ничего не рассыпалось и не расплескалось. Обе конфорки были выключены, котлеты находились в надлежащем виде. Немного помешать лапшу, положить туда котлеты - и будет прекрасный супчик. И ложки из верхнего ящика положить, а то как же его есть? - Кушать подано. - Семён взял две миски с «супом» и поставил на стол. Марта заинтересованно потянула носом запах и удовлетворённо ухмыльнулась. - Пахнет аппетитно. - А ты поешь, убедишься. Она села за стол, зачерпнула ложкой немного «супа», подула и проглотила. - М-м-м! Вкуснятина! - Я же говорил! - Он горделиво ухмыльнулся. - Садись, ешь своё творение. - М-да. Сейчас, кое-чего возьму и приду. Где моя комната? - Там. Напротив уборной. - Хорошо. - Он пошёл в указанном направлении, нащупал выключатель и осмотрел свою комнату. Небогато, но добротно. Раскладушка в углу, платяной шкаф небольшого размера, ковёр на полу, стол у окна, на кровати - холщовая сумка с его аккуратно свёрнутым и доставленным в целости скарбом. Он быстро разобрал эту сумку: футляр со скрипкой - через ремешок на вешалку в шкаф, музыкальный плеер - себе в карман штанов камуфляжной расцветки, сумку для учебников - тоже в шкаф, учебный ноутбук класса «Собеседник» - на стол, а кружку… Он невольно задержался с ней - нахлынули воспоминания. Эту кружку подарила ему мама. - Вот, Семён. Тебе уже четыре года. Пора тебе иметь свои собственные столовые приборы. Вот и первая твоя кружка. Нравится она тебе? - Да! Очень! - Кружка действительно была красивая: ровные края, слегка закругляющиеся книзу, правильный изгиб ручки, напоминающий золотую спираль, чистая белая глазурь, покрытая тоненьким-тоненьким слоем прозрачного лака… Никаких роскошеств, потому и красиво. Ему очень нравилась эта кружка всю его жизнь. После смерти матери она стала единственным напоминанием о ней и своего рода талисманом удачи. Он берёг кружку, а кружка берегла его. С тех пор, как он начал пить из этой кружки, он перестал разбивать в кровь колени и локти, учёба пошла в гору… Конечно, Его Злобейшеству и прочим обидчикам на защитное поле кружки было наплевать, но… Так то крупные невзгоды, а от мелких кружка действительно помогала. - Сём? Ты скоро там? - А! Сейчас. - Он прижал кружку к груди и побежал в гостиную. Налил в неё кипятка, уже успевшего остыть до приемлемой температуры, закинул туда два пакетика чёрного чая - он любил покрепче. Быстро уничтожил порцию «супа» - и не без удовольствия! - и принялся за чай. В этой кружке у чая был особый вкус. Привкус старой, доброй жизни, когда можно было прижаться к маме и рассказать ей обо всех проблемах или радостях. И отец, хоть и был строг, но был и добр, и проводил с тобой много времени, когда не был в командировках. Он мастерил с тобой человечков из желудей, запускал воздушных змеев и радовался сам, словно ему самому сейчас четыре года… Но те времена уже не вернуть. - Чего раскис? - Марта тоже избавилась от лишней нагрузки на миски и теперь серьёзно нацелилась на банку пивка. - Да так. Воспоминания о прошлом. - Не киснуть! - Она перегнулась через стол и потрепала его по голове. Тот невольно улыбнулся. Никогда он не почувствует той любви и родственных ощущений к Марте, какую чувствуют к матерям, но относиться к ней по-доброму и помогать ей по дому он будет обязательно. Хотя бы из элементарной вежливости. Он всё-таки мужчина, хоть и очень молодой. - Я, с вашего позволения, пойду приму вечернее омовение. - Да. У меня и ванная есть. Сходи, изволь. А я после тебя. Тот кивком головы изобразил лёгкий поклон, встал, направился было к уборной, но обернулся и, хитро прищурив глаз, спросил: - Кто готовит?.. - Тот не моет! - ответила Марта, взяла посуду и направилась к раковине. - Кружку мою не трогай, пожалуйста. Она мне очень дорога. - Ладно. От меня не убудет. - Спасибо. - Семён вновь изобразил поклон кивком головы и направился в санузел. Там он разделся догола, почистил зубы и собрался было залезть в ванну, как застыл в шоке: из ванны вылезал пингвин. Самый обыкновенный пингвин с чёрной спиной и боками, белой грудкой и брюшком и красным хохолком на голове. Тот отряхнулся, словно собака, поглядел на Семёна своими умными глазами и вразвалочку пошёл в гостиную. Семён, забыв о том, что на нём нет ничего, что могло бы прикрыть его наготу, метнулся за ним. Он застыл на пороге с квадратными от удивления и испуга глазами. Пингвин тем временем дошёл до другого холодильника, имевшего белый цвет, открыл люк внизу и устроился там, потом закрыл этот самый люк. - Марта! Там… У тебя… В туалете! Пингвин! Сама Марта сидела за столом и не без удовольствия наслаждалась древнейшим напитком, произведённым человеком. Миски тем временем просто лежали в раковине - похоже, Марта и не думала их мыть. - А! Пин Пиныч? Так он у меня живёт. Продукт генетических экспериментов. Умнющий - страсть. - Она сделала глоток прямо из банки и посмотрела на Семёна. - Ты бы хоть прикрылся. Богатырь… Тот совсем не по-мужски взвизгнул и метнулся обратно в санузел - мыться и одеваться обратно. Наконец, смыв с себя пот и пыль, накопившуюся на его коже за долгий день, он пожелал Марте спокойного сна и удалился в свою комнату - спать ему хотелось довольно сильно. Под тёплым душем он разомлел, да и от самокопаний он устал, так что сейчас оптимальным решением будет провалиться в крепкий и здоровый сон без сновидений… Сновидения, тем не менее, были. И реалистичные. Настолько реалистичные, что Семён поначалу думал, что всё это происходило на самом деле. Он «проснулся» на раскладушке в квартире Марты. Самой Марты не было видно нигде - видимо, вызвали на работу. За окном разгорался рассвет, было часов пять утра, не позже. При этом Семён чувствовал себя бодрым и выспавшимся и встал совершенно по своей инициативе. Он оделся, заправил кровать и направился на кухню. В горле он ощутил неприятную сухость и зуд, какие бывают обычно после сна. Совершенно закономерно он заключил, что было бы неплохо выпить чайку. Кружка его стояла рядом с раковиной и отражала своим боком лучи восходящего солнца, словно прося обратить внимание на себя. Семён вскипятил чайник, налил кипяток в свою ненаглядную кружку и, нашарив завалявшийся в ящике чайный пакетик - жаль, не было второго! - обмакнул его в горячую воду. В прозрачной воде появились бурые завихрения. Сначала слабые, потом всё сильнее и ярче. Мальчик поболтал пакетиком в воде, чтобы чайное вещество равномерно распределилось по кипятку. Когда же он счёл концентрацию достаточной, он вытащил мокрую сумочку с листьями из кружки и выкинул её. Саму кружку он бережно поднёс к губам и сделал первый глоток. О, да. Хоть чай и был слаб, но был он и необыкновенно вкусен. Надо научиться ценить чай некрепкой заварки. Крепость и горечь лишь убивают тонкие фруктовые и цветочные нотки… Он подошёл к подоконнику и продолжил пить напиток богов там. Он смотрел в окно, а солнце будто и не думало подниматься из-за горизонта. Словно время остановилось… Наконец кружка была опустошена. Мальчик поставил её на подоконник, повернулся к двери и, отойдя, сел на стул. Неожиданно позади себя он услышал звук двойного удара, как если бы две вещи одновременно - или почти одновременно - приземлились на пол. Так мог топнуть только человек, спрыгнувший с подоконника. Но в квартире никого не было, а подоконник был пуст, за исключением лишь его кружки… Он встал, обернулся и обомлел. Его пятая точка едва не поздоровалась с паркетом. И было отчего: кружки не было. Зато перед ним стояла девушка примерно его возраста. Ничего необычного в ней не было, за исключением лишь трёх вещей. Первое: как она сюда попала? Второе: почему исчезла кружка? Третье: её внешний вид. Она была насквозь белая. Единственными пятнами иного цвета были лишь тени и её ослепительно голубые глаза. Кожа её была бледная, даже с небольшим, едва заметным глазу синим отливом. Волосы тоже белые. Блузка, юбка, туфли тоже белые… И белый этот явно не был живым. Казалось, она была отлита из фарфора, но не расписана. Она шагнула к Семёну, и это поразило его ещё больше: каким-то непостижимым образом она была одновременно живой и неживой одновременно. - Т-т-т-ты к… к… кто? - едва смог спросить он. - Это же я! Твоя кружка! Семён, разве не узнаёшь? И вправду. Своими формами, конечно, девушка кружку мало напоминала, но завиток волос, выгнутый в виде правильной логарифмической спирали и белоснежная кожа - и не только кожа! - так похожие на глазурованный фарфор действительно указывали на её родство с Семёновой кружкой. Ему даже показалось, что видит тоненький-тоненький слой прозрачного лака на поверхности её кожи и одежды. - З-з-зачем? - Он едва взял себя в руки и начал мыслить логически. Она улыбнулась. - Ты хочешь знать. И хочешь знать очень многое. Я тебе могу рассказать правду о чём угодно. Если не доверяешь мне, то знай: информацию мою вполне можно проверить. Так что можешь доверять мне полностью и свободно. - А я сплю? - А разве нет? Ты спишь, Семён. Только в твоих снах я могу принимать форму человека. - Ладно. - Он сел на стул и погрузился в раздумья. Что бы такое спросить? Как там Раиса? Почему его бросил отец? Из-за чего она вообще здесь? Совершенно неожиданно для самого себя он поднялся и спросил: - Как прошёл бой с Третьим Нечистым? - Это был преждевременный выбор. К тому же сделанный не Семёном. Его аватара - снобличие, как он обычно называл персонажа, от лица которого мы смотрим сны - что-то слишком много себе позволяет. - Нечисть? - Девушка-кружка усмехнулась. - Прекрасный выбор. - Она откинула прядку волос, так напоминающую ручку кружки, чуть назад, чтобы не мешалась. - Вот только за любую информацию необходимо платить… Семёну стало не по себе. Понятно, что ситуация сверхъестественная. Раз уж речь зашла о плате, то, скорее всего, она заберёт у него что-нибудь важное. Как в сказке. Девица, отдай косу, да красоту, да глазки свои… На худой конец, душу заберёт. А что, если она - и есть самый главный Нечистый? Дьявол, то бишь? Не-е-ет. Иначе бы она не защищала его всё это время, пусть и в обличье кружки. Она подошла к нему, прижалась к его груди, обвила руками шею юноши и совершенно неожиданно для Семёна поцеловала его. В его жизни это был первый поцелуй. Имеется в виду, конечно же, серьёзный поцелуй с существом противоположного пола, вы, надеюсь, прекрасно понимаете, о чём я. Ощущения у Семёна были крайне неоднозначные. Насчёт ситуации у него были следующие измышления: попытаться вырваться или так и остаться, но ни по одному из них он не пришёл к окончательному выводу. Насчёт же самого действа… Знаете, какой вкус у, собственно, кружки? Такое, знаете ли, отсутствие вкуса, сопровождаемое приятным холодком и просто тактильными ощущениями того, что язык во что-то упирается. Вот примерно это и чувствовал Семён. Приятный холодок и одновременно с этим тепло. Сама же девушка-кружка, казалось, совершенно не смущалась, не тормозила, действовала умело и с расстановкой и вообще вела себя так, будто именно так и должно быть. Внезапно в его голову ударила мысль: а как же Раиса? Он же… Но рассудительно осадил себя: во-первых, это сон. Во-вторых, Раиса ничего о его к ней заочной привязанности не знает. А в-третьих, в будущем ему неоднократно пригодится умение целоваться, так что хвала богам за реалистичность происходящего - он может познать ощущения и движения в точности. Когда Семён подумал, что она отстраняется от него и собирается, закончив, наконец-то изложить ответ на вопрос, который он ей задал - тем более, что за время… Кхэм… ожидания он уже успел заинтересоваться в ответе на этот вопрос - она пустила в ход свой язык. Семён не знал, как на это реагировать. Но каким-то потаённым чувством - кажется, эта вещь называется в серьёзных книгах «интуицией», а на простом, детдомовском языке - «чуйкой» - уловил: действовать нужно так же, как и она. Он тоже запустил язык в её рот. Она подхватила это его движение, и… Ни Семён - ни тем более я - не знаем, сколько это длилось по времени - во время подобных процессов субъективное восприятие времени очень неоднозначно - на себе не проверял, но знаю - а чтобы мерить время во сне, необходимо быть или полновластным хозяином своих снов, коим Якоренко-младший, как уже понятно, не был, или безумцем, обречённым на непременную неудачу. Но любое событие однажды кончается, и девушка-кружка с удовлетворённым вздохом отстранилась от раскрасневшегося Семёна. Тот секунд пять пребывал в ступоре, но неожиданно для себя быстро пришёл в себя и услышал бархатный голос своей «партнёрши»: - Неплохо платишь, дорогой друг. Пригодится потом. Не благодари. А теперь получай ответ на свой вопрос - я слово держу. Семён вновь сел на стул. Не сам - она усадила его. Перед его глазами начали разворачиваться картины, связанные с боем. Начнём с того, что в тот момент, когда Третий Нечистый закончил всаживать в череп Исполина свои энергетические снаряды, и воин сполз по стене, истекая кровью, происходило две вещи. Во-первых, Семён оставался в сознании. Во-вторых, обломился кабель питания. А внутренних батарей Исполина хватало максимум на пять минут работы - на такого громадного робота больших батарей не повесишь, но и те не были заряжены… Нечистый посчитал, что с обидчиком покончено, поморгал своими костяными глазами на прощанье и направился дальше топтать город и пробиваться в Бункер - его взрывы из глаз пробивали асфальт и броневые плиты, защищающие подземный комплекс, но боевая мощь этих взрывов была невелика, так что ему пришлось бы трудиться ещё долго… Внезапно Исполин взвыл ещё громче - на этот раз не как израненный зверь, который вот-вот умрёт, а как израненный зверь, который готов биться до последней капли крови. С оглушительным и противнейшим треском встали на место и срослись кости поломанной левой руки, но Семён этого не почувствовал. Шлем с головы робота упал, обнажив тёмную, будто в полосатых разводах, кожу лба, на котором не было никакого намёка на рог. Он быстро восстановил и повреждения головы - отрастил глаз, восстановил утраченные нервные связи и зарастил переломы - юноша не почувствовал и этого. Новообразованным глазом он будто уставился на Семёна - конечно, внутрь контактной капсулы Исполин не мог заглянуть физически, но мальчик почувствовал на себе его взгляд и даже ясно увидел его - громадный, в прожилках кровеносных сосудов, с зелёной радужкой и тремя отверстиями зрачков. Ему стало до жути не по себе - и тому Семёну, что сидел в капсуле, и тому Семёну, что наблюдал за всем этим - хотя они были наполовину тождественны. Наполовину - потому что Семён-наблюдатель мог слышать и видеть то, что происходило на «капитанском мостике». Там царило странное возбуждение. Никто не знал, что творится, и только Маргарита Кузнецова подозревала: недокументированная возможность Исполинов - так называемый режим «зверя», или амок, когда они полностью выходят из-под внешнего контроля и способны что-либо делать без притока внешней энергии. Этот амок, видимо, выходил за пределы даже расчётных недокументированных возможностей, что поразило даже Кузнецову и Марту, которая тоже была осведомлена об амоке: Исполин встал, без посторонней помощи пошёл к Нечистому, выбирающему более удобное для разгрома местечко и начал во время движения совершать едва заметные покачивания, приводящие к созданию дрожания воздуха… - Он установил ППУ! - Амок вышел за пределы возможного… Да и мальчик сам - просто уникум. Раисе понадобилось больше полугода на полную синхронизацию с Исполином-Ноль-Ноль, а этот сел - и сразу в бой. Будто прямо в контактной капсуле и родился… ППУ. Или Поле Полного Уничтожения. Именно им и был тот невидимый барьер, от которого отражались снаряды и удары, направленные в сторону Нечистого. По некоторым сведениям, все Нечистые - а их ожидалось, конечно же, гораздо больше, чем один - обладали Полем Полного Уничтожения. Здраво рассудив, что клин клином вышибают, а значит, ППУ можно уничтожить только другим - и, желательно, более сильным - ППУ, МОЗГ начали строить уникальные боевые машины - Исполинов, способных генерировать его. Но создание Поля происходило или во время глубокой ментальной концентрации пилота, которой Семён, к сожалению, не достиг по причине неопытности в таком деле и малой степени синхронизации - восемьдесят девять с половиной всё-таки не сто! - или, как сейчас, возникало при амоке… Сейчас он направлялся прямо к Цели. Громила цвета тины снова моргнул своими костяными буркалами - теперь, видимо, в недоумении - и двинул рукой, будто отгораживаясь от обидчика невидимым щитом. Щит вскоре стал видимым - снова проявились неровные желтоватые восьмиугольники, светящиеся в темноте вечернего города и вложенные один в другой. Он убрал руку и двинул головой, будто нагло зовя Исполина на поединок, который последний заведомо проиграет. Как он думал. Исполин приник к этому щиту, вцепился в него пальцами и в буквальном смысле начал рвать его. Да-да. Рвать. Будто это было не сильное, твёрдое на ощупь и ничего не пропускающее Поле Полного Уничтожения, а мыльная плёнка. Сравнение с мыльной плёнкой подтверждалось ещё и тем, что переливы восьмиугольников на рвущемся щите напоминали радужные переливы на поверхности мыльного пузыря… Семён был в сознании, но не принимал никакого участия в действии. Словно он сейчас не внутри обезумевшего Исполина, а где-то далеко, на «капитанском мостике», например… Наконец, проделав значительных размеров прореху в защите Нечистого, Исполин пролез в сотворённую им дыру и вскинул правую руку к левому плечу. Из пластины, возвышающейся над этим плечом, выползла ручка, сильно напоминающая рукоятку обыкновенной финки. Только то была не простая финка. Дело было не только в громадных размерах - под стать самому Исполину - но и в принципе действия. Это был так называемый прогрессивный нож. Его лезвие дрожало на ультравысоких частотах, так что при правильном применении могло резать даже алмаз, раздвигая его молекулы и атомы, разрывая химические связи. В общем, принцип действия напоминал вибрационную пилу, только в больших масштабах и более тонких воздействиях. Для чего, собственно, был нужен прогрессивный нож? Дело в том, что Нечистого можно было бить по мордасам сколько душе угодно, только это его не убьёт, пока цело его ядро. В случае Третьего Нечистого оно располагалось в солнечном сплетении и было представлено красным шаром в круге из костей. Оно представляло из себя… Эм-м… В общем, непонятно было даже самым посвящённым, что оно из себя представляло, но было оно очень твёрдым, и разрушить его мог только прогрессивный нож. Ну, или прогрессивные пули из особого - тоже громадного - автомата, колеблющиеся в воздухе. Но об этом позднее. Так вот. Исполин взял в руку нож и начал методично всаживать его в ядро Нечистому. Тот, несмотря на отсутствие рта на обеих головах, взревел, как раненый медведь, весь надулся, закрыв собой Исполина. Тот не растерялся, нащупал уже крошащееся, но всё ещё целое ядро и всадил в него нож по рукоятку. Послышался звон разбитого стекла, вскоре заглушённый страшным взрывом - это умер Нечистый. Исполина отбросило в сторону - тот защитился своим ППУ и отпрыгнул назад, поэтому его взрыв не повредил. От места безвременной, но долгожданной смерти великана-лягушки поднимался дымный и пламенный столб в виде знакомой правильной крестообразной фигуры… Исполин опустил голову. Семёну изнутри показалось, что тот с облегчением и радостной гордостью то ли вздохнул, то ли хохотнул - причём голос был женский, но Семён списал это на полное непонимание происходящего - мало ли что в такой кутерьме можно подумать! - и упал ничком. Тут Семён в капсуле отключился окончательно, а Семён-наблюдатель очнулся от видения. - Ну как? Удовлетворён? - Д-да. Спасибо. - Захочешь ещё что-нибудь узнать - приходи ко мне. Я узнаю, если что-нибудь хочешь узнать, и приду. Семён встал со стула - у него потемнело в глазах и зашумело в голове. Такое с ним часто случалось, как, наверно, и со всяким подростком. Это давало ему повод шутить над собой и несоответствием возраста и тела. Но на сей раз потемнение в глазах и неприятный звон в ушах, исчезнув, сменились не гостиной с девушкой-кружкой, склонившейся над ним, а потолком в его комнате. Он проснулся на самом деле.